Flawless

When the violence causes silence We must be mistaken Если вслед за жестокостью приходит тишина, Это значит, что мы заблуждаемся

Лунный свет тонкими, растворяющимися в кромешной темноте, но настолько настойчивыми полосами замирает за плотными занавесками. Трогает их, проникая сутью своей в измятую ткань. Серебристая пыль, танцующая в зарождающемся дне. Толкает увереннее, напрасно подбадриваемый ветром, который проникает через частые щели изношенных деревянных рам. Проливает себя всего, искрящиеся частицы в густом свету, на бетонный, покрытый разве что тонким и пыльным ковром бетонный пол. Наполняет одинокую спальную комнату забытым отголоском жизни. Свет спешит, петляет вихрями между разорванной серой ткани, что бесформенной грудой лежит рядом с углом, но не в нем. Спотыкается о спиртовые лужи у ковра, топит себя в них случайно, перемешивая запах звезд и горького сидра. Пробирается, явно уставший и словно бы хотящий вернуться обратно, между прилипших к грязному полу крошек, заинтересованно просвечивает их собой, разгоняя липкие черные полосы. И замирает напугано, живым зверем в четырех стенах, торопясь спрятаться за поломанной ножкой кровати, подбирая с пола растерянные искры. Выжидает в мгновение скрипа и осмелевший, возросший в отсутствии туч, он нескромно поднимается наверх. Выше, на дешевый матрас, весь в бесчисленных округлых с рваными краями дырах и багровеющих брызгах. Неотстирываемые, они с каждой влажной попыткой углубляются, пытаясь затаиться все глубже в материале. Ведя полосами по одеялам, прикрывающим отчего-то только ноги, лунный свет пощипывает разбитые костяшки длинных худых, явно не единожды сломанных пальцев. Усмиряет себя, любопытство свое беззаботное, окунаясь в бегущие на простыни теплые ручейки крови, и прекращает движение вовсе, мгновением коснувшись следов на шее. Темнеющие, длинные, достаточно свежие, чтобы между красных полос проявились редкие синие пятна. Совершенно болезненные, выпирающие над кожей и теплые, что свет не решает задерживаться на них, пугливо возвращаясь на часто вздымающуюся грудь. Яркие полосы света перед немигающими широко распахнутыми глазами. Белая луна, разлившаяся внутри серых радужек, там и оставленная, покрытая темными трещинами в обрамлении бледных красных пятен. Леон безучастно смотрит на свет, чуть прикрывая веки, чтобы избавиться от некомфортной сухости, и устало выдыхает. Ведет слабой рукой по воздуху, пальцами задевая искры, холодные и колючие для его разгоряченного тела. Перебирает их, поворачивая ладонь ближе к свету, пока луна серебром замирает на частых порезах. И свет отступает, довольный единственным достаточным дуновением заигравшегося ветра, что зовет снаружи тихим завыванием. Исчезает так неправильно быстро, оставляя после себя руку, поднятую вверх, и маленькую искру на толстом металлическом кольце среднего пальца. Возвращает едва ли законное первенство тягучей зловонной темноте. Измученный бессонницей, Леон медленно приподнимается в кровати, усилием отнимая неслушающееся тело от двух плоских подушек. Садится едва ли ровно, роняя тяжелую голову на грудь, и в попытке выпрямиться затылком ударяется о невысокое гладкое изголовье. Запускает руку в мягкие, вечером спешно вымытые и не до конца высохшие волосы. Ощупывает место удара, чуть поджимая губы в секунду, когда пальцы накрывают болящее место. Отвлекшись, поворачивает голову, взгляд приковывая к дальнему, совершенно чистому в привычном беспорядке и ужасающе черному углу. Сглатывает накопившуюся во рту слюну, пропуская не один вдох, и облизывает пересохшие губы. Неосознанно сжимает кулаки. Закрывает рот, с усилием прижимая друг к другу одинаково бескровные, в розовых следах предыдущих ночей губы. Темнота ширится и растет, наполняясь его случайной болью и ей же привитым страхом. Терпким и горьким, как алкоголь с шоколадом, разливающим внутри приятное тепло и зыбкое спокойствие. Она вытягивает руку, вывернутую под неправильным углом, лишенную пальца задолго до поселения в черный угол, в самую голову Леона и его жизнь. Дряблая, взбухшая от застойной воды, кожа блестит в редких мутных каплях. Темнота ведет рукою