Сердце Монстра

Каменная комната была холодной, в воздухе стоял запах сырости и крови. Тусклый свет факела дрожал на стене, отбрасывая рваные тени. Дыхание Хосока было тяжёлым, грудь ходила неровно, на виске блестела засохшая кровь. Но взгляд оставался упрямо твёрдым. Хосок знал, что ему придётся не сладко, поэтому когда он проснулся, то обнаружил себя подвешанным за руки. Бок нещадно болел, но надо отдать должное, его не бросили умирать, значит, он ещё с каждым расквитается. Альфу обливают водой, чтобы тот смог прийти в себя окончательно. Они находятся в подвале, перед Хосоком стоит стол, за ним лениво, закинув ноги на него, сидит человек, видимо, он будет записывать за Хосоком. Тогда палач находится прямо… — Очнулся, — …сзади. Хосока пару раз бьют в бок, чтобы показать, что намерения у них серьёзные. — Меня зовут Мунхи. И тебе лучше начать говорить, иначе будет больно, — Хосок только смеётся на такое заявление, за что тут же получает удар со спины. — Мне плевать, кто ты и что собираетесь делать, если вы думаете, что сможете меня расколоть, то можете даже не пытаться, — снова удар, ещё и ещё один. И кажется Хосок вырубается. Он очнулся от очередного ведра холодной воды. — Что ж, продолжаем. Не хочешь ли нам поведать, с чего вдруг Чон Чонгук обозлился на весь свет? — альфа ковыряется пальцем в зубах и продолжает говорить. — А ещё скажи, что ты у нас четыре дня назад забыл? — Хосок кажется удивлённым, он провёл в отключке четыре дня? Что успело произойти за эти дни? Знает Чонгук, что он у врага? Собирается ли он его спасать? — Удивлён? По милости нашего господина ты ещё жив, — Мунхи встаёт на ноги и, взяв перо, подходит к Хосоку. — Четыре дня мы дали тебе, чтобы ты отдохнул, теперь будь добр рассказать нам… — Пошёл ты, — Хосок долго копил слюну, поэтому плевок получается смачным в перемешку с кровью. — Я раз сказал и повторять не буду, хоть убейте меня здесь, но я ничего не скажу. — Ты же вроде умный человек, — проводя пером по его лицу, говорит Минхи. — Тебя предали твои же люди, твой император, а ты до сих пор его защищаешь. — Ври что хочешь, но я больше чем уверен, что Чонгук не дал вам спокойно сидеть эти четыре дня, он знает, что я у вас, поэтому задницы от этого и горят, — и альфа попадает, потому что по нему ударяют, но уже чем-то тяжёлым. — Если бы Чонгуку было до тебя дело, то он бы не отправил тебя в стан врага, зная, что здесь есть свежие силы, — Хосок откровенно над ним начинает смеяться. — Вы все тут идиоты, он что, настолько близко прижал вас, что вы стараетесь хоть что-то разузнать от меня? — очередь Мунха злиться, он пару раз бьёт Хосоку по лицу и, вытерев об него же руки, уходит. Не проходит и пяти минут, как следом за ним появляется Дан. — А я уж думал не увидимся, — даже в таком положении Хосок не выглядит как побеждённый, отчего Дан и бесится. Его избили, унизили, допрашивают, но он всё равно ведёт себя как победитель. — Скажи, что Чонгук обещал Намджуну за присоединение к этой войне? — Хосок вскидывает бровями. Намджун присоединился к ним? Неужели за четыре дня это произошло, невозможно, но тогда почему Чонгук молчал об этом. Дан склонился к нему, облокотившись на колено, и заговорил сдержанным, но всё более дрожащим голосом: — Ты думаешь, твое молчание что-то изменит? — губы его дёрнулись в злой усмешке. — Я могу продолжать бесконечно. Но тебе не станет легче. Хосок молчал. Только стиснул зубы, и в его взгляде на миг мелькнуло что-то вроде презрения. — Ну? — Дан резко схватил его за подбородок, заставляя поднять голову. — Где твои люди? Где остальные? Тишина. Лишь слабый хрип сорвался с губ Хосока. Ему откровенно смешно со всей этой сцены. Он более чем уверен, что они не знают, что уже придумать, что выудить у него информацию. Дан резко выпрямился, отшвырнув его голову вбок, и уже занёс руку, собираясь в ярости нанести новый удар. Но вдруг воздух прорезал гулкий треск — словно где-то в глубине крепости разнесся взрыв. Гул прокатился по каменным сводам, мелкая пыль посыпалась с потолка. — Что за…? — Дан резко обернулся к двери. Его глаза сузились. — Бог любит тебя, если не позволяет мне тебя прикончить второй раз. — Скорее Дьявол, — хрипит Хосок и получает удар, скорее всего, Дан хочет, чтобы он заткнулся. Хосок также, как и все присутствующие слышит шум снаружи. Кто-то явно пробрался в крепость. Дверь с треском сорвалась с петель. В проёме, окутанный дымом и светом факела, показался силуэт. Намджун. Его дыхание было сбивчивым после рывка, но взгляд — твёрдый, холодный. В руке он сжимал окровавленный меч. Значит, правда, думает Хосок. Он подумает об этом позже, сейчас главное, чтобы альфа помог ему освободиться. — Выглядишь ужасно, — хмыкает Намджун, спускаясь по ступеням, сразу же разрубая бежавшего на него воина. — Дан, какая встреча, вечер встреч и друзей, — размахивая своим мечом, смеётся Намджун. — А ты не торопился, — подаёт голос Хосок. Дан кажется здесь лишним. — Отойди от него, Дан, — его голос был низким, угрожающим. — Мало ли, Хосок и убить может. — Намджун… — Дан скривился в усмешке. — Так это ты решил в одиночку играть героя? Намджун шагнул вперёд, его силуэт расширился в дрожащем свете. Один? Ох нет, он не такой идиот, чтобы бросаться в самое пекло, его люди давно уже зачистили крепость, осталась маленькая проблема в лице Дана и тогда всё решено. Он не собирался помогать Чонгуку, хотя по договору, заключённому между ними, он был обязан, но как и любой правитель, Намджуну было невыгодно сейчас выступать против такого правителя как Тэхёна, этот мерзавец собрал всех, кого только мог, у него хорошие наёмные войска, и Намджун, как бы не хотел оказать помощь, вряд ли бы сыграл решающую роль, количество его воинов по сравнению с тэхёновыми показались бы ничтожными. Однако он решил сыграть, поставить всё, что у него было. Он ещё в самом начале войны написал Чонгуку, что если тому понадобится помощь, то он сможет выступить на его стороне, альфа знал, что Чонгук союзников не собирает, но каково было его удивление, когда Чонгук ответил положительно, точнее он сказал, что «если в течение пяти месяцев не сдвинусь с мёртвой точки, ты мне понадобишься.» Так и получилось, Намджун считал дни, когда нужно будет выдвигаться и что нужно сделать у себя дома, чтобы обезопасить Юнги, у него было пять месяцев, чтобы подготовиться. Только прибыв в лагерь к Чонгуку, он понял, что дела у того плохи, обострились они и тогда, когда альфа узнал, что Хосока взяли в плен. Чонгук не находил себе места, он даже провёл публичную казнь среди своих же воинов. Намджун предложил свою помощь: пока Чонгук будет атаковать основные силы, Намджун проберётся в крепость и вызволит Хосока. Людей Тэхёна было непозволительно много, Чонгук мог догадаться, как тот переманил на свою сторону стольких правителей, наверняка уже поделил империю Чона, только они недооценили его династию. Они с Намджуном придумали план и начали его реализовывать, новые силы от Намджуну помогли оттеснить врага и занять новую местность, которая сыграла на руку Чонгуку, он наконец-то сдвинулся с места. Намджун долго не думал и начал организовывать план по спасению Хосока. Он пообещал Юнги, что вернётся без единой царапины, поэтому он действовал аккуратно, и двое суток изучал план крепости, чтобы забраться незаметно и истребить всех, кто там находится. Хосок не достоин такой смерти, он воин и обязан погибнуть на поле боя, а не в сыром подвале с крысами. Дан хрипло рассмеялся, глядя то на полубессознательного Хосока, то на альфу перед собой: — Ты не справишься с этим один, Намджун. Отдайся сам — и, может быть, я позволю твоему псу дышать ещё немного. Намджун холодно прищурился, делая шаг ближе. Его явно недооценивают. И назвать Чон Хосока псом было величайшей ошибкой. — Ты забыл, кто я. И к твоему сожалению, ты остался один, — Намджун кивает на Хосока, которая даже в полуоборочном состоянии сумел лишить жизни помощника Дана. Он задушил его ногами. — Намджун, давай быстрее, иначе руки отсохнут, — старается шутить Хосок, Намджун его юмор не оценивает. — Я не пришёл сдаваться, Дан. Я пришёл закончить это. Между ними повисла густая, натянутая тишина. Лишь слабое дыхание Хосока и треск факела раздавались в камере. Дан шагнул ближе, криво усмехаясь, будто смакуя каждый миг. Он прекрасно понимает, что справиться с Намджуном будет тяжело, всё-таки он великий воин, который не намерен просто так сдаваться. — Закончить? — протянул он. — Ты слишком самоуверен, Намджун. Всегда был таким. — он бросил быстрый взгляд на Хосока. — Настоящая власть — в том, чтобы заставить молчать даже таких упрямцев, как он. Намджун сжал кулаки. В груди у него кипел гнев, но снаружи он оставался холодным, почти безэмоциональным. Либо он это закончит, либо он это закончит. — Давай ещё поболтаем, тогда Хосок точно сдохнет, и тебе будет что рассказать Чону. Посмотри на него! — он указал рукой на Хосока, который снова обмяк и еле дышал. — Ему не выжить. А значит, тебе придётся выбирать: его жизнь или твоя. Намджун медленно сделал шаг вперёд. И каждый его шаг отдавался по камере тяжёлым эхом. — Ты дурак, Намджун, — процедил он, обнажая зубы. — Тогда сдохнете оба. В следующую секунду он рванул вперёд. Стол перевернулся, факел сорвался со стены, и камера озарилась вспышками света и тени. Звук удара эхом прокатился по каменному залу — Намджун успел перехватить руку Дана, но тот был силён, их схватка была жёсткой и яростной. Хосок что-то промычал, кажется, прокомментировал удар Намджуна, который вышел «тупым и не точным». В этот миг Дан, воспользовавшись моментом, ударил локтем и вырвался. Они снова сцепились, их тела с грохотом врезались в стены. Намджун резко усилил хватку, словно силы пришли к нему заново. Он подмял Дана, вонзив колено ему в грудь и прижав к полу. — Это за него. — Его кулак со всей мощью опустился вниз. Камера содрогнулась от глухого удара. Дан захрипел, но ещё держался. — Думаешь… выиграл? — прохрипел он, кровь стекала по его губам. — Ты не понимаешь… вы оба уже мертвецы. Намджун сжал зубы, но не ответил. Он резко оттолкнул его в сторону. Дан поднялся, опершись о стену. Его лицо было в крови, но в глазах горел тот самый хищный огонь, что никогда не угасал. Дан усмехнулся сквозь кровь. Он рванулся вперёд с неожиданной скоростью, и они снова столкнулись. Удар об удар, рывки, каждый шаг отдавался в камере гулом. Каменные стены дрожали от их схватки. В какой-то момент Дан перехватил Намджуна, зажал его руку и вдавил в каменную колонну. Намджуна бесило, что он не может справиться с такой ничтожной букашкой, как этот наглец, поэтому он перестал хоть как-то себя сдерживать. Дан оказался близко к Хосоку, весь уставший и окровавленный он всё равно держался. Надо отдать ему за это должное. В следующий момент никто не понял, что произошло, кроме, казалось, Хосока. Он из последних сил оттолкнул Дана, и этого удара хватило, чтобы тот напоролся на железный штырь, торчащий в стене. — Это я его победил, — хмыкает Хосок и стонет от боли. Его рана сильно кровоточит, и Намджун не знает, как тот ещё держится. Он пропускает мимо ушей замечание того, и аккуратно снимает Хосока с цепей. Крови оказывается больше, чем он думал. Хосок последний раз бросает взгляд на побеждённого альфу и, улыбнувшись своим мыслям, просит Намджуна наконец-то идти. — Может, мне тебя на руки взять? — альфа подставляет своё плечо. Хосок просит у него меч, но альфа отказывается. — Ты навозного жука не одолеешь, а просишь оружие, — сокрушается Намджун, выходя в коридор. — Не забывай, кто победил Дана, — сквозь стиснутые зубы говорит Хосок. Намджун закатывает глаза, но меча не даёт, а Хосок больше и не просит. Коридоры крепости гудели от отзвуков битвы. Где-то вдали слышались крики, звон оружия, грохот падающих тел. Намджун двигался быстро, держа Хосока под руки так, словно от этого зависела жизнь обоих. На повороте вдруг мелькнула тень. Намджун вскинул голову, готовый снова сражаться, но это оказался Чонгук. Наконец-то. Его руки были в крови, доспехи разорваны, дыхание тяжёлое, но в глазах горел яркий огонь победы. — Наконец-то, теперь сам его неси, — Хосок закатил глаза. — Я будто шлюха: из рук в руки перехожу, — хватка Чонгука оказалась сильнее, чем у Намджуна. Альфа даже не задумывался, что Хосоку было больно. Сейчас у него главная цель — довести его живым. — Держись, Хосок, мы не просто оттеснили их, но прогнали, они позорно бежали, поджав хвосты, — рассказывает Чонгук, пока Намджун идёт вперёд, проверяя обстановку. — А что с теми, кто меня предал? Кто-то точно остался, — хрипит Хосок, кажется, жизнь его покидает прямо сейчас. — Двух поймали, один в тяжёлом состоянии, постоянно бредит, что должен тебя спасти. — Его не Рён зовут? — Да — Хвала богам он жив, — выдыхает Хосок. — Это брат Тэхёна, — поясняет ничего не понимающему Чонгуку альфа. Тот кивает. Они выходят на свежий воздух, и каждый глоток ночного воздуха для Хосока словно перерождение. — Потерпи ещё немного, — просит Чонгук, продолжая буквально волочить его за собой. — Ты меня недо… — договорить Хосок не успевает, он падает мёртвым телом на Чонгука. Он боролся, как только мог.

