Паноптикум

Звук шагов глухими ударами отдаётся в ушах. Она выходит в коридор, где так чётко виден контраст света из окон и тьмы закрытого помещения и резко замирает. Эти мысли всё ещё приходят порой. Заставляют упорно вспоминать о прошлом, которое не отпустит никогда. Дрожь по спине напоминает — оно пристроилось за ней, а скорее забралось в неё, как зараза и отравляет, испуская яд из самых внутренностей. Она снова вспоминает о Рее. Но уже спокойнее, скорее как факт, даже почти без ощущения пустоты и скрежета на душе. Ей пришлось научиться переступать через всё кричащее и человеческое, научиться просто относиться к событиям как к фактам. Раз она решила выжить, ей придётся смотреть на всё иначе. Хотя иногда кажется, что решили это за неё. Решил Рюдзаки, который захватил теперь всю её жизнь и управляет, пускай и по воле Наоми, руслом, по которому течёт её судьба. Он, вроде бы, спас её, но кажется порой, что просто обрёк на более долгие муки. Хотя когда она с ним о муках не идёт и речи. И ни вспоминается ни о чём плохом, ни о чём, что могло бы ранить. И тихое забытьё сопровождает её до самого конца этих встреч. Однако за такие моменты ей приходится платить временем, проведённом в раскаянии. Как сейчас. Он остался работать над новым делом, а она ушла, чтобы не отвлекать. И в попытках не впадать в отчаяние Наоми пытается представлять, что он всё ещё рядом. Она всегда может вспомнить, как он забрал её из того дома, ставшего для неё домом ужаса, и увёз к себе. Как она после засыпала вместе с ним в номере отеля и ей почти не было совестно за то, что она позволяет ему обнимать себя. Она сама тянулась к нему. Подальше от тьмы, защитить от которой мог только он. А так же, неосознанно, подальше Наоми отодвигалась от Рея. Она хотела прокричать ему во тьму, чтобы он больше не преследовал её, но знала — он остался лишь в её голове, в памяти, которая священна. Она должна беречь хотя бы её, раз уж будущее для жениха сохранить не смогла. Но всё чаще хотелось просто забыть его, будто Наоми никогда и не встречалась с человеком по имени Рей Пенбер, и уж тем более не была с ним близка. В любом случае, любые мысли о нём теперь приводили к страданиям и она выбирала просто не думать о нём, а мысли свои обращать к Рюдзаки. Ей нравилось вспоминать о первом дне, проведённом с ним, когда они были вдвоем в том номере и впервые их разговор столь затянулся и забрёл в далёкие дебри их личностей. За весь день она вышла на улицу лишь раз, для того, чтобы забрать вещи из квартиры и вернуть, наконец, ключ обратно хозяйке. Скидывая остатки своего имущества в сумки, она вечно озиралась, включала свет, хотя был день, открывала окна, несмотря на кондиционер внутри. Её душили эти мрачные стены, этот воздух, отравленный смертью, который пробирался по лёгким к самому сердцу и хотел разорвать его, отомстив за смерти других. Схватив сумки и мусорные пакеты, Наоми выбежала из квартиры, чуть не подскользнувшись на, как ей показалось, луже крови. Наоми сбежала из этого дома навсегда. На такси она быстро добралась до нового места. Рукой ощупывала жёсткий угол стопки документов, выпирающих через ткань сумки. Где-то среди них она спрятала тетрадь смерти — мерзкий атрибут её натуры, который теперь надолго послужит ей клеймом. Она хотела попросту выбросить её в помойку вместе с вещами Рея, однако делать так было нельзя, она помнила правила. Оставалось думать, куда лучше спрятать её. Выйдя из машины, Наоми пошла к высокому небоскрёбу, стеклянная макушка которого тонула в лучах дневного солнца. Эта каменная громадина была полностью построена и посвящена делу Киры, созданная в рекордно быстрые сроки, она взметнулась и уткнулась блестящей головой в самые небеса. Наоми здесь впервые. Она растерянно остановилась у входа, смотря на здание как на храм. Некоторые сомнения подгрызали веру в слова Рюдзаки, так как строить целый небоскрёб для одного дела было… Немного чересчур. Она думала, слегка тщеславно, что он, возможно, решил построить этот дом также и для того, чтобы жить здесь с ней и обосноваться в Японии. Но она со смущением отбросила эти теории, когда увидела Рюдзаки, выходящего из дверей. Он забрал часть её сумок и повёл внутрь, рассказывая об устройстве здания и расположении важных объектов. Он не распространялся о