по воздуху, ловя остатки серебристого света. Сжимает их в ладони и рассыпает на пол черным колючим песком. Не показывается вся разом, играет с измученным сознанием, ощущая себя приравненной к Господу. Или им же. Протягивает вторую руку, не менее уродливую и кривую, ногу, еще одну ногу. Останавливается, конечности, виднеющиеся в густом темном тумане, поломанной игрушкой со скрипучим механизмом. Набирая в грудь воздуха через рот, минуя пока неясный запах влажного сладковатого гниения, Леон ведет руку в сторону. Смотрит в угол, привороженный увеличивающимся знакомым страхом, и касается выключателя старой настольной лампы. Переставленная на прикроватную тумбочку, питаемая через измотанный синей и черной изолентой удлинитель, она не включается в мгновение звучащего щелчка. Оставляет темноту вокруг себя при новой попытке, наклоняется, когда мужчина с силой тянет кабель переключателя. Не подпуская страха, оставляя его заметным покалыванием внутри стиснутой груди, опасно близко к болезненно ускорившемуся сердцу, Леон пробует снова. Замечает, как холодеют руки, сжимающие хлипкий корпус с двумя кнопками, и краем глаза смотрит в угол. Где темнота смотрит в ответ. Свет, нехотя, вспыхивает яркой теплотой, обволакивая в свое свечение как в кокон смятые простыни, напряженные руки, стиснутые челюсти, и течет дальше, роняя себя на пол и мебель. По разлитым лужам, по ковру до самого угла. Останавливается перед ним, июньский восход против бесконечной ночи, и гонит темноту обратно, скрывает в себе её костлявые обрубки. Её запах меняет на прохладу бетонных домов, что Леон не сдерживается, делая спешные глубокие вдохи. Пальцами потирает напряженные позвонки, надавливает на них сильнее положенного и очередной выдох путает со стоном, опуская в расслабленности веки. Трет переносицу указательным и большим пальцем, не замечает совершенно, как напряженная лампочка мигает, проигрывая истинной тьме. Темнота из угла довольным урчанием отзывается на неудачу. Зовет не по имени, грязно и грубо, на своем языке произнося слова, и мужчина распахивает налившиеся ужасом глаза. Задевает трясущимися, не желающими слушаться, пальцами светильник. Горячую, держащую внутри себя слабый свет лампочку наклоняет из стороны в сторону. Силится починить сломанное самой жестокой судьбой, давит до заметного в тишине щелчка на выключатель. Свет пропадает совершенно. Щелкает, шипит поражением и весь собирается в осколках лопнувшего стекла. Леон смотрит на свои ладони, на десяток неглубоких царапин, покрывающих кожу, и ощущает, как гаснущий свет утекает несуществующим спасением между пальцев. С горькой, появившейся по никому не понятной причине, усмешкой вытирает руки о простыни. И поворачивает себя, отклоняя голову назад, к темноте, что с восторгом наблюдает за его крахом. Мужчина закрывает глаза, разводя руки вперед, подставляя тело для поломанного чудовища и короткими, недостаточными чтобы наполнить легкие, вдохами отсчитывает секунды до своего крика. Открывает рот, не выдержав неожиданного бездействия, закрывает его снова, и наклоняется вперед против воли. Роняет руки вниз, ощущая как кровь теплотой спешит к пальцам. Качает головой, лишенный помилования неверно обвиненный, и смотрит с грустью горечи в суть темноты. Благоговея, та выступает из угла целиком. Неуверенная поступь поломанных, без одной щиколотки ног. Медленные покачивающиеся шаги до самого центра комнаты. Она выдыхает, безликая, лишенная лица в момент своего сотворения. Задевает собою осколки стеклянной бутылки, наклоняется к ним. Играется, тешится и троится перед глазами. Полнится металлическим ароматом, всматривается в растекающиеся на ладони красные полосы, и мужчине чудится, что она улыбается ему сгнившей улыбкой через неровную прорезь рта. Перешагивает через стекло, уводя тело вбок так сильно, что оно трещит, сгибаемое, и длинными уродливыми пальцами топит в себе те немногие вещи, которые одним лишь видом своим напоминают Леону о нормальном существовании. Накинутые горой на стул вещи, черная измятая футболка и такая же водолазка с правильно подобранным высоким горлом, слишком широкие в бедрах штаны. Открытая не по