***

Ночь встретила их холодным ветром. Под копытами коней летела земля, звёзды мелькали в небе, будто торопились за ними. В лагере царила тревожная суета: огни факелов, запах дыма и трав, гул голосов. Лекарь, седоволосый альфа с резкими движениями, тут же поднялся навстречу, когда завидел своего господина. Его руки уже были в крови — он, похоже, до этого помогал другим раненым. — Кладите его сюда! — он указал на низкое ложе, покрытое мехами. Чонгук осторожно опустил Хосока — Сделай всё, что нужно, — его голос дрогнул впервые за всю ночь. — Он должен жить. Лекарь кивнул, даже не глядя на него, и тут же начал работу: осторожно разрезал окровавленную одежду, осматривал раны, прикладывал травы, приказывал помощникам подносить горячую воду и бинты. Хосок застонал, в бреду снова позвал: — Тэхён… — Дома твой омега, ждёт тебя с ребёнком в пузе, поэтому живи ради них, Хосок. — Его сердце сильное, — наконец произнёс лекарь, не отрываясь от работы. — Но тело измотано. Нужны дни, чтобы встать на ноги. Если повезёт — выкарабкается. Чонгук оставил лекаря хлопотать над Хосоком, а сам вышел на улицу к Намджуну. Тот стоял, молча смотря на звёздное небо. Они справились, но какой ценой. Чонгук смотрит на своих воинов, которые пусть и ранены, не спавшие несколько дней, почти не знающие, что такое тишина, сидят у костра и радуются долгожданной победе. Они справились, его люди снова помогли ему. — Я в долгу у тебя, — прочистив горло, говорит Чонгук Намджуну. — В вечном. Я тебе и друга спас, и армию, — Чонгука ничуть не удивляет наглость этого альфы. — Как там мой брат? — невзначай спрашивает Чонгук. — Отлично, мы поладили, — стоит Намджуну вспомнить про Юнги, как улыбка ложится на его губы. — Я рад, — Чонгук действительно рад, что Юнги смог принять Намджуна. Он надеется, что их ждёт большое будущее. — Думаю, в скором времени у нас будет пополнение, — бросает Намджун вслух. — Я приду утром проведать Хосока, — и он покидает Чонгука, оставив предложение на размышление.