том, откуда взялись такие богатства на постройку и лишь сказал, что деньги для него не проблема. Наоми предполагала, что огромное состояние было у Ватари, а так же сам Рюдзаки получил немало за множество раскрытых преступлений. Она смотрела на него зачарованая, всё ещё не осмеливаясь поверить, что происходящее не сон. Рюдзаки завёл её в большую комнату и, заявив что эта для него, подтолкнул к другой, поменьше. Попасть в неё можно было только пройдя через его комнату, и Наоми поняла, что жить они будут фактически вместе. После она раскладывала все свои пожитки, до конца откладывая последнее — тайник для тетради. Она смогла соорудить достаточно надёжное место, чтобы не слишком беспокоиться о её сохранности, однако тревога от того, что этот мерзкий паранормальный артефакт рядом снова усилилась. С тех пор совещания начали проводиться на нижних этажах небоскрёба и мир Наоми закрутился вокруг огромного жилища, названного её новым домом. Жизнь стала чудно́й и непривычной и удивительно напоминала семейную. Ту, которая была у нею до, но только с другим человеком. Ей оставалось лишь удивляться, как Рюдзаки с такой уверенной наглостью захватил её и перенёс в совершенно другую реальность, в которой центром был он сам, а вокруг царили сказочность и богатство. Дни текли быстро и незаметно, остановившееся на ужасное мгновение время, побежало вновь и сутки сливались в недели. Спокойные, тихие, в которых беспокоиться приходилось до непривычного мало. Тревога овладела ей в конце первой недели беспечной жизни. Напряжение, после страх, потом слезы и раскаяние. Горячие капли текли на холодный камень памятника, поставленного здесь, среди множества таких же. Она бросила его, оставила одного в холодной земле. Так думала одна её часть, а другая запрещала даже мысли о том, что Наоми не хотела бы, чтобы он вернулся. Не думать об этом здесь, лишь бы не в этом месте. Она быстро пошла по тонкой дорожке, поросшей скудной травой, а выйдя за калитку кладбища, выдохнула и поняла, что прийти сюда ещё раз будет просто не в силах. Они по молчаливому согласию начали жить с Рюдзаки вместе. Она видела в этом спасение, а он… Что видел он, Наоми знать не могла. И так же не могла понять того, что творилось в его голове, так как прочесть его истинные мысли было ей не по силам, а от ответов он порой уклонялся. Иногда Наоми сидела в попытках осознать, к чему она ему и можно ли приставить к нему обычные человеческие чувства. Он ничего не говорил об этом. А ей было как-то дико даже представить, что она могла бы по-настоящему… Полюбить его. Наоми видела в нём свой символ спасения, объект привязанности, какой-то доверчивой детской веры в него. Она испугалась бы, услышав от него признание. Её всё устраивало так, как было. Их странная близость и общность, не подходящая под какое-либо название и не прикрытая критериями. И ему, Рюдзаки, к счастью, тоже всё это нравилось. По крайней мере, виделось это так. Наоми сложно было охарактеризовать их отношения, она знала лишь, что теперь, если бы перестала записывать по одному имени в неделю, вместе с ней умер бы и Рюдзаки. Самым дорогим человеком для неё стал он и, может быть, потому, что никого другого во внезапно опустевшей жизни не осталось. Обязанность писать по одному имени в неделю уже не вызывала такого отторжения, она научилась искать например, тех людей, что уже были на краю смерти и, так как теперь она могла видеть даты их гибели, записывая их имена, почти ничем не нарушала естественные процессы. Ей даже почти уже не было совестно за такие действия. Не после всего совершенного. Она приобрела твёрдость и умение смотреть бесстрастно, хотя бы отчасти, и это спасало её, когда из сладкого сна наяву приходилось возвращаться в суровый мир убийств. Дело Киры постепенно затихало, так как убийца больше никого не карал, а общественность теперь считала Такаду единственным Кирой и разговоры вокруг него постепенно затихали. Рэм хранила молчание, не помогая следствию, и группа по раскрытию дела собиралась всё реже, так как расследование ни к чему не приводило. На удивление Наоми, Рюдзаки сам не стремился продолжать раскрывать загадку, хотя ей казалось, что он бы не смог смириться с поражением в каком угодно занятии. Однако он лишь мирно расследовал множество других дел, в которых