середине, с заломанными уголками закладок недочитанная книжка, ключи от мотоцикла. Темнота поднимает с комода семейную фотографию в чуть треснувшей рамке. Выдыхает в воздух свое зловоние, выражая так высшую степень ужасающей заинтересованности, и, с трудом переставляя изувеченную ногу, бредет к плотно зашторенному окну. В одиноких, не успевших спрятаться и исчезнуть, лунных полосах ставит палец против еще радостного лица Леона. Давит на него, заметно поворачивая голову в сторону кровати, пока на стекле разрастается белая паутина трещин. Отбрасывает рамку в сторону, наслаждаясь её треском, и прибавляет шагу. Вытягивает костлявые руки, сжимает ладонями воздух и мгновением позже одеяла. Тянет те на себя, на пол тяжелой теплой грудой. Медленно, усмиренная чужим повиновением, она касается обнаженных щиколоток липкой влажностью. Выставляет острую, заточенную костяшку указательного пальца. Вдавливает её в кожу, не переставая смотреть на искаженное болью лицо мужчины. Кивает головой, отвечая сама на вопрос, вытекающий из простреленной головы, ведет пальцем резко вниз, разделяя плоть длинной красной полосой. Поджимая губы, Леон делает короткий свистящий вдох, и грудь изнутри обжигает пожаром. Тот разгорается, поднимается к самой шее, и остается близко к горлу, остановленный проникшим запахом гниения. Мужчина дергается, не от действий темноты, от своего собственного неслушающегося тела, и рукой, всей ладонью, ударяет по прикроватной тумбочке. Темнота вытягивает обе руки вперед, ведет ими, не царапая, до самых выпирающих коленей и голову оставляет гордо поднятой. Тянет в воздухе свои проклятия липкой слюной, что стекает по подбородку, и наклоняется, выискивая свободное место для нового пореза. Незамеченный, поймавший несколько секунд перед вспышкой боли, Леон поднимает руку чуть выше, мозолистыми пальцами скользя по гладкому полированному дереву. Дотрагивается до холодного, наполовину пустого стакана плохого и слишком горького кальвадоса. Герой Ремарка в очередной агонии. Блистер несовместимых совершенно с выпитым алкоголем капсульных таблеток, дружелюбно указанных на плотном желтом листе дорогого блокнота и выписанных размашистой подписью. Спрятанный за светильником, укрытый темнотою от неё же, заряженный пистолет. Леон касается его пальцем, не смея отвести прикованного к чудовищу взгляда. С замиранием загнанного страхом сердца теплотой ощущает почудившуюся секундную власть. Темнота её тоже чувствует, поднимается, убирая руки от в кровь истерзанных ног, и животным наклоняет голову. Скользит взглядом пустых глазниц, вмятин в обтянутом кожей черепе, по всему телу мужчины. И двигает его руку в сторону, не дотрагиваясь до неё вовсе, не произнося и булькающего своего звука. Проникающая уродующим страхом в саму человеческую суть, она роняет стакан с алкоголем на залитый темнотою пол. Тот проливается, зыбкое спокойствие торопливыми ручьями в ледяной, прикрытый тонким серым ковром бетон. Ударяет в нос своим запахом и в самый мозг очевидным поражением. Леон, не моргая, смотрит, как его собственная рука двигается против его воли и безмолвного крика. Отодвигается всё дальше от пистолета, сбрасывает полупустой блистер, и сжимает ладонь в кулак. С силой, неестественной, бьёт в грудь, выбивая из неё остатки чистого ночного воздуха. Мужчина ломается, сгибается пополам, вздувая вены на напряженной шее, и свободную руку ошибкой путает в простыни. Не дышит, нарочно, желающий умереть хотя бы своей волей, а не невозможным кошмаром, он уводит взгляд. Прижимает голову к груди и сипит, последний воздух, стягивающий грудь металлическим обручем, выходит с приоткрытых губ. Он молит о смерти в своей квартире, где никто не найдет его тела. Среди бетонных стен и зашторенных окон, разлитого алкоголя и пустых звенящих бутылок. В им же созданном, годами безразличия возведенном одиночестве, он просит у Господа своего помилования. Темнота издевкой гладит его по голове, пачкая чернотой светлые волосы. Дотрагивается холодом до выступающих позвонков, прижимается не губами, ртом, к щеке оставляя влажный порочный поцелуй. Ладонью опускает Леону веки и отступает медленно, едва слышно.