***

Но Хосок приходит в себя только на третий день, рана оказалась серьёзной, поэтому лекарю понадобилось много времени, чтобы выходить альфу. Конечно, процесс восстановления будет долгим, но самое страшное уже позади. Хосок даже смог присесть и немного поесть, а то от постоянных лекарств его уже тошнило. Лекарь всё равно носился подле него, причитал, что альфа не так сидит, чтобы меньше напрягался. — Да я же ложку просто держу! — кричит на лекаря Хосок, когда к нему заходят Чонгук и Намджун. Хосок раздражённо откидывает ложку и просит унести еду. — Буянишь уже, — смеётся Намджун, присаживаясь на свободный стул. Чонгук остаётся стоять. Он расспрашивает лекаря о самочувствии Хосока, и тот начинает выкладывать всё, что успел натворить альфа: только пришёл в себя и уже хотел куда-то идти, потребовал свой меч, просил передать ему бумагу, чтобы написать письмо, грозился всех убить, если ему не позволят встать, пытался встать, но из-за боли лёг обратно, осыпал всех проклятиями и потребовал себе еду, которую есть сейчас нежелательно, тогда альфа снова поклялся всех убить. — Полно врать, всё не так было, — кричит Хосок, получая осуждающий взгляд от Чонгука. — Лучше расскажите, что нового. — Да много чего, — почёсывая подбородок, отвечает Намджун. — Многие запросили с нами мир, Тэхён не высовывается, зализывает раны небось. До сих пор удивляюсь, что тебе посчастливилось полюбить омегу с именем заклятого врага. — Заткись, — щипит Хосок и устало трёт глаза. Первым делом, когда он очнулся, то сразу подумал о Тэхёне. Он надеется, что никто не додумался рассказать ему о самочувствии альфы, ибо слухи до дворца доходят быстро. — Скоро мы выдвигаемся, сейчас ты поправишься и… — Да я нормально себя чувствую, — Хосока раздражает его бессилие, если они из-за него не могут выдвинуться домой, то он возненавидит себя ещё больше. — Не буянь, — предупреждает Чонгук. — Это мой план, будь добр подчиниться, — Хосок обессиленно выдыхает. Спорить с этим альфой бесполезно. — Ладно, мне пора. Простите, но до столицы вас не сопровожу, — встаёт с места Намджун. — Поправляйся, — хлопает его по плечу альфа. — Как там Юнги? — Хосок должен был спросить про него, он не знает, что это уэе спрашивал Чонгук. — Всё нормально, уже освоился и вьёт из меня нитки, — хмыкает альфа, вспоминая своего мужа. — Это он может, — неожиданно подаёт голос Чонгук. — Ещё раз спасибо, Намджун, ты прибыл как раз кстати. — Юнги благодарить будешь, если бы не он, меня тут бы не было, — просто объясняет альфа. — То есть? — Хосок присаживается на кровати и ойкает от боли в руке. — Он поставил мне условие, если я не помогаю Чонгуку, то про наследника мне стоит забыть. — И ты согласился? — не верит в реальность слов Чонгук. — Я слишком люблю этого омегу, чтобы его расстраивать или брать силой, тем более я помогаю тебе не за просто так, но моменты мы обсудим позже. — Значит, мы сможем тебя поздравить в ближайшие пару месяцев с отцовством? — смеётся Хосок и снова ойкает. Чонгук просит его не шевелиться лишний раз. — Надеюсь на это, в конце концов, Юнги — человек слова, — пожимает плечами альфа. — Если ты не против, — уже обращается он к Чонгуку, — я сегодня же отбуду к себе. — Конечно, я твой должник, — соглашается Чонгук, и тогда Намджун уходит, оставив альф вдвоём. — Славный малый, — ни с того ни с сего произносит Хосок, за что получает от Чонгука. — Ай, ты сам запретил мне двигаться! — Я прикажу лекарю, чтобы тебе влили снотворное и всю дорогу ты только спал, — собирается уходить Чонгук. — Ты этого не сделаешь, — кричит ему вслед Хосок. Чонгук пожимает плечами и уходит прочь. Хосок откидывает голову на подушку и шикает на лекаря, который просит его поменять повязку. Хосок заметил, каким задумчивым был Чонгук, точно что-то случилось, что гложет альфу, но Хосок не знает что. Видимо, вести всё же не все хорошие.

***

Чонгук сидит у себя и ждёт, когда закончатся последние приготовления. Вчера он казнил двух изменников, причастных к покушению на Хосока. Эти люди долго не хотели говорить, но у Чонгука был талант развязывать языки, поэтому, когда умер один, то заговорил второй, да рассказал всё от начала до конца, каждую деталь придуманного плана, в середине речи Чонгук даже пошутил, что «план настолько тонок, словно его придумал омега», и каково было его удивление, когда воин сказал, что приказ действительно отдал омега, но работал тот через посредника, а именно через альфу, которого зовут Бин. Червь сомнения уже тогда заполз глубоко в Чонгука, но он продолжит слушать, впитывал каждое слово, которое всё глубже и глубже оседало в него. — Этот омега приказал любой ценой избавиться от Хосока, он заплатил огромные деньги, которые бы хватило на несколько жизней, он обещал лучшую жизнь, когда Хосока не станет, тогда вы, господин, сойдёте с ума от горя, — воина трясло от страха скорой смерти, поэтому он говорил быстро, сокрушаясь рыданиями. Чонгук слушал молча, больше не вставляя ни слова. Ему этого было достаточно, чтобы понять, какой именно богатый омега отдал приказ, и кто такой Бин, потому что именно этого альфу он приставил к своему омеге, именно он был его верным слугой, который поклялся защищать омегу ценой собственной жизни. Что ж, Чонгук посмотрит, насколько сильно. Маленькая дрянь, которая впилась в доверие, заставило что-то чувствовать к нему. Чонгук опустошает кувшин вина и отбрасывает его в сторону, тот с глухим стуком падает на пол. Он сам позволил этому случится, сам воспитал этого омегу. Альфу рвёт на части, он пытается что-то сделать с собой, но всё нутро воет, желает увидеть омегу и посмотреть ему в глаза. В голове тысячи вопрос, но всё сводится к одному простому: зачем? Как омега будет оправдываться — Чонгука не интересует, он убьёт его собственными руками. Он покусился не просто на жизнь Хосока, он покусился на его жизнь, а это Чонгук не прощает.

***

Альфа даже не скрывает скверного настроения, когда они въезжают в столицу, отовсюду слышится крик, все поздравляют альфу с победой, повсюду веселье, эту победу народ будет праздновать несколько дней по приказу Чонгука, пусть пока веселятся, пусть забудут про горе и наконец-то выдохнут с облегчением, что это всё закончилось, ближайшее время никаких походов не будет. Вино льётся ручьем, мясо готовится на каждом шагу, улицы из серых превратились в яркие, праздничные, отовсюду царит атмосфера мира. Только Чонгук всеобщую радость не разделяет. Хосок пытался выяснить, что произошло, но альфа только отмахивался. Он узнает это, но позже. Чимин не встречает его, это Чонгук понял ещё издалека, он знал, что омега будет прятаться, но не думал, что он трус, и только перейдя через ворота, он понял, что он не прячется, сама природа его спасает. Омега течёт. Этот аромат альфа ни с чем не перепутает. Он слезает с коня, отдаёт его в руки побежавшего конюха. Хосока, как и ожидалось, встречает Тэхён, который стал ещё круглее. Омега плюёт и на приличия, и на то, что Чонгук рядом, он бежит в объятия своего альфы и тонет в них. Чонгук не нарушает их идиллии, ему нужен один конкретный омега. Тахир низко кланяется и уже собирается что-то сказать, как Чонгук его перебивает, заходя во дворец: — Где он? — Он в своих покоях, господин, — тараторит Тахир, он боится ауры, исходящей от Чонгука, альфа сам на себя не похож. — Он пахнет, — поднимаясь по ступеням, говорит альфа, принюхиваясь. Аромат дивный, Чонгук готов утонуть в нём, но нельзя, теперь ему ничего нельзя, что связано с этим омегой. — Течка наконец-то настала, но с осложнениями, мой господин, омега в бреду, сейчас лекари заботятся о нём, — докладывает бета. — И как долго он в этом состоянии? — они идут по узким коридорам дворца, идя прямо в покои Чимина. — Пару дней, лекари говорят, что день-два и омега придёт в себя, сейчас он очень плох, — Тахир сглатывает, боится ответной реакции от Чонгука, но тот никак не реагирует, вместо этого он распахивает двери в покои Чимина и заходить внутрь. Над омегой стоят два лекаря, один из которых меняет примочки, а второй поит его отваром. Омега и правда плох, цвет лица болезненный, он весь красный, будто провёл на жаре несколько часов. Всё в комнате пропахло им, и Чонгуку кажется, что этот запах еще пару месяцев останется витать в воздухе. Чимин стонет, стоило Чонгуку войти. Его глаза прикрыты, опухшие от постоянных слёз. Лекари, когда Чонгук подходит к кровати, расступаются. Он прикладывает ладонь на лоб омеги, и тот сразу успокаивается: перестаёт хныкать, дыхание нормализуется. — Что с ним? — теперь спрашивает у лекарей альфа. — Мой господин, небольшое осложнение после…кхм, после потери ребёнка, организм у омеги слабый, но он выживет, следующая течка должна быть нормальной. — Что ж, — альфа отбирает руку от лба, и Чимин недовольно хмурится, он во сне старается найти источник приятного запаха и тепла, но, не найдя его, снова начинает хныкать. — Сделайте всё, чтобы поставить его на ноги, — ко всеобщему удивлению, сказав это, Чонгук уходит, оставив Чимина на лекарей. Тахир, который не понял, что произошло, было последовал за Чонгуком, но остановился, не желая сейчас тревожить господина, сейчас он ему ничем не поможет.