Наоми стала ему помощником. Не то чтобы она могла разглядеть что-то большее, чем он, но количество раскрытых дел всё равно увеличивалось, так как некоторые Рюдзаки отдавал ей и она вполне успешно их распутывала. Таким образом, у известного детектива L появился тайный помощник, о котором никто и не подозревал. Они иногда до ночи засиживались, разбирая что-то вместе или порознь, и Наоми была рада такому шансу, ей наконец казалось, что она вновь на своём месте. Пускай работу в ФБР она никогда не считала своим истинным предназначением, она, по крайней мере, умела это делать и возможность сейчас разогревать мозги и использовать свой потенциал радовала её и она обращалась с благодарностью к Рюдзаки, который, по сути, сделал всё для её новой жизни. Наоми сидит у панорманого окна и рассматривает материалы нового дела детектива: преступления тайной группировки, предположительно, религиозной. Длинная череда убийств указывает на её долгое подпольное существование. Наоми эта история заинтересовала своими необычными деталями и действиями преступников, но она не принимала большого участия в расследовании. Зато по вечерам их разговоры часто превращались в обсуждения криминальных загадок, которые они раскрывали, и Рюдзаки высказывал все свои мысли о них, а Наоми выдвигала предположения по нераскрытым делам. Вместе они могли долгие часы рассуждать о каждом мотиве и истории. Чем больше она узнавала, тем более её изумлял гениальный разум детектива, который двигался со стремительностью во много раз выше, чем у обычного человека. И если в мозгу средней личности был небольшой скудный закуток, в его голове царил целый разнообразнейший мир знаний, по которому он передвигался с невероятной стремительностью. Ей было порой немного стыдно сидеть с ним и общаться на равных, так как её разум был, по мнению Наоми, довольно зауряден и не приближался даже к интеллекту "выше среднего". И оттого казался невероятнее факт того, что ей удалось ускользнуть от него и остаться незамеченной и безнаказанной за всё, что она совершила. Она по особенному ценила часы вечерних разговоров как то время, когда их связывала эта общность, тема, которая была занятием их жизней. Перечитывание информации о деле ничего не даёт, она откладывает материалы в сторону и откидывается на стуле. Ей хочется побывать на месте преступления, увидеть тот далёкий северный край, где всё произошло. Она уже не хочет спрятаться от всего внешнего и понемногу кажется, что доверие к миру возвращается. Но страх всё ещё вместе с ней. И ощущения от болезненного столкновения с реальностью тоже. Однако, она начинает понемногу глядеть вдаль. Нерешительно пробует идти вновь, уже не пытаясь постоянно оглядываться назад, в ожидании удара. Медленно, осторожно идёт вперёд. Уже по своей воле. Наоми надеется на будущее, в котором будет очень много места для Рюдзаки. Она снова способна на чувство надежды. Надежды на то, что дальше будет что-то, способное принести удовольствие. А в это мгновение ей начинает и особенно нравиться происходящее, поскольку она чувствует мягкое прикосновение ладоней. Чужое тело со спины приобнимает её, тёплое дыхание опаляет мочку уха. — Ты свободна? — Конечно, — она чувствует, что голос стал немного тоньше. — Ты закончил с делом? — Сейчас этого достаточно. Он тянет её к выходу. Наоми вспоминает — сегодня утром она предложила пойти погулять. Волны тихо набегают на берег одна за другой и каждая неизменно откатывается и смешивается с бескрайней гладью моря. В его переливчатых водах отражается бледно-розовый закат. Солнце садится в другой стороне, но в этот раз вечерняя краска растеклась по всему небу и даже вода стала нежного оттенка. Наоми распрямляет ноги, ступни оказываются у самой кромки воды. Она сидит на холодеющих сырых камнях, но сейчас важнее, что не одна. Жаль, в тишине. Рюдзаки примостился рядом, но он занят мороженным, купленным у входа в парк. Вокруг уже нет ни души и всё, что она может слушать — тишину и звук без конца накатывающих волн. Мысли растекаются лениво и вяло, неожиданно расслабленое подсознание вытаскивает слово — меланхолия. Наоми кажется, что оно очень подходит под этот пустой и бледный закат, под абсолютную тишину парка. Меланхоличной хочется назвать и себя саму. Она надеется, что хоть что-нибудь разрушит