not like this

— Хэй, Чан, что это? — невыносимо громкий голос Чанбина разносится по пустому общежитию. — Что «это»? — отвечает Чан с кухни. Он готовит тот же рис и курицу, которые жуёт в больших количествах каждый раз, когда ходит в спортзал. — Файл на твоём компьютере под названием «финансовый отчёт». Очевидно, что это не финансовый отчёт, так что это? — Э-э, — еда Чана остаётся брошенной, когда он срывается со своего места в сторону сидящего на диване Чанбина и захлопывает свой ноутбук. — Ничего такого, просто скучный проект, над которым я сейчас работаю. Это очевидная ложь, причём не особо хорошая, потому что Чанбин сразу понимает абсолютно всё и не стесняется оповестить об этом в своей самой мягкой манере: — Хуета. — Нет, не хуета. И не матерись, у Чонина сегодня выходной, он может тебя услышать. — Во-первых, Чонин — взрослый парень, который матерится не меньше меня. К слову, когда он был подростком, Минхо в тайне от тебя научил его парочке матерных слов, потому что знал, что ты будешь орать. Так что я не самая большая твоя проблема. Плюс, он перестал быть невинным с тех пор, как ты свозил нас в Австралию, где он узнал о слове «вагина». А во-вторых, Сынмин и Чонин ушли с самого утра и сообщили, что их не будет весь день. И не спрашивай, куда они пошли, я не знаю. И в-третьих, я не забираю свои слова назад, ты что-то скрываешь. — Хорошо-хорошо, матерись сколько хочешь. Но я не лгу. — О, да ладно, Чан. Я вынудил Сынмина признаться, что он жульничает каждый раз, когда играет с Феликсом. Так что, что бы ты там ни скрывал, я это узнаю. — Ох, блять. Хорошо, это песня. — Песня? Чан, мы буквально музыканты, с чего бы тебе скрывать, что ты пишешь песню. Я могу послушать? — Нет, она не моя. Её написал Джисон, но она слишком личная, чтобы все слушали. — Что может быть такого слишком личным для Джисона? Он даже не может скрыть секреты, от которых буквально зависит его жизнь. Как-то во сне он проболтался Феликсу, что собирается дарить на день рождения. У этого парня мозг даже бессознательно не может скрывать что-либо. — Я, если честно, не знаю, о чём он писал. Знаю только то, что это о прошлых отношениях или не разделенной любви, или что-то такое. Честно, не имею ни малейшего понятия. Слова песни довольно странные, по ним абсолютно ничего не понять, так что я даже не уверен, что он вообще пытался написать о каких-то отношениях. — Какие строки сбивают с толку? Может я смогу понять? — Я не совсем помню, что там было, но постоянно писал одну строчку снова и снова. Что-то вроде «не таким способом» или… нет, не это. Там было что-то типа… — «Не так». — Да, именно! А что? Тебе это о чём-то говорит? — Ага, то, что Джисон тоже влюблен в Минхо. — Стоп, что?