***

Чимин не знал, что было хуже в тот момент, когда он узнал, что его план летит к чёрту. Он действительно принял решение о прерывании их действия, он долго думал, что сказать Бину и как избавиться от засланных людей, в конце концов, омега дотянул до того, что Бин сам пришёл ему и рассказал, что часть плана исполнена. Сердце Чимина в тот момент остановилось. Он опоздал. Он не успел. Возможно, Хосок уже мёртв, возможно, Чонгук уже проигрывает. Омега хватается за голову и начинает думать, что делать. Он срывается на Бине, который виноват в отданном приказе, омега говорил, что ещё не пришло время, но альфа настаивал и напомнил, что Чимин отдал все указания. Альфа не понимает, что сподвигло того передумать, на что Чимин остро реагирует и отвечает, что тому не надо думать, а надо было делать. Омега тут же отдаёт приказ убрать всех людей, которые причастны к их делу, а самому Бину стоит спасать семью и себя самого, потому что если кто-то остался в живых, то Чонгук уже точно знает, кто в этом замешан, и, если Чимин ещё может выжить, альфа вряд ли, поэтому пусть спасается. Бин в благородного альфу не играет, и в тот же день бежит вместе с семьей, только Чимин не знает, что Чонгук отдал приказ найти предателя-альфу и убить, но убить не только его самого, а всю семью. Чимин надеялся, что тот спася, поэтому стал думать, что делать ему теперь. Он не стал советоваться с Леем, он наоборот заперся у себя в покоях и велел никому к нему не пускать, даже Тэхёна, который очень хотел увидеть друга. Дни шли, а омега сходил с ума, уже объявлена победа над врагом, через пару недель Чонгук вернётся во дворец и точно его убьёт. Чимин это чувствует, по запаху крови в воздухе определяет. Он ненавидит себя из-за собственной тупости и трусости, Монстр внутри терзает сердце, говорит, что единственный свой шанс на спасение омега уже потерял, он решил бездействовать и оставить всё. Чимин перестал спать, почти не ел, стал раздражительным, он боялся каждого шума и шороха, постоянно смотрел на дверь и ждал, когда через неё войдёт Чонгука и убьёт его. Он не спал, потому что боялся, что чужие руки могут его задушить. Он не ел, потому что думал, что альфа отдал приказ отравить его. В конце концов, организм омеги сдаётся, и, кажется, его природа подставляет. У него впервые за долгое время начинается течка, но такой боли Чимин не испытывал ни разу. Казалось, что судьба наказывает его за неправильность поступков. Первый день он думал, что справится, но когда к вечеру он буквально свалился на пол и не мог дышать, то он понял, что так это продолжаться не может, и приказал вызвать к себе лекаря. Только тупой не сообразил, что у омеги императора началась течка, только вот Чимин, видимо, в себя поверил и решил, что с этим справится, однако всё пошло снова не по его плану. Боли были адские, да такие, будто его ножом пытали, и лучше бы ножом, потому что так он не доживёт до казни от руки Чонгука. Чимин не помнит, как прожил эти дни, потому что с каждым днём ему становилось всё хуже и хуже, он перестал соображать, каждую минуту отключался и бредил, он говорил разное, плакал, просил привести к нему папу, умолял ничего не говорить Чонгуку, потом требовал альфу себе, а стоило тому приехать, как омега снова впал в тяжёлый жар и начал стонать от боли. Казалось, что уже ничего ему не сможет помочь, однако лекарство заключалось в простом прикосновении альфы, которое оказалось таким мимолётным. Он хотел, чтобы прикосновение осталось на его лбу, чтобы никогда не пропадало, за эти считанные секунды боль смогла отступить, наконец-то стало спокойно. Но как это бывает у Чимина, ничто не длится вечно, даже минуты не прошло, как его лишили этого тепла, и снова жар окутал тело омеги и он снова затрясся в агонии. Омега не хотел приходить в себя, он желал так и дальше продолжать сгорать, чтобы сгореть окончательно и не видеть Чонгука, он не сможет посмотреть на него, не сможет оправдаться. Он уже даже не знает, что к нему чувствует, вся ненависть к нему будто бы пропала с тем сном, будто он никогда не желал ему смерти и не помнил, что тот сделал с его семьёй. Но наваждение тоже должно пройти, рано или поздно жар прекратится, глаза Чимина раскроются, и ему придётся стоять перед ним, возможно, омега попытается что-то сказать, но он не уверен, не уверен и в том, что выйдет из покоев Чонгука живым. Чимину становится лучше аж на девятый день течки, лекари выдохнули, когда омега пришёл в себя и даже пожелал принять ванну. Он слабо, но держался на ногах, он заставил проглотить в себя приготовленным завтрак, чтобы хоть немного наполнить пустой желудок. Он чувствует его запах повсюду, он знает, что Чонгук ждёт его. Он предупреждает Тахира, чтобы тот предупредил альфу, что омега желает его видеть, а сам Чимин пошёл выбирать наряд. Времени и желания выбрать что-то красивое и праздничное нет, хотя Чимин должен поздравить альфу с победой, а также со своей смертью. Омега берёт первое, что попадется ему под руку. — Ты же ещё не окреп, — сокрушается Тахир и сообщает, что Чонгук готов его принять. — Я не знаю, что произошло с нашим господином, но он сам не свой который день, сидит у себя и даже Хосока не пускает, но тот вроде окреп. — С ним и Тэхёном все хорошо? — наконец-то он подумал о друге. — Да, проводят много времени вместе, Тэхён так распереживался, когда узнал, что на Хосока было совершено покушение. Да покарает Всевышний того, кто устроил это всё, — Тахир помогает Чимину завершить образ. Омега сглатывает на словах беты, и понимает, что это, скорее всего, он и заслужил. Покои Чонгука больше не источали того тепла, которое было до. Теперь комната была тёмной, несколько свечей горели у стен. Покои альфы утопали в полумраке. Тяжёлые бархатные шторы были отдёрнуты, и с балкона врывался прохладный ночной воздух. За ним раскинулся сад — густой, тёмный, звёзды отражались в пруду, а цикады выводили свою пронзительную песнь. Чонгук стоял у окна, его силуэт был резким, словно вырезанным на фоне бледного лунного света. Руки сжаты за спиной, взгляд прикован к ночному небу, но мысли были здесь, острее клинка. Чимин, дрожащий, ослабленный после течки, едва держался на ногах. Он стоял в центре комнаты, будто на суде. Его глаза были красными от слёз, губы дрожали. Всё тело выдавало: он боится не ярости Чонгука — а потерять его любовь. Он знал: Чонгук всё понял. Знал о предательстве, о приказе. Знал, что Хосока чуть не убили из-за него. — Проходи, — голос Чонгука был тяжёлым, хриплым. Чимин вздрогнул, но шагнул ещё ближе. Он чувствовал, как ноги его предательски подгибаются, как будто земля под ним готова разломиться. — Я тебя внимательно слушаю, — Чонгук повернулся к нему лицом, и Чимин готов был предательски зарыдать в голос и броситься просить прощение, но он всё ещё не забывал о своей гордости. Набравшись смелости, омега начал свой рассказ, говорил всё без утайки, со всеми подробностями. — Я не стану оправдываться, Чонгук, — шмыгая носом, говорит Чимин. — Я сделал то, что сделал и должен понести за это наказание. Я всё это прекрасно понимаю, но в тот момент мне казалось это идеальным решением. Я безумно хотел сделать тебе больно, сделать больно так же, как и ты сделал мне, — Чимин утирает рукавом блузы слёзы. Он так и не смог поднять головы. А Чонгук так и не заговорил с ним. — Ты вправе меня не прощать, но знай, что я сожалею, искренне сожалею о том, что сделал, но если спросишь, повторил ли бы я свой план вновь, то я отвечу положительно, я бы всё равно тебя ненавидел за всё, — омега чувствует, что ему становится хуже, но он старается держаться. Альфа так ничего и не сказал, вместе этого он молча его слушал и даже не шелохнулся. Чонгук наконец-то отходит от окна и подходит к Чимину, омега делает два шага назад, но Чонгук не останавливается, он будто зверь на охоте, который наконец-то загнал свою жертву в угол. В конце концов, Чимин всё-таки останавливается и почти врезается в грудь Чонгука. Он ждёт, когда альфа нанесёт свой удар, но тот медлит. — Что ты хочешь? — вместо удара или крика спокойно говорит альфа. И наконец за весь разговор Чимин поднимает на него глаза. — Что? — Чего ты прямо сейчас хочешь, — Чимин пытается уловить нотки злости и раздражения в голосе альфы, но нет ни намёка на них. — Я хочу домой, — честно признаётся омега и сдаётся. Он обессиленно валится на колени перед Чонгуком. — Я хочу в дом, который ты разрушил, хочу увидеть родителей, которых ты уничтожил, хочу увидеть папу и попросить прощение. — Ты думаешь, что в том, что случилось, виноват ты? — Чимин поднимает стеклянные глаза на альфу и ничего не говорит. Чонгук присаживается рядом с ним на колени и впервые за долгое время, касается его. Альфа нежно проводит рукой по горячей щеке, и Чимин сам льнёт, прижимается и прикрывает глаза. Хорошо. — Твой отец нарушил договор, и он знал, что будет за неповиновение, — начинает объяснять альфа, но Чимин качает головой. — Я прощал ему многое, но он возомнил себя бессмертным, он знал, что за его грехи будет платить его семья, он сам бросил вас в мои руки, — Чимин снова мотает головой, не хочет верить. — Отпусти меня, Чонгук, пожалуйста, — Чонгук долго смотрит на него, Чимин кажется, что проходит вечность, прежде чем Чонгук снова начинает говорить: — Хорошо. — Что? — Чимин поднимает опухшие глаза на альфу. — Ты поедешь домой, так будет лучше, — Чонгук поднимается на ноги и вновь отходит к окну. Чимин не верит своим глазам, он так и продолжает сидеть на полу. — На рассвете ты сможешь отсюда уехать, — так просто, он не спорит, не кричит, он позволяет ему уйти. — Правда? — Чонгук молчит. — А как же свадьба? — хоть кто-то из них про неё вспоминает. — Ты действительно думаешь, что после этого она будет? — Чимин невольно опускает взгляд на своё кольцо и нежно его касается. — Ты меня не казнишь? — зачем-то спрашивает Чимин и поднимается на ноги, шатаясь, ему становится хуже. Он смотрит на спину Чонгука и ждёт ответа. — Даже если бы ты приказал убить меня, я всё равно бы простил тебя, — он снова оборачивается к нему и смотрит в глаза. Чимин опускает голову и вновь смотрит на свои руки. Он вдруг снимает кольцо и, решившись, подходит к альфе, передавая его. — Я думаю, что найдётся подходящий для него омега, — Чонгук аккуратно берёт его из рук омеги. — Спасибо, Чонгук, — Чимин выдавливает из себя подобие улыбки. — Ты можешь идти, я отдам нужные распоряжения, лекарь поедет с тобой, если вдруг станет в дороге хуже, — Чимин кивает и, поняв, что Чонгук больше от него ничего не ждёт, уходит, а вернее сказать — бежит. Он не помнит, как дошёл до покоев, как велел собирать свои вещи и как ждал этого рассвета. Чонгук так просто отпустил его, что Чимин не верит, что ему действительно удалось. Почему альфа не казнил его, почему позволил уйти, почему даже ничего не сказал. Это кажется ему очередным сном, ведь Чонгук не может так легко его отпустить, он ему клялся, что не отпустит, что будет от всего света защищать, а сейчас оставил. В покои врывается Тахир, причитает, не понимает, что произошло. Чимин с ним не разговаривает, он считает часы до рассвета, когда сможет уехать отсюда. Это место так и не стало ему домом, но он уверен, что родной дом встретит его долгожданным теплом и он наконец-то выдохнет с облегчением. Чимин пьёт отвар, который немного смягчает его боль. Омега просит ничего не говорить Тэхёну, он не хочет, чтобы он переживал, вместо этого, он просит передать, что будет скучать и желает ему счастья, он надеется, что у них с Хосоком родится здоровый малыш. И дальше Чимин ждёт, он берёт с собой мало вещей, он побыстрее хочет отсюда уехать. Быстро. Быстро. Ему всё это кажется безумно быстро, такое бывает только во снах. Он не смотрит в зеркало перед собой, прекрасно зная, что он там увидит. Он не подходит к подаркам, которые дарил ему Чонгук, он старается о нём не думать. Не хочет. Единственное, что думает про него Чимин. Омега не хочет уезжать от него, он с радостью готов уехать из дворца, с этой земли, но только не от Чонгука. Стоят там, в его покоях, он не почувствовал разочарования, гнева или ненависти, казалось, что Чонгук до сих пор был тем, кто его любил. Чимину так казалось. В покои входит заплаканный Тахир и говорит, что всё готово. Чимин обнимает его на прощание и просит присмотреть за Тэхёном. Он последний раз окидывает взглядом свои покои, и выходит. Перед дорогой он выпил целый пузырёк отвара, поэтому ему очень хочется спать. Чимин не знает, что будет с дворцом, что будет со столицей, что будет с самим Чонгуком, когда он переступит порог. Время точно не остановится, всё также будут сменяться времена года, также будут продолжать течь реки, а люди неторопливо устраивать свою жизнь. Всё будет также, как и было до него. Чимин на это надеется. Выйдя на улице, омега вдыхает полной грудью. Это были сумасшедшие дни, и он вышел сухим из воды, даже не поранившись, конечно, не считая, разорванного сердца. Он последний раз кидает взгляд на балкон Чонгука, но не видит там альфу. Тот быстро найдёт себе подходящего омегу, построит с ним семью и будет счастлив. Без Чимина. Судьба распорядилась так.