эту тишину и собьёт с неё самой клеймо печали. — Я собираюсь завтра снова пойти на могилу Рея, — она говорит это раньше, чем успевает подумать и ей кажется, что этим вопросом она хотела проверить его реакцию. — Конечно, если ты хочешь. Кажется, он разгадал довольно смешное желание Наоми посмотреть, насколько она ему важна. — Существует кладбище, на которое тебе есть к кому придти? — она пытается скрыть свой стыд и уводит разговор в не самую лёгкую тему. — К моему облегчению, нет. И, я надеюсь, не скоро появится. — А твои родители?.. За время, проведённое с ним, Наоми уже выдала ему каждую мелочь своей жизни. Но вот узнавать что-то о нём было крайне сложно. — Не могу даже вспомнить их. У меня не было ни одного близкого человека в детстве, кроме Ватари. — Значит, с тобой всегда было только одиночество. Она пытается понять воспринимает ли он это как печальный факт, либо же как выбор, соответствующий его натуре. — Теперь не только оно. — А разве это всё всерьёз? Она имеет в виду, способна ли такая как она по-настоящему изменить его мир. — Тебе всё кажется игрой? Наоми не способна признаться в том, насколько Рюдзаки важен для неё. — Не знаю. После смерти Рея… — После смерти Рея ты снова ночуешь в одной постели с мужчиной. Её выводит из себя его извечная прямота: — И кто же мне этот мужчина? Разве любовник? Я не в отношениях и не делаю ничего, за что меня можно осудить! — она смотрит на него с вызовом. — Не в отношениях? — удивление в его голосе даже почти не кажется деланым. — Если я ничего не пропустила, нет. А тебе хотелось, чтобы это было по-другому? — это кажется достаточно яркой провокацией. — Не могу сказать. Наоми ощутимо ударяется об очередной приступ его внезапной закрытости. Она не понимает, в чем причина резкого отказа от ответов. — Не можешь сказать? Очень жаль. Тебе просто лучше, если рядом кто-то есть? — это звучит неожиданно горько и неприятно. И хочется внезапно, чтобы Рюдзаки полюбил её. Сильно, ярко, до исступления и зависимости. Она хочет привязать его к себе, хочет увидеть всю его суть и чтобы он никогда не отпускал её. Он нужен ей. Странной необходимостью, лекарством, без которого жизнь уже кажется лишенной всякого смысла. — Да, ты права. Меланхолия вечера гнётся и, скрежетая, деформируется в отчетливую горечь с привкусом чего-то ржавого. Он встаёт и Наоми только рада подняться с ледяных камней вслед за ним. Она чувствует тяжесть куртки на своих плечах. Рюдзаки нёс её в руках от машины, а она и забыла. Он набрасывает одежду на плечи девушки и берётся за её широкие тканевые края, тянет Наоми ближе. Она не успевает застыть в непонимании и одним неловким шагом оказывается катастрофически близко к нему. К нему, чьи глаза изучают её реакцию. Глядя в них, она отмечает, как сама поддаётся внезапному порыву стать ближе. И, подчиняясь руке, ведущей по талии, прижимается почти вплотную. Наоми много раз чувствовала его тело рядом, но сейчас понимает со стыдом, что никогда не воспринимала всё так, решив, что вольные мысли не гуляют у них обоих. Сейчас она осознает, что могла ошибиться. — Мне лучше, только если рядом есть ты, а не просто кто-то, — шёпот щекоткой долетает до её губ. Досада от очередной ошибки затапливает, а сверху льётся странное удовольствие, когда она чувствует чужое лицо в миллиметре от своего, а на губах — жар. Раскалённость пролетает по венам и мгновенно согревает тело, куртка становится лишней. Всё становится лишним, кроме чужих прикосновений. Его губы мягкие и сухие. Неожиданно обкусаные, это заметно лишь вблизи. Наоми приоткрывает рот шире, позволяя чужому языку проникнуть глубже. Помимо его жара опаляет взаимное согласие на происходящее. Наоми соглашается, чтобы их слюна смешалась и чужой язык аккуратными движениями проходил по зубам и нёбу. Она обнимает его в ответ, сжимает сильно и нежно, неожиданно для себя самой. Как кого-то близкого. Как сжимала в объятиях Рея когда-то. Чтобы выбить ассоциацию, она переплетает язык с его, целует с резкой страстностью и рвением. Рюдзаки наконец отстраняется. А ей снова непривычно видеть его лицо. Дикое, как будто полоумное. Наоми отпускает его и отходит, направляется к выходу из парка. Он следует за ней и вскоре приравнивается к её шагу. Наоми чувствует: пытается взять её за руку. Давя желание