***

— Привет, ребят! — Сынмин, Чонин, вы вернулись. Наконец-то, — Чанбин шагает ко входной двери и прикладывает свою ладошку ко рту, понижая голос, прежде чем продолжить говорить: — Вы принесли, что я просил? — Почему ты спрашиваешь так, словно отправил нас на секретную миссию? Ты буквально попросил пару бутылок соджу. И да, мы принесли, — Сынмин ставит пакет, предположительно наполненный доверху бутылками соджу, на ближайшую кухонную столешницу и усаживается на диван в гостиной. — Потому что это миссия, Сынмин. Очень важная. Эй, все! Выходите в гостиную, у нас есть кое-что, что нужно обсудить! — Боже, Чанбин, зачем орать? Все, кроме Минхо, уже здесь, — Феликс прав. Парни смотрели фильм, когда младшие вернулись в общежитие. И только Минхо отказался смотреть с ними. — Минхо! Тащи свой зад сюда! — Я пришлю тебе счет на почту за мои лекарства для ушей, которые явно скоро оглохнут от твоих воплей. Только Сынмину может сойти с рук подобная шутка. Если бы её сказал кто-то другой, особенно Чан, он бы тут же воспользовался случаем, чтобы непрерывно высмеивать его за поведение старика. К счастью, это сказал Сынмин, а все остальные сочли это смешным, поэтому больше никаких отвлеченных комментариев не последовало. Тем временем Минхо выходит из своей комнаты и садится на пол в гостиной, как можно дальше от Джисона, чтобы не вызвать подозрений. — Класс, мы все здесь. Не мог бы ты теперь рассказать, с какого черта ты отвлекаешь нас от фильма? — в словах Хёнджина нет и намёка на огорчение, но, тем не менее, его слова подгоняют Чанбина перейти к делу. — Мы будем играть в правду или действие. — Чего? Сегодня вторник, и мы все слишком трезвые. С чего бы нам играть в неё? — Чёткое замечание. Каждый выпьет по рюмке или две, а потом мы начнём игру. Чанбин поступает, как и говорит, за ним повторяют Феликс, Хенджин и Чан. Джисон, Минхо, Сынмин и Чонин же находят предложение Со слишком подозрительным. До тех пор, пока Чанбин не наливает им по рюмке алкоголя и чуть ли не вынуждает выпить. — Отлично, теперь всё готово. Давайте играть. — Окей, как насчет того, что ты начнёшь? Очевидно, ты больше всех в этом заинтересован. Правда или действие? — Не-не, как бы я ни любил эту игру, я не буду начинать, — отвечает Чанбин, блуждая по гостиной, словно у него нет никакого занятия, пока не останавливается позади Джисона. — Если мне не изменяет память, мы остановились посреди игры. — Что? — Джисон потеет. Господи, неужели мы возвращаемся к тому блядскому заданию? — Как насчёт того, чтобы начать сначала? Никто никогда не продолжает прошлые действия, — хвала небесам, что Феликс замечает, насколько Джисону некомфортно. — Да ладно тебе, Феликс. Давайте просто продолжим с того, где остановились. Джисон и Минхо, в шкаф. Блять. Решительный Чанбин — не тот, кого можно переубедить. — Знаешь что? Я просто выпью свою штрафную рюмку соджу. Я никуда не пойду. — Нет, ты слишком затянул с этим заданием, так что никаких тебе штрафов. — Этого нет в правилах, ты не можешь меня заставить. — Могу и заставлю, — и это всё, что получает взволнованный Джисон, когда Чанбин хватает его и утаскивает в сторону шкафа. — Чанбин, отвали от них. Они не хотят этого делать. Послушай Феликса, Чанбина. Это пиздец какая плохая идея. Я думал, что этот ночной кошмар закончился. Но было уже поздно. Чанбин запихнул обоих парней в шкаф и закрыл двери, прежде чем вернуться к остальным парням. — Какого хрена, Чанбин? Ты их доведёшь, и у Джисона будет ещё одна паническая атака, от которой лучше никому явно не станет. — Ещё одна? О чём ты вообще, Чан? Вы оба знаете что-то, чего не знаем мы? — Хёнджин, словно голос разума, не понимает, что происходит, и кажется, что он единственный, кто находится в неведении. — Нет, — быстро отвечает Чан. — Джисон вл… — Нет. Я без понятия, как ты вообще догадался, но ты не имеешь никакого права раскрывать секреты, которые к тебе никак не относятся, — с более строгим, чем обычно, голосом произносит Феликс. — Хватит. — О, да ладно. Это едва ли секрет. В этой комнате только Хенджин ни о чём не догадывается. — Что? — в унисон вторят три голоса. Голос Хенджина звучит смущённо и с каплей обиды: он единственный, кто не в курсе ситуации. Феликс — с ноткой раздражения, ведь Сынмин звучит слишком обыденно для довольно личных вещей. Чанбин же просто хочет знать, откуда Сынмин — и, предположительно, Чонин — знает, что происходит. А ещё совсем немного грустно слышать, что он не был первым, кто обо всем догадался. — Ладно, никто не имеет права злиться на меня, потому что технически я сам обо всем догадался, и никто не потрудился мне сказать, что это секрет, — начинает Сынмин. — Джисон влюблен в Минхо. — Сынмин… — будучи лучшим другом и защитником Джисона, Феликс пытается начать отчитывать Сынмина, но его прерывают слова, которые затыкают ему рот лучше, чем что-либо другое: — А Минхо влюблён в Джисона. — Пиздец. Подождите, вы все, ребят, знали и не сказали мне? Какого хрена? — по Хенджину можно сразу понять, что ничего такого он точно не ожидал. — Я знал про Джисона, но даже не предполагал, что всё взаимно. Как ты догадался, Сынмин? — К сожалению для тебя, во мне слишком мало алкоголя, чтобы раскрывать мои источники информации. — Окей, в независимости от того, что это вообще значит. Что насчёт тебя, Чанбин? — Ну, будучи лучшим другом Минхо, я узнаю обо всем, что с ним происходит, и он рассказал мне об этом спустя некоторое время после последнего раунда игры. — Чан? — Чанбин сказал мне днём, когда понял, что Джисон влюблён в Минхо. — Чонин? — Не могу сказать тебе. — Сволочь. — Эй! Не моя вина, что я реально могу хранить секреты. Плюс, если Сынмин ничего не рассказывает, то я уж точно не стану. — И у обоих из вас одна и та же причина? — Ага. — И вы реально не расскажете? — Ага. — Мудаки. — Окей-окей, дайте мне разобраться. Минхо и Джисон влюблены друг в друга, и все об этом знают, кроме них самих? — будучи одним из последних, кто узнал о ситуации, Хенджин всё ещё немного шокирован тем, как достаточно ошеломляющая информация может преподноситься настолько обыденно. — Ну, типа того, да. А теперь нам просто нужно подождать, пока эти два придурка в шкафу разберутся в себе. — Стой, так это твой великий план? Закрыть их вместе, пока они не сознаются? Почему бы просто не позволить им поговорить, как нормальным людям, нахуя их закрывать в шкафу? — продолжает забрасывать Чанбина вопросами Хенджин. — Они слишком плохи в признании своих собственных чувств, так что ничего не произойдёт без моего вмешательства. А что касается шкафа, возможно, я просто хотел напомнить им о том, как мы играли в эту игру в последний раз. Может быть, их нужно держать в таком месте, откуда они не смогут сбежать. — Может, автор этого фанфика находит ироничным закрывать в шкафу двух парней, которые боятся собственных чувств. — О чём ты вообще говоришь, Сынмин? — Да не важно. — Так и что теперь? — по итогу именно Чан возвращает внимание всех к текущей ситуации. — Мы ждём. — Как насчёт того, чтобы Сынмин и Чонин раскрыли свои грязные секретики? — Как насчёт того, чтобы мы просто выпили? Может, Чанбин, ты закроешь свой рот, если алкоголь попадёт тебе в рот?