***

Прошло девять месяцев. — Чон Вивьен, прекрати кричать, — малыш, который удобно разместился на кровати родителей кряхтит и доводит папу своими криками. Тэхён встаёт, чтобы поменять одежду сыну, но стоило ему отойти, как тот снова раздаётся криком. — Ах, Всевышний, помоги, — Тэхён снова подходит к кровати, и довольный карапуз начинает смеяться. — Ты весь в отца! — будто в подтверждении слов, малыш начинает кряхтеть. — Что за крики? — в покои входит Хосок, он недавно вернулся во дворец и сразу же пришёл к семье. — Он снова за своё, — Хосок откладывает меч и подходит к кровати. Он аккуратно берёт сына на руки и начинает расхаживать с ним по комнате. — Мой любимый омежка, — целует сына в щечки Хосок. — Мой любимый мальчик. — Вообще-то я хотел его переодеть, — начинает Тэхён, но Хосок шикает на него. — У нас тут важный разговор, тише, — Тэхёна возмущает поведение альфы и он бьёт его чистой распашонкой сына. — Всё-всё, сдаюсь, — смеётся вместе с сыном альфа. Они все возвращаются на кровать, и Тэхён начинает переодевать омежку. — Как там Чонгук? — спрашивает Тэхён, Хосок отрицательно качает головой, разрешая сыну играться с его пальцами. — Всё так же, после того, как он отпустил Чимина, то сам не свой. Мне кажется, что он скоро меня начнёт подозревать. — Он так и не прекращает казни? — Хосок качает головой. — Да, он полностью поменял своё окружение, он даже прогнал Тахира. — Ему надо жениться, — заканчивает переодевать сына Тэхён. — Я намекал ему, но он не соглашается и становится агрессивным, только один омега мог с ним справиться, — тяжело вздыхает Хосок и ерошит свои волосы. — Я так и не понял, что произошло. Проснулся, а Чимина уже нет во дворце, — вспоминает события девятимесячной давности Тэхён. Он целует сына в щёчки и улыбается вместе с ним. — Чонгук тоже молчит, я не знаю, что успело с ними произойти, но это началось ещё в нашем походе, Чонгук уже тогда странно себя вёл. — Как же я хочу, чтобы всё было хорошо, — стонет Тэхён и ойкает, когда Ви бьёт его своим кулачком. — Хорошо, сынок, папа не будет расстраиваться. — Кстати, надо не забыть поздравить Намджуна, — продолжая играться с сыном, говорит Хосок. — У них родились альфы. — Близняшки? — Хосок кивает. — Представляю, как Юнги орал, когда рожал их, — хихикает Тэхён. — Тут с одним то тяжело. — Представляю, как извинялся Намджун, — хмыкает Хосок. — А как теперь они будут наследовать власть? — Ви наконец-то засыпает, но Тэхён не торопится переносить его в кроватку. — Кто родился первее, тот и будет правителем. В этом и проблема близнецов альф, в будущем это может создать конфликт. — Как же хорошо, что у нас омежка, — Тэхён просит Хосока отнести сына в кровать, альфа аккуратно берёт сына и также аккуратно кладёт его. После он возвращается к своему мужу и наконец-то может полностью им насладиться. — Нам нужно быть тише, — предупреждает Тэхён, когда альфа снимает с него блузу. — Конечно, — улыбается в поцелуй альфа.