***

Минутная стрелка отщелкивая, переходит на выступающую черную цифру, отмеряя собой прошедшие часы второй половины дня. Перешагивает еще раз, замедляется, задетая секундной, и спешит нагнать упущенное время. Леон поднимает взгляд, напрягаясь весь от звука глупого дверного звоночка. Поправляет выше ворот выглаженной водолазки, опускает рукава, но недостаточно, красные, пораненные в бессонные ночи, костяшки все равно видно. Убирает локти со стола, не выдержав медленных шагов, поднимается сам, и хватает её руки слабостью. Секунда, не более, он выпускает крохотные теплые ладони из своей ледяной хватки и кивает на красный, обтянутый искусственной кожей диван. Задает вслух вопрос, почему именно это, явно не лучшее в городе место, и сам запоздало ответ осознает. Он колет в глубине изнеможенного сознания острыми черными иглами. – Здесь тебя не узнают, да? – догадывается, возвращая локти обратно на стол, и борется с возросшим в усталости желанием уронить свое лицо на ладони. Спрятать так следы своего явного проигрыша, позорные метки, впечатанные в кожу. – Или они делают вид, что не узнают, - Эшли поджимает бескровные, чуть синеватые от холодного, перегоняемого шумным кондиционером, воздуха губы и поворачивает голову на грязное окно. Мужчина просит выключить устройство. Леон смотрит следом, внимательно вглядываясь в незнакомый черный автомобиль, остановившийся у обочины. Хмурится, прокладывая глубокую морщину между бровей, и что-то в его голове щелкает одновременно с движением часовой стрелки. Он видел её машину раньше. Огромную и розовую, настолько вычурную и кричащую о имеющемся богатстве. Идеальной выбор для прогулок президентской дочки, жизнь которой за редкими – пропахшими сыростью и ужасом далекой страны – моментами похожа на бесконечную сказку. В ней нет места побитому – убитому – агенту с темнотой в голове и порезами на ногах. Не поворачивая головы на вопрос подошедшей официантки, делая привычный короткий и достаточно крепкий заказ, Леон вглядывается в черный седан с грязными номерами. Ободранный руль, чуть спущенная шина и небольшая вмятина на двери. Он открывает рот, чтобы спросить, но Эшли начинает говорить первой. Совершенно не то, поток горьких слов, разламывающих розовую картинку её жизни надвое и еще раз. Рассыпая её словами прямо на стол и в душу. Не смея прервать, Леон внимательно слушает каждое мгновение чужой жизни, очерненной его отсутствием. Замечает явную схожесть рассказа, те же удержанные, непроизнесенные от страха, детали и молча забирает два напитка с подноса. Пододвигает один, на вид красивый, но едва ли терпимый на вкус ближе к девушке, но та не обращает внимания. Продолжает говорить, часто поправляя толстые солнцезащитные очки, неподходящие для помещения с искусственным светом, и тянет рукава его собственным жестом все ниже и ниже к ладоням. Что-то внутри Леона, неосязаемое, но достаточно светлое, чтобы выдерживать темноту, переламывается. Наверняка пополам, дважды, осколками впивается в грудь, один самый острый проталкивая все ближе к обливающемуся кровью заново забившемуся сердцу. Эшли врет, неумело, нервно. Цепляет выученную улыбку на лицо и часто жестикулирует. Уверяет не своим голосом, будто всё нормально, но мужчина её останавливает. Видит подтверждение своих догадок на её руке и наплевательски закатывает рукав оранжевого свитера. Её руки в кровавой паутине почти ровных незаживающих полос. Так похоже на его собственные раны, что поначалу Леон с силой стискивает кожу до проступившей красноты и лишь от чужого полувскрика одергивает себя. Извиняется, тихо и пристыжено, моргает несколько раз, фокусируя троящуюся картину в нечто более ясное. – Отвези меня к себе, Леон. Я не хочу туда возвращаться. Я не могу вернуться, - Эшли снимает очки, наполняя мольбой красные глаза, и повторяет еще несколько раз, – Дома так страшно, я не могу там быть. Не могу. – Что там? – спрашивает, выпуская чужую руку, и вытирает свои перепачканные кровью пальцы о смятые салфетки. Отпивает горький кофе, который остывшим напоминает грязную воду, и всматривается в лицо девушки. Темнота.