отдернуть ладонь, она говорит себе, что поздно унижаться и сбегать с избранного пути. Наконец переплетает свои пальцы с его, длинными и холодными. В стремительно густеющей темноте они приезжают к дому. Через несколько минут заходят в комнату, ставшую общей. Но Наоми отходит в другую и запирает дверь. Эта меньше. И вид у неё неживой, так как здесь она лишь хранит свои вещи. Глубокие серые тона помогают успокоить резкость движений. Сейчас она отчётливо осознает — ей надо подумать. Принять всю ситуацию и выбрать путь. В теле кипит, жар и волнение Наоми смывает ледяной водой душа. Выйдя, осознаёт, что холодом не сбила жжение. Огонь исходит из мозга. Разум плавится от жара и она просто не в состоянии мыслить рационально. Не здесь и не сейчас. Выбор остаётся один и, как всегда, на деле перед ней предстаёт лишь один путь. Она распахивает дверь. На теле одна только светлая сорочка по колено. Обычно она спала в другой одежде. Рюдзаки сидит, согнувшись в кресле. Наоми замирает у порога, выжидая его реакцию. Она боится, что могла понять неверно и страх отказа заставляет дрожать. Он подходит к ней. Хочется произнести что-то, но она не решается. Просто стоит и смотрит на него. И он в ответ. Молча. — Что это будет значить? Она сама не знает ответа. После такого называть их обычными знакомыми будет совсем уж смешно. — Я не знаю. Зато она честна. — Я тоже. Опять он за своё. — Это может и ничего не значить, правда? Мы можем даже сделать вид, будто ничего и не было. Мы со всем разберёмся позже. Ей кажется, он ожидал другого. Она тоже хотела бы услышить от него честность, но сейчас её затопляет желание совсем другого рода. Особенно когда она чувствует его дыхание ниже, на бледной коже шеи. Он разворачивает её и довольно резко толкает назад. Спина расслабляется на мягком матрасе, она тонет в нём глубже обычного, придавленная весом чужого тела. Рюдзаки расстёгивает пуговицы тонкого одеяния. Его губы вновь накрывают её. Жадно, напористо. А холод его ладоней контрастирует с жаром груди, которую он аккуратно сжимает. Наоми плывёт в экстазе от восприятия чужих касаний. В теле становится ощутимо жарче и приятнее. Она снимает кофту с Рюдзаки и чувствует его ещё ближе — кожа к коже. — Наоми, защита, — его шёпот возвращает её в реальность. Она обнаруживает, что совсем забыла об этом. Ей приходится встать, придерживая растегнутые края сорочки, и начать копаться в своей косметичке. После Рея она продолжала хранить некоторые уже ненужные вещи. Со дна она вытаскивает квадратную блестящую упаковку. Поворачивается к кровати и смотрит на него. Медленным, лёгким движением скидывает с плеч оставшуюся ткань. Он тоже избавляется от одежды. Голую кожу овевает воздух, непривычное чувство наготы разжигает жар внизу живота ещё ярче. Наоми представляет, как выглядит сейчас. Свой облик кажется красивым и ей нравится мысль, что вид её тела может приносить Рюдзаки удовольствие. Она медленно подходит к кровати и бросается в его объятия. Всё до ужаса непривычно. Особенно странно вспоминать, как Наоми познакомилась с ним ещё много лет назад и какое недоумение он вызывал до недавнего времени. Она не могла допустить и мысли о том, чтобы их с ним хоть что-то связывало. А сейчас он нависает над ней и его тело, его раскрасневшееся лицо вызывает в ней какую-то нежность, тягу, желание быть ближе. Она целует его вновь, протяжно и живо, а внизу чувствует его пальцы, а после что-то ещё, то, что заставляет тело дрожать и метаться. Она обвивает Рюдзаки и притягивает ближе, чувствует его резкие выдохи и свои стоны, переходящие порой во всхлипы. Во всём теле копится дрожь, всё больше и больше, порождая новые вскрики. Она сжимается в преддверии вспышки, цепляется за его спину до алых полос и почти что скулит, чувствуя накатывающую пульсацию. Вскоре мощная, нападающая волна заполняет всё тело без остатка и в эти мгновения любые внешние чувства глушатся. Несколько бесконечно долгих секунд она не помнит и не видит больше ничего, кроме этого взрыва чувств и ощущений. Она особенно ярко чувствует, что в этот момент Рюдзаки рядом. Даже больше, чем просто рядом, ей кажется, что они с ним почти единое целое. Рюдзаки, Рюдзаки… Возникает осознание, что эта дрожь и нежность, направленная на него, вызвана не только простым животным возбуждением.