***

Чимин привык жить без него, Чимин привык не думать о нём, Чимин делает вид, что он привык. Омега надеялся, что дома его встретят тепло, однако всё было совсем не так. Отец начал его ругать, говорить, что теперь он точно навлёк на них великую беду, брат, который заехал к родителям, вообще начал оскорблять Чимина и говорить, что он неправильный омега был изначально, один папа ничего Чимину не сказал и принял его, они стали проводить больше времени вместе, старший старался помочь справиться Чимину с его горем, мало-помалу у него это получалось, Чимин начал улыбаться, стал сидеть за общим столом, ходил на прогулки и даже на базар, вновь занялся учёбой и, как казалось всем, снова расцвёл. Неприятные слухи всё равно ещё витали в воздухе, но с ними омега свыкся. Чимин на всё не обращал внимание, даже на то, что отец откровенно молит его вернуться к Чонгуку. Как будто это так просто! Он только-только вымолил у него отъезд домой и, как оказалось, лучше бы сгнил во дворце, чем здесь, потому что дома родного будто и нет вовсе. Только папа остаётся неизменным, он приходит по вечерам к Чимину, и они до ночи болтают обо всём, это помогает омеге отвлечься от тяжёлых мыслей. Чимин рассказывает, что успело с ним произойти, что видел других правителей, много с кем подружился. Старщий омега видит, но не решается озвучить свои мысли, Чимин скучает по дворцу. Вместо этого он его слушает, спрашивает и заставляет сына улыбаться. Омега помнит тот день, когда Чонгук забрал его из дома, как долго глумились над ним и его мужем люди Чона, но всё это осталось в прошлом, потому что сейчас он сидит и может обнять сына, спросить его, как тот себя чувствует и не желает ли тот прогуляться. Он рад видеть подле себя своё дитя, однако видеть его разбитым просто невыносимо, именно поэтому старший как-то и завёл разговор: — Я хочу, чтобы ты понимал, — начинает он, расчёсывая волосы Чимина, те отросли уже до поясницы. — В том, что с нами произошло, нет твоей вины или вины нашего императора. — Что? — Чимин давится от возмущена, хорошо, что он воспитан и не может накричать на папу. — Пойми, твой отец знал, на что шёл, он должен был предположить, что Чон придёт за ним, как только узнает. И тот факт, что он сохранил нам жизни о многом говорит. — И о чём же, — хмурится Чимин, прекрасно понимая, что имеет в виду папа. — Он поступил так, как поступают правители с теми, кто нарушает законы. Он забрал тебя от нас, однако взамен сохранил жизни и даже позволил Эйдану остаться с тобой, — Амир заканчивает расчёсывать волосы и тянется за заколкой. — Пойми, мы сами виноваты в том, что произошло, и винить только одного Чона — неправильно. — Так вы мои родители, а он мне никто, — качает головой Чимин и передаёт папе вторую заколку. — Разве? — улыбается родитель и заканчивает образ сына. Чимин молчит, он даже в зеркало на себя не смотрит. Конечно, теперь уже нет, Чонгук настолько сильно в нём, что Чимин никак не сможет его вывести из себя. — Не слушай то, что говорит отец и брат, они напуганы, что Чон может прийти за ними, но мне кажется, он сейчас более похож на раненного зверя, — присаживается рядом с Чимином Амир. Омега вопросительно смотрит на него в ответ. — Я думаю, ты знаешь, какие вести мы получаем из столицы, Чонгук устраняет всех, он буквально утопил в крови свой город и страну. Но ведь в любой момент он мог прийти за тобой, однако прошло уже девять месяцев, а его так и нет на нашем пороге. — Он не придёт, пока я не захочу, — шепчет Чимин, смотря на свои руки. Он до сих пор потирает место, где было его кольцо и которое он сам отдал альфе, с тех пор омега колец не носит. — Я не смею выгонять тебя из дома, потому что я тебя люблю, ты спас нам жизни, но спроси себя, что ты действительно хочешь, попробуй дать ответ на вопрос. И главное, — уже вставая, добавляет старший. — Любишь ли ты его? — Да, — почему-то срывается сразу же, хотя Чимин даже не задумывался над первым вопросом, однако точно знал отец на второй. — Все мы совершаем ошибки, однако человек, который позволил тебе простить их, явно сделал это не из-за милосердия. — Его зовут Кровавым, — зачем-то говорит Чимин, и папа кивает. — Но именно свою кровожадность он спрятал для тебя, — омега целует сына в висок. Он предупреждает, что они сейчас будут ужинать, но если Чимин захочет, то ему могут принести еду сюда, тот соглашается. Он нехотя ест принесённую еду на кровати и пытается дать ответ на первый вопрос. Чего он хочет? Долгожданного спокойствия, наверное, счастья, которое ему обещал Чонгук и которое он самолично разрушил. Омега жуёт мясной пирог и смотрит в заходящее за окном солнце. Ему сейчас надо быть сильным, может, он ещё пару месяцев подождёт, посмотрит, не пропадёт ли это чувство и тогда… И тогда он надеется, что Чонгук сам его услышит. Но счастью не суждено было сбыться в ближайшие дни, ибо в один из таких дней отец позвал его в столовую, где объявил страшную новость: — Ты выходишь замуж, — отрезал отец. — Что? За кого? Почему ты мне ничего не говорил? — но отец не стал объясняться, тогда Чимин посмотрел на свою последнюю надежду — папу, но тот казался озадаченным больше Чимина. Он было начал говорить с мужем, что это слишком быстро, да и Чимин ещё не окреп после происшествия. — Скажите спасибо, что есть ещё добрые люди, которые захотели взять его такого в мужья! — кричит на него альфа. — Какого такого? — тоже переходит на крик Чимин. — Испорченного! — это было хлеще пощёчины, в тот день Чимин не выходил из покоев целый день, а наутро ему сообщили, что его будущий жених приехал и с ним надо пойти поздороваться. Быстро они. Значит, отец заранее подготовил этот план, нарочно им с папой ничего не говорил, потому что омеги точно бы что-то придумали, а сейчас его будущий муж уже стоит на пороге и ждёт, когда Чимин сам прыгнет ему в объятия. Омега кричит, отбивается от слуг, говорит, что не пойдёт. Он ставит их семью в очень неловкое положение. Однако сейчас Чимину откровенно плевать, ибо на кону его судьба и бороться за неё омега будет. В конце концов, к нему приходит папе, и Чимин думает, что это его надежда. — Чимин, спустись к ним, — даже не просит, скорее умоляет папа. И Чимин не верит своим ушам, неужели и он отвернулся от него. Чимин подходит ближе, хочет начать возмущаться, как вдруг замечает свежий след от пощёчины на красивом лице Амира. — Это отец сделал? — в шоке спрашивает Чимин и касается щеки. Старший только отмахивается и улыбается сыну, будто ничего и не произошло. — Он поднял на тебя руку, — уже утверждает. С каких пор его отец сделался таким тираном. — Давай ты спустишься к ним, побудешь немного с Дуонгом, возможно, ничего серьёзного и не будет. — Ты сам в это веришь, — стонет Чимин. — И кто такой Дуонг? — омега не отвечает, и Чимин понимает, что у того язык даже не поворачивается ответить, что «это твой будущий муж». Чимин тяжело выдыхает и, взяв родителя за руку, выходит вместе с ним. Чан Дуонг оказался альфой тридцати лет, он был неплох собой: высокий, у него русые короткие волосы, мускулист, он выделялся на фоне своего пожилого отца, который о чём-то беседовал с его. Стоило омеге спустится, как разговор тут же прервался. Отец представит Чимину новому семейству, а омега в этот момент готов был вскрыться, однако он только улыбался и строил из себя того самого застенчивого супруга, которого так все ждут. В конце отец говорит, чтобы Чимин показал Дуонгу их местность, заодно молодые познакомятся поближе. Чимин не может отказать, потому что его взгляд сразу падает на папу, который стоит позади отца и молча слушает весь тот бред, который тот говорил. Чимин соглашается и, проявив всё своё актёрское мастерство, просит альфу идти за ним. — Мне говорили, что ты красив, но я не думал, что настолько, — в любое другое время комплимент действительно бы польстил Чимину, но никто, кроме одного конкретного