***

I need you to show me love ‘Cause I’m getting numb to the feeling Мне нужно, что бы ты показала мне свою любовь Потому что я немею к чувствам

Кровать скрипит поломанной ножкой, противится увеличившемуся весу, нарочито выпирает пружинами матраса и прекращает, когда мужчина включает все до единого источники света в комнате. Смотрит не на них, впервые за бесконечность личного круга ада, и замирает. Девушка под ним тяжело и напугано дышит, но смирит свои эмоции явным безрассудством. Поднимается на локтях и касается руки Леона своей теплотой. – Пожалуйста, Леон, - едва слышно слова срываются с приоткрытых, покрасневших от влажных трепетных поцелуев, губ. Эшли качает головой, поправляет прилипшие ко влажному лбу волосы и тянет любовника на себя, – Пожалуйста, пожалуйста. Спаси меня от этого кошмара. Но он не её спасает, маленькую и напуганную, но такую смелую девушку, которая готова распять себя на синих, как бескрайний холодный океан, простынях его кровати. Себя самого, зарываясь пальцами в её мягкие светлые волосы. – Это же неправильно, Эшли. Это не поможет, - не понимает, кого именно пытается обмануть. Закрывает глаза, и темнота, ощущающаяся вокруг, накрывает с головой. Леон впивается пальцами в чужой свитер, безумием тянет его наверх, открывая взгляду трещины на фарфоровой коже. Выдыхает судорожно, её святым именем среди грядущего греха, и прижимается, неизбежный утопленник, к вздымающейся мягкой груди. Останавливаемый колким осознанием, недостаточно частыми вдохами Эшли, её поднятыми к потолку глазами и плотно сжатыми губами, мужчина вновь приподнимается. Уходит в приятный шепот, целует в шею невесомым мгновением. Влажную дорожку десятка поцелуев ведет выше, на покрытые бархатистым пурпуром щеки, аккуратный нос. Обводит пальцем брови, зажимает всё лицо девушки ладонями, с разливающейся золотистым мёдом теплотой в груди замечая уходящее её напряжение. Прижимается губами к её лбу непроизносимой неизвестной молитвой. Эшли чуть кивает, всматриваясь в его глаза затуманенным взглядом, и спешит подняться. Стесняясь, отвернув голову достаточно, чтобы видно было лишь полыхающие щеки, стягивает через голову свитер. Такая худая под ним и замученная. Леон прижимает её к своей груди, пряча от темноты, согревая пламенем, разливающимся под кожей. Просит довериться ему, возвращает её же слова раз за разом, и девушка сама тянется к нему за поцелуем. Неуверенным, почти что благословенно неопытным. Сладким как летний день на песчаном пляже и клубника. Эшли смелеет, подбадриваемая чужими руками, гладящими щеку и шею, чуть приоткрывает рот. Закидывает ладони Леону за шею, теплая хватка из которой он не спешит выбраться, и ловит его поцелуй с восторгом. Он, горький яблочный сидр и соль, тает на её языке, проскальзывая глубже. Мужчина опускает Эшли обратно на плоские подушки и уводит её руки над головой. Зажимает ладонью, не позволяя опустить и прикоснуться к себе. Колкая темнота в болящей от страсти голове просит об этом. – Я хочу трогать тебя, пожалуйста, - она просит мольбой со слезинками, скользящими по щекам, и он не может не сдаться. Мотает головой, высвобождая одну за другой руки из слабой хватки. Пальцами по холодной коже, Эшли ведет ими неопытно медленно, рисуя одной ей понятные узоры поломанных линий на лице Леона, пока сам он с благоговением смотрит на неё. Спрашивает разрешение, получая ответ хитрой улыбкой, ищет пальцами застежку бюстгальтера, та поддается не сразу, разряжая обстановку тихим смехом девушки. Мужчина снимает бретели с плеч, оставляя на месте их покрасневших следов горячие поцелуи. Ведет губами ниже, на выпирающие ключицы, прижимается к ним, что Эшли давится