***

— Так… — Извини. — Что? Джисон, ты ничего не сделал, почему ты извиняешься? — Очевидно, что ты не хочешь быть запертым в шкафу со мной. Так что мне жаль, что тебя втянули во всё это. — Я не хочу быть здесь? Джисон, ты буквально умолял Чанбина не отправлять тебя сюда, и всё закончилось тем, что он тебя сюда принёс. — Извини. — Прекрати извиняться. — Так а что ты хочешь, чтобы я тебе сказал? — Я хочу… Скажи мне, что ты имел тогда в виду. — О чём ты? — «Не таким образом». Ох. Ох блять. Ну, Минхо — мой лучший друг с 2018 года, мой самый близкий человек, которому я доверяю, и потенциально мой самый любимый человек во всем гребаном мире — с тех пор как мы встретились, я питаю к тебе всепоглощающую, сокрушающую душу, разрушающую уверенность в себе, абсолютно массивную, грёбанную влюбленность. Разве это не весело и легкомысленно говорить всё это, находясь взаперти в комнате, которая не намного больше гроба, который мне понадобится, когда я неизбежно сымитирую сердечный приступ — который, надеюсь, превратится в настоящий — чтобы вытащить себя из этой ужасной ситуации. Хочешь, чтобы я сказал тебе, что те слова значат? Нет, спасибо, обойдусь. — Что ты имеешь в виду? Я тебе уже сказал: это ничего не значит. — Что-то это да значит, Джисон. Это что-то значит иначе я бы не тратил целую неделю, чтобы понять, что, блять, это значит. — Минхо, ты точно не тот человек, который хочет знать смысл этих слов. Это просто всё испортит. — Пожалуйста, Джисон. Скажи мне. Я не знаю, что ты хочешь услышать, но я знаю, что ты не хочешь, чтобы я просто испортил все наши платонические отношения лишь из-за того, что тебе интересно понять, что значило моё пьяное признание. Поверь мне, ты не хочешь знать. — Я… Я не могу, извини. У Джисона сжимается сердце, которое после начинает биться так быстро, что парень боится, как бы оно не убежало. Его плечи вздымаются и опускаются быстрее, чем прыгающий кролик, а дыхание учащается. Господи, я действительно умру. Я шутил про инфаркт, пожалуйста, сердце, прекрати. — Хорошо, всё хорошо. Тебе ничего не нужно говорить. Просто дыши. Вдох. Выдох. Минхо глубоко дышит вместе с Джисоном, пока они оба не успокаиваются. — Как насчёт того, чтобы я тебе сказал, что имел бы в виду, будь я тем человеком, который бы сказал ту фразу? — Чего? — Если бы я сказал «не так», то это было бы потому, что я действительно хотел бы поцеловать тебя, но не в качестве какого-то действия. Я хочу поцеловать тебя, но не под влиянием алкоголя. Я хочу поцеловать тебя, но не потому, что наши друзья по ту сторону дверей и мы играем в игру. Я хочу поцеловать тебя, но не так. Вот что бы я имел в виду. — Минхо. — Я говорю искренне, Джисон. Я хочу поцеловать тебя с тех пор, когда ты держал меня за руку, когда я читал реп, с самого нашего дебюта. Я влюблён в тебя с того самого дня, и я надеюсь, что я прав, когда пытаюсь понять, что ты имел тогда в виду. Но, даже если я не прав, я всё ещё буду твоим другом. Я должен был тебе сказать, потому что это съедало меня изнутри. Я люблю тебя, Джисон. Твою мать. Я нравлюсь ему. Он меня любит. Всё взаимно. Твою мать, это не может быть правдой. Он любит меня. Боже мой, Минхо меня любит. Он сказал тебе, что любит тебя, а ты стоишь как идиот. Скажи ему что-то, придурок. — Когда я сказал «не так», я имел в виду что-то вроде этого. Джисон обхватывает руками шею Минхо, притягивая того к себе, пока их лица не оказываются на одном уровне, и накрывает чужие губы своими. Как только шок в голове Минхо сменяется инстинктами, он мягко обхватывает талию Джисона, и тот тает под чужим давлением. Они двигаются синхронно — мелодия и её совершенная гармония. Они оба создают прекрасную музыку. На мгновение весь мир уменьшается только до них — лучших друзей, целующихся в шкафу.