альфы, не может их ему говорить. — Благодарю, — кивает головой Чимин. Они выходят за ворота, и Чимин решает показать ему их базар. Как раз посмотрит, насколько его будущий муженёк щедр. Чимину было некомфортно, всё это было неправильно. Идти рядом с этим альфой казалось ему неправильно. Здесь должен быть другой, только не этот. Дуонг задаёт глупые вопросы, как-то старается начать общение, но Чимин сухо ему отвечает, не обращая внимания на наказ отца, чтобы вёл он себя учтиво. Попробуешь с таким-то альфой быть учтивым! Омеге удаётся от него оторваться на базаре и наконец-то погулять одному. Как давно он этого хотел, долгожданная свобода. Он оглядывается, надеясь, что альфа не идёт за ним, как вдруг на кого-то натыкается. — Простите, — шепчет омега и поднимает голову. Это, наверное, сон. Тот самый сон, где он приходит к нему и обещает, что всё будет хорошо. Это же его Чонгук. — Я давно тебя простил, пташка, — отвечает альфа. — Что? — Чимин пару раз промаргивается. — Я говорю аккуратнее, малец, — туман рассеивается. Это не он, этот альфа даже вообще на него не похож. Чимин снова сходит с ума. Ещё и этот настырный альфа достал его, тот нагоняет его и даже журит, что тот убежал от него. — Послушай, — не выдерживает Чимин. — Зачем тебе такой омега, как я? Ну серьёзно, у меня уже был альфа, я давно не девственник, так ещё и бесплодный, — Чимин идёт на крайние меры, он надеется, что что-то из этого заденет альфу, но тот лишь хмыкает и, резко схватив Чимина за талию, тащит на себя. Омега пытается вырваться, но тщетно, всё-таки габариты у них разные. — Мне плевать на это, и я не согласен с теми, кто считает, что мы подобрали объедки за Чоном, — кривит губы в злой усмешке альфа. — Наоборот, ты тот омега, который смог сломать его, тот сейчас сходит с ума, столько бессмысленно крови пролил уже. Альфа не смог усмирить омегу, но поверь, — он наклоняется к его уху и продолжает шептать. — Я сломаю не только твои коготки, и тогда Чон поймёт, что это было легко, — альфа отпускает наконец-то Чимина и тот, зло смотря на него, уходит прочь. Они бродят ещё пару часов, Дуонг постоянно где-то рядом, он покупает Чимину всё, что тот хотел или на что только засмотрелся. И омега решил этим воспользоваться, насколько его хватит. Хватило до конца прогулки, альфа оказался не из робких. Но его слова до сих пор Чимин прокручивает про себя. Ну уж нет, если он Чонгуку не сдался, то каким это образом этот альфа сможет его сломать. Они больше не разговаривают, лишь парочка слов. Стоило им войти во дворец, как их тепло принимают, Чимин просит свои покупки отнести в его покои (он позже их либо сожжёт, либо раздаст), он кланяется отцу и старшему Чану и, ссылаясь на усталость, идёт к себе. Однако он успел уловить отрывок фразы: — Прекрасный омега и нисколько не дерзок, как вы говорили… Дальше Чимин не слушает, он влетает в свои покои и, если бы не сидящие на первом этаже гости, то он давно бы всё тут разгромил. К нему даже папа не приходит, поэтому Чимин ложится ближе к утру. Он придумает способ, как не допустить этой роковой ошибки. Утро следующего дня встречает Чимина головными болями. Он только раскрывает глаза, как над ним начинают бегать обеспокоенные слуги. Очередная прихоть отца увидеть его с утра пораньше. Омега еле поднимает с себя с кровати, спешно умывается и, надев первое, что попалось под руку, ступает по лестнице. Вчера был ужасный день, не может же и сегодняшний был ещё хуже. Но как Чимин ошибался. — Сынок, мы тут подумали, — указывает на семейство Чан альфа. — Раз с Дуонгом у вас всё так хорошо сложилось, то свадьбу сыграют на землях твоего супруга через неделю, — глаза Чимина распахиваются, и он теряет дар речи. Неделя? Отец, видимо, шутит. — Да, мы уже приняли и приданное, — говорит отец Дуонга. Чимин зло смотрит на каждого из альф и, кажется, готов убить сразу троих. — Что ж, — сквозь стиснутые зубы, шипит омега. — А почему же не через три дня, или, скажем там, завтра? — ёрничает Чимин, но все на подобное только громко хохочут. — Вам же ещё доехать надо, приготовления займут немало времени, поэтому… — Поэтому ты так скоро меня выгоняешь из дома. Спасибо, — Чимин, даже не откланившись, идёт к папе, чтобы тот хоть как-то его утешил. Он врывается в покои старшего и тут же валится к нему на руки. — Папа, я не хочу, я не смогу, — срывается на рыдания омега. Папа ничего не говорит, он и так понимает своё дитя, чувствует всё, что тот испытывает. Он поглаживает его по голове, наклоняется и шепчет. Чимин по новой начинает рыдать. — Прости, мой мальчик, что я так слаб и не смог защитить тебя, — Чимин поднимает заплаканные глаза и видит, как на шее у папы виднеется свежие следы, как под глазом расплывается свежий синяк. Это переходит все границы. Его отец точно сошёл с ума. — Я убью его, а убью их всех! — И Чимин поднимается с места, даже берёт первое, что попалось под руку, но старший его останавливает. — Ты снова не думаешь о последствиях и действуешь сгоряча, — пытается вразумить его папа. — Но он тебя бьёт, он выжил из ума, — рычит Чимин, обида сменилась яростью. — Клянусь, если его не убью, то это сделает Чо… — омега замолкает, он только что пожелал смерти своему отцу от рук альфы, которого так ненавидел за то, что тот сделал с его семьёй. Омеги сидят до ночи в обнимку, они даже не разговаривают. Их никто не тревожил, но Чимин знал, что его вещи уже собирают, и если до свадьбы неделя, то ни сегодня-завтра ему придётся уехать отсюда, именно поэтому он ближе льнёт к папе, старается запомнить родное тепло надолго. Как и ожидалось, на следующий день Чимину сообщают, что в обед они отбывают, он даже не кричит на отца, не спорит. Хорошо, что будущего муженька не видно, иначе Чимин бы точно на него сорвался. Он ни на секунду не отходит от папы, он постоянно что-то пытается ему рассказать, хоть как-то заглушить мысли, но выходит скверно. Старший старается сам успокоить сына, просит его набраться терпения, обещает очередное «всё будет хорошо» — Он ведь точно знает, что меня выдают замуж, почему же тогда он ничего не делает, — ходит из стороны в сторону Чимин. Он старался не думать о Чонгуке, но всё равно всегда все мысли ведут к одному началу. Он всё ещё надеется, что альфа придёт и спасёт его, остались считанные часы, но он верит. Но никто не пришёл. Чимин оказался никому не нужен. Двор родового дома уже не спал, ведь такое великое событие сегодня, уже второй раз омега хозяина покидает отцовский дом, и многие уже думают, а будет ли третий раз. Слуги шептались у ворот, будто могли шёпотом отменить то, что решено. Пахло мокрой землёй и дымом из очага — запахом, который Чимин знал с детства. Папа ждал у крыльца; пальцы сжаты в замок, костяшки белые. Он выглядит очень плохим, Чимин не знает, что будет, когда он его оставит. Рядом стоит довольный отец. Чимин сначала обращается к папе: — Я люблю тебя, помни, я буду молиться и за твоё счастье, папа, — омега обнимает его и добавляет уже шёпотом. — Если надо, то я найду тебе другого альфу, — ему удаётся заставить старшего улыбнуться. Он целует его в лоб и, не желая отрывать от себя самое родное, снова прижимает к груди и обнимает. Они стоят так минут пять, и, когда Чимин отлипает, то уже обращается к отцу: — Я тебя никогда не прощу, я сожалею, что не позволил Чонгуку тогда добить тебя, — на этом имени альфа вздрагивает. — Ты боишься даже его имени и знаешь, что я тебе скажу, отец, что настанет тот день, когда за все мои страдания он отомстит, каждому из вас, — омега говорит ровно, его голос даже не дрожит. — Можешь мне ничего не говорить, я всё равно не поверю. Хотел уберечь семью? Что ж, у тебя это точно не удалось, но запомни, — Чимин подходит вплотную к отцу, и старший видит этот нехороший блеск на дне чужих глаз, — если ты поднимешь на папу ещё раз руку, то я лично лишу тебя второй, — Чимин, улыбнувшись, вновь возвращается