вдохом, откидывая голову назад и непроизвольно пододвигаясь ближе. Обнаженной кожей к мягкой черной ткани. Запускает пальцы в светлые пряди и тянет немного назад, вырывая протяжный стон, который сама ловит поцелуем. Следа на ключицах не остается, лишь влажное розоватое пятно. Руки Эшли оглаживают мускулистое тело через водолазку, неспешно задирая её наверх. Леон послушно поднимает руки, помогая избавлять себя от одежды, и приоткрывает рот, когда женские пальчики касаются жестковатой полоски волос на его животе. Это безумие, река непрекращающегося удовольствия, за которое платить придется болью. Леон соглашается на это, толкает аккуратно, придерживая ладонью под лопатки, девушку на кровать и руками ведет по её впалому животу. Поглаживает, расслабляя, распаляя в нежном чувстве. Нехотя, отнимает ладони от обожаемого тела и находит среди синих простыней хрупкую руку. Подносит к губам, оставляет короткий, почти целомудренный поцелуй на розовых костяшках, и с остановившимся сердцем ловит благодарную улыбку. Переплетает пальцы, целует каждый маленький женский пальчик, и уводит руку за голову Эшли, нависая над ней влажным теплым желанием, безвольно толкается бедрами. Целует в щеку, шепча нечленораздельное восхищение. Девушка немного поворачивает голову, губами прижимаясь к чужой руке, добровольно отдаваясь в грядущий грех. Леон выдыхает было громко, протяжными гласными, и взгляд одурманенный ловит на своем лице. Читает первобытную просьбу серебристым пламенем в чужих радужках. Губами на губы, отдавая тот единственный глоток воздуха. Ощущает, как ровные зубы чуть прикусывают его нижнюю губу, и отстраняется. – Маленькая голодная птичка, - Эшли рдеет от его слов, прикрывая глаза, и охает, когда Леон пальцами свободной руки спускается ниже по её животу. До прикрытой плотной тканью разрешенной границы. Упираясь на локти, приподнимаясь немного, чтобы пустить ледяной воздух между горячих тел, Леон запечатлевает влажный поцелуй на мягкой груди. Вылизывает бесстыдно каждую родинку, ведет языком по розовому ореолу и поднимает пылающий взгляд на Эшли. Она откидывает голову назад, зажмурившись, и кривит припухшие губы блаженной улыбкой. Неуверенно накрывает рукой щеку мужчины, перемещает её на затылок, когда тот решает продолжить. Сглатывает, задерживая вязкий воздух внутри, и кивает головой, стоит Леону потянуть её нерасстегнутую юбку вниз. Неосознанно, Эшли сжимает бедра, когда плотная ткань юбки скользит по ним, снимаемая вместе с белым бельем, и холодный ночной воздух касается неприкрытой кожи. Леон ведет ладонью по влажности, нарочито медленно, растягивая удовольствие между пальцев. Толкает один внутрь несильно, вводя на половину в сжимающую теплоту, и девушка не сдерживается. Вжимает голову в подушку, обводя губы языком. С плохо скрываемым восторгом, незаметным разве что слепому или безликому, мужчина наблюдает за этим, лениво ведя пальцами по складкам. Гладит клитор подушечкой большого пальца, вырывая тихий стон, и наклоняет голову. Обводит языком, посасывая, пока девушка под ним трясется, свободной рукой дотрагиваясь до мускулистых мужских плеч, и чуть ли не плача, выгибая в удовольствии спину, уводит руку обратно. Закрывает ей себе рот, глушит частые стоны и сбившееся дыхание. – Не надо, не прячься от меня, - просит Леон, касаясь рукой её ладони, но сам от лица не поднимает, – Мне нужно тебя слышать, мне нужно знать, что мы оба справляемся. Эшли широко раскрывает глаза и согласием кивает. Уводит руку от лица самостоятельно, млеет от короткого солоноватого поцелуя со своим вкусом на чужих губах, и вспыхивает, дотрагиваясь до тяжелого ремня на бедрах мужчины. Он ухмыляется. Расстегивает ремень, приспуская штаны вместе с бельем, и коленом раздвигает чужие бедра. Неторопливо ведет пальцами, всё выше, и дивится тому, как правильно звучит его имя её голосом. Тихий всхлип и дернувшиеся, желая соприкоснуться, ноги, когда мужчина убирает руку и сам будто отстраняется. Эшли чуть приподнимается, ища Леона взглядом, и он, успокаивая, накрывает её щеку ладонью. Его колено между её ног, его пальцы на её бедрах, держат едва ли позволительно крепко. Его имя срывается с припухших девичьих губ с тихим вскриком согласия. Леон спрашивает еще раз, нависая сверху, и бережно заправляет девушке прядь волос за ухо. Целует в висок, нежным рокотом шепчет очередное вряд ли нужное успокоение, прижимается так близко, что ощущает биение чужого, мечущегося от желания и неудовлетворенности, сердца против своей груди. Просит открыть глаза, целует в висок и выпрашивает необходимый взгляд. Леон смотрит девушке прямо в глаза, отстраняясь, чтобы совершенную её видеть лучше, и чувствует ладони, накрывающие его лопатки. Эшли без слов умоляет его оставаться всё так же близко к себе. Хнычет, трется о его возбуждение, но не дает отодвинуться. И отступать, верно, слишком поздно. Роняя бессмысленные слова, себя самого перед её властью и против её ног, мужчина устраивает поднятую с пола подушку под чужой поясницей, целуя каждый сантиметр кожи. Ласками растягивает влажную плоть, нарочито неторопливо. Палец за пальцем, до момента, пока тело не отвечает, становясь послушным и податливым, а Эшли сама не двигается вперед, пытаясь вобрать в себя глубже. Её лишенным порочности действиям мужчина улыбается сладковатой улыбкой. И гулко стонет, зубами впиваясь в собственное предплечье, когда девушка сжимает в пальцах синеву простыней, в момент проникновения, часто приподнимая грудь. Извиняется перед ней негромко, забирая назад, и поглаживает напрягшийся живот широкой ладонью. – Тише, все в порядке? – шепчет Леон, на секунду не прекращая ласк. Гладит, чуть сильно надавливая, и прижимается губами к груди, – Всё ещё неприятно? В ответ девушка кивает, стараясь не жмуриться от того, как жжется все внутри. Облизывает губы, пальцами касается мужского лица, все так же морщась, когда он случайно толкается глубже, приближаясь к ней. Мотает головой из стороны в сторону, на его желание покинуть её тело, и с силой стискивает пальцами плечи Леона. Дышит вместе с ним, повторяя длинные вдохи, прижимается щекой к его груди, и расслабляется. Принимает спокойно, по правильному влажно, раздвигает ноги шире. Леон ритм нужный находит не сразу, подстраиваясь под желанные стоны и собственные ощущения. Мочит пальцы во рту, прежде чем коснуться клитора, и млеет от прозвучавшего тихого вскрика. Два истерзанных темнотой тела на мятых синих простынях под лучами яркого искусственного света двигаются навстречу друг другу. И стонут блаженно, не закрывая ртов. Леон откидывает голову назад, твердой рукой обхватывая Эшли под спину, в месте им положенной подушки, и наваливается на неё всю, пряча от жестокого мира. Та согласно мычит, закрывая все же глаза, и сглатывает, пальцами уводя волосы от взмокшего лица. Мужчина толкается быстро, балансируя на грани приличного, переступая её без зазрения уничтоженной совести. Ощущает, как тягучий узел внизу живота, сплетенный из прошлых кошмаров и чужого голоса, становится невыносимым. Сжимает пальцы на ногах, открывает пересохший рот, глотая ночной воздух, и сгибается, лицом падая на мягкую девичью грудь, когда Эшли под ним крупно содрогается, сама не замечая, как короткими ноготками царапает его предплечья. Замирает с чужим именем, раскаленным сахаром, стекающим с губ, и прикрытыми веками.