к папе и напоследок его обнимает. Его будущий муж, стоявший позади, тоже подходит, благодарит за столь тёплый приём и обещает беречь омегу. Чимин в этом ой как сомневается. Он берёт омегу за руку и ведёт к повозке. Омега тогда не знал, что видит родные земли в последний раз. Кортеж вытянулся на восток, туда, где дороги Дуонга были выложены тяжёлым камнем и обозначены его гербами на каждом шестом столбе. Сначала ехали по мягкой, родной земле: в низинах лежали луга с синими пятнами цикория, у мостков пахло тиной и тёплой водой. Чимина посадили в крытую повозку, обитую изнутри тканью. Она казалась мягкой, но омеге почему-то казалось, что каждый стык, каждый гвоздик упирался в спину, если сидеть прямо. Он сидел прямо. Дуонг первые часы ехал верхом, рядом с дверцей, будто между делом охраняя, а на самом деле — демонстрируя. На первой остановке Дуонг дал знак остановиться. На сером граните — его знак: резной зверь с прижатыми ушами и раскрытой пастью. Стражники вытянулись. Дуонг подал коня вперёд, не глядя на Чимина, и, не повышая голоса, сказал: — Здесь мои законы. Чем быстрее ты их выучишь, тем меньше тебе будет больно. Чимин опустил взгляд. Он чувствовал, как внутри встречаются две встречные волны — память об утре у крыльца и холод предстоящего. Он никак не комментирует заявление альфы. Он надеется и с этим справиться. Что может произойти, чтобы окончательно разбить омегу? Ткань повозки нагревается от света и шелестит, будто сдерживает ветер. Чимин учится считать: до следующей тени от придорожного столба — сорок ударов сердца; до смены охраны — трижды по песне, которую напевают впереди. Учится дышать как надо: неглубоко, чтобы не тошнило на ухабах. Учится молчанию, которое не рассердит. Дуонг садится напротив только к полудню. Снимает перчатки, раскладывает на коленях карты — не спрашивает, не объясняет. Лошадей не слышно — колёса катятся ровно, потому что дорога уже его. — Пей, — он подвигает флягу. — Жара делает людей раздражительными. Чимин берёт. Вода теплее, чем хотелось бы, но он пьёт. Уголком глаза видит: Дуонг отмечает крестиком на карте очередной мост. Движение его пера уверенно, как у человека, который привык размечать чужие жизни. — Ты был смелым утром, — говорит Дуонг — без насмешки, без похвалы. — Это изнашивает. Не трать силы там, где исход предрешён, — утром на очередной привале Чимин посмел нелестно выразиться в сторону альфы, за что и получил. — Это мой выбор, где тратить силы, — отвечает Чимин, и сам удивляется, что голос выходит таким же спокойным, как мысль. — Верно. — Дуонг кивает и, будто закрывая разговор, добавляет: — Хороший мальчик не спорит. Они едут очень долго, Чимину казалось, что до земель Чонгука он добрался быстрее. Земли Дуонга — прямые и жёсткие. Поля разбиты на квадраты, деревья посажены ровными рядами. Вдоль дороги — каменные столбы с клеймом. Лёгкий ветер сносит запахи: хмель и сырое сено сменяются железом, смолой, горячей кожей коней. Глазу приятно — красиво. Душе холодно. На стоянках ставят два шатра: для Дуонга — высокий, из плотной ткани, в цвет его герба; для Чимина — ниже, но нарядный, будто для предстоящей свадьбы. Внутри лежат ковры, подушки, таз с тёплой водой. Чистота, порядок — всё, что должно означать «заботу». Только пахнет в этих шатрах одинаково — вываренным ворсом и новой кожей, запахом вещей, а не дома. Первую ночь Чимин не спит, слушает: как охрана меняется у костра, как где-то дальше лает собака, как шелестит зверёк в сухой траве. — Скажи мне честно, — вдруг произносит Дуонг, глядя на него. — Кого ты ненавидишь больше: меня или того, кто отправил тебя ко мне? — Себя, — отвечает Чимин, и это правда.— За то, что всё ещё надеюсь. — На что? — Что когда-нибудь проснусь, и всё окажется сном. Дуонг смеётся. Он редко смеётся. Чимин молчит. Он смотрит на свои ладони — тонкие, с потемневшими от пыли врезами между пальцами — и думает, что его сегодняшнее решение — просто дожить до следующего столба. Потом — до следующего. Иногда он ловит на себе взгляд из седла — один из телохранителей смотрит немного дольше, чем подобает. В его взгляде — не жалость и не интерес, а скорее признание: «вижу тебя». От этого становится легче и тяжелее одновременно. Они приезжают к четвёртому дню, и Чимин видит этот контраст земель. Солнце здесь лежит ближе к коже; тени короче. Дорога заходит в аллею кипарисов — стройных, одинаковых, словно шеренга солдат. На развилках — каменные львы, гладкие от рук. Над ними — флаги, не шелестят, а трепещут. За последним поворотом встаёт дворец — тот самый, о котором ходят слухи. Шпили как когти, стены как щиты, окна как глаза. Внутри наверняка пахнет благовониями. Чимин уже знает: этот запах будет душить. Дуонг не говорит «добро пожаловать». Он спрыгивает на землю, открывает дверцу повозки, и ладонь у него — без перчатки, тёплая. — Вставай. Дальше будет проще, если ты не будешь усложнять. Чимин спускается. Плащ с его плеч соскальзывает и падает в пыль. Он не поднимает. Смотрит на лестницу дворца — широкую, точёную, ровную — и вспоминает ту, домашнюю, где ступени слегка провисли от лет. На миг короткий, острый запах хлеба с детского крыльца пробивается сквозь благовония, которые ещё даже не начались. «Я буду скучать», — говорит он себе заново, потому что сейчас это — единственное, что не отнимешь. Дуонг рядом молчит. Но уже всё объяснил. Здесь его законы. И чем быстрее Чимин их выучит, тем меньше будет больно. Дворец возвышался над землёй, как тёмный символ власти. Его стены были сложены из тёмного камня, массивные ворота украшены золотыми узорами, что переливались на солнце, но больше походили на язвы, скрывающие гниль внутри. Башни тянулись к небу, как когти, и каждый их острый шпиль будто напоминал о силе хозяина. Внутри всё сверкало: полы — из отполированного мрамора, который отражал шаги; стены — покрытые тончайшими коврами, где драконы и львы переплетались в вечной борьбе. В залах стояли высокие канделябры, и сотни свечей отбрасывали золотистый свет, но этот свет не грел — он только подчёркивал холод роскоши. Запах благовоний витал в воздухе, но Чимину он казался удушающим, как будто вместо ладана там горело что-то гнилое. В каждом углу — слуги, согнувшиеся в поклонах. Они были молчаливы, глаза их не поднимались. Даже в их поведении чувствовалось: дворец — не место для радости, а для подчинения. Комната Чимина были роскошна: резная кровать с балдахином, покрывала из бархата, шелковые подушки. На первый взгляд — это могло бы быть местом покоя. Но для омеги каждая деталь казалась клеткой. Золото и мягкость не дарили утешения, они только напоминали: он — собственность. На стенах висели зеркала, в которых Чимин ненавидел видеть своё отражение За пределами дворца простирались богатые земли. Широкие дороги тянулись к воротам, а вдоль них раскинулись поля — ухоженные, плодородные, словно каждая травинка была поставлена по приказу. Сады с фруктовыми деревьями благоухали, источая сладкий аромат, но и они казались Чимину чужими. Далеко виднелись горы, словно сторожевые великаны, и река, обвивающая земли серебряной лентой. По её берегам стояли дома крестьян, но даже там чувствовалось присутствие Дуонга — в тяжёлых налогах, в стражниках, что патрулировали сёла. Каждый кусочек земли был отмечен его властью: гербы на воротах, статуи в садах, в которых угадывались черты хозяина. Всё это создавалo ощущение, что не только дворец, но и сама земля принадлежит ему. Для постороннего глаз дворец был воплощением богатства и силы. Для Чимина — это был лабиринт без выхода. Каждый зал был для него воспоминанием о боли, каждая башня напоминала о клетке. Даже красота садов и блеск мрамора не могли скрыть тени, что лежала на этих землях. И порой ему казалось: даже птицы, что вьют гнёзда на крышах дворца, поют чужие песни, не свои — как и он сам. «Ты сильный, пташка», — говорит себе Чимин.