Останутся мои стихи

В первый день на неделе открытых дверей Бриджерс-Брукс, пока актовый зал разукрашивают и обвешивают гирляндами к предстоящему балу, Стив сидит в кабинете директора Орсона, пытаясь держать слипшиеся глаза открытыми. Он сидел за печатной машинкой всю ночь, пока Эдди спал, обнимая во сне свой дробовик. Отец сидит рядом, на кресле, они с Орсоном курят сигары, а Стив только и может, что сжиматься под изучающими взглядами, которые он чувствует, как липкие пятна на своей коже, как грязь. Он смахивает с горячего лба капли пота, его слегка потряхивает, а в горле поднимается тошнота, но всё равно тело клонится хоть куда, надеясь прилечь. Ему так сильно хочется спать. Там, во сне, его ждёт что-то очень мягкое, очень нежное, сухое, как чайные травинки в чашке по утрам, теплое, как… — …это прекрасная возможность, — Орсон мелодично вытягивает гласные. — У него есть все шансы. Отец добродушно хохочет, кивает, его волосы блестят от геля, зализанные назад, а белая рубашка режет глаза так сильно, что Стив пялится на его воротник, пытаясь проморгаться, и в итоге едва ли не сваливается через подлокотник кресла. — Стивен, — отец хмыкает. — Ты так рад? Стив откашливается, ослабляя на шее узел галстука, зачесывает беспорядок своих волос, ощущая что-то странное на коже головы, он нащупывает между прядей прилипший кусок фольги и тут же прячет его в карман, волной поднимая ноги над полом. Орсон щурится с подозрением. — Рад! — восклицает Стив. — Чему рад?.. Отец вздыхает. — Перспективе государственного служащего, — медленно и четко повторяет он. — Отличное место, хорошие деньги, престиж. — Конечно, — Стив кивает, пытаясь вспомнить, что они вчера делали с фольгой в комнате Джонатана. Кажется, курили что-то… — И военное училище пойдёт тебе на пользу, — Орсон прикусывает кончик сигары, выдыхая облако отвратительного дыма, от которого кружится голова и тошнит. Стив чувствует себя отравленным, будто в его крови кипит разъедающий плоть яд. Он замирает. — Военное училище? — не понимает Стив. — Зачем? Я же закончу школу в этом году, а потом… А потом поступлю в колледж. Он понятия не имеет, куда поступит: до этого планы были на Йель, но с недавних пор, после прочтения Вопля Гинзберга и обсуждения работы с Джонатаном, Стив всерьез задумался о том, чтобы поступить вместе с другом в Колумбийский, в Нью-Йорке. Какое ещё военное училище? Оно не вписывается в его новую картину жизни! Как Стив сможет видеться со своими новыми друзьями? Со своим клубом? В военном училище ему снова придется вливаться, знакомиться с новым соседом по комнате, который точно не будет бесить его так же, как Эдди Мансон. — Стивен, — отец звучит удивленно. — Ты же понимаешь, что после военного училища, а ещё лучше — после армии, тебя возьмут на любую государственную должность? Им нужны проверенные люди, готовые защищать свою страну… — Защищать от кого? — хмыкает Стив, тут же растерянно осматриваясь по сторонам, когда его слегка отпускают последствия вчерашней ночи. Он никогда раньше не перечил своему отцу, тем более не пытался подорвать его авторитет при старике Орсоне. Они — два морщинистых белых мужика, сидящих в одинаковых костюмах, синхронно курящие сигары и хмурящие брови, как близнецы. Или клоны. Будь здесь Харгроув, он бы и секунды не продержался без искрометных шуток, а Джонатан бы только молча пялился, передавая Стиву послание одним взглядом. Эдди бы, наверное, вскочил на стол с ногами и спихнул с него ботинками все идиотские стеклянные статуэтки и золотые награды. — Защищать идеалы Штатов, — спокойно и ровно произносит Орсон, заставляя Стива гневно ерзать на стуле, вытаращив глаза. — Защищать мирное население Сайгона… Стив не узнает самого себя, он ещё никогда до этого момента не испытывал такой сильной злости, душащей его, держащей лощеной ладонью за горло. Идеалы штатов! Только подумать, люди гибнут, а они защищают идеалы… Если он не ошибается, то прямо сейчас проходит Пасхальное наступление и, если верить новостям, то ничем, кроме очередной бомбардировки, армия не занимается. — Я слышал, чтобы смерть называли освобождением, — Стив пожимает плечами. — Но защитой? Вау. Отец откашливается, и его кресло отъезжает с легким скрипом. Орсон выглядит менее шокированным, скорее заинтересованным, сохраняя своё хладнокровие. — Наши солдаты — герои, — возражает отец. — А молодёжь, с такими высказываниями, какие ты сейчас тут извергаешь, может заниматься только стрельбой из водяных пистолетов! Как однажды сказал Билл Циммерман: «Когда вы считаете, что ваше правительство совершает преступления или не идёт навстречу требованиям своего народа, вы должны встать и что-то сказать. Если вас всё ещё не слышат, вы должны сделать что-то более драматичное». Стив не может прямо сейчас встать, опрокинуть чертово кресло, достать со стены паддл и сломать его о свое колено. Хотя ему бы хотелось. Он может лишь сидеть, стиснув зубы от ярости и тошноты, и ждать своего глотка свободы, бродящего вразброс по школе. — Стивен, ты поддерживаешь демонстрантов? — осторожно спрашивает Орсон О’Брайен. Разве он может прямо сейчас вывалить на них всю правду? Чем тогда это обернется для него, Стива, а ещё для всех участников антишкольного клуба? Их планы пойдут коту под хвост. — Я придерживаюсь нейтральной позиции, — выдавливает из себя Харрингтон младший. И Харрингтон старший хлопает его по плечу, приговаривая, что с возрастом это пройдёт.                      Профессор Уилер ходит по классу между рядами, тянет время, отстукивая его минуты каблуками, а затем, как всегда вдохновлено и с толикой романтизма, задает первый вопрос. — Знаете ли вы, кто такой Дилан Томас? И большинство кивает, потому что их бывший учитель литературы — профессор Дюваль — высказывался о Томасе крайне негативно, называя его извращенцем и мистификатором. Он говорил, что при жизни Томас был способен лишь хвастаться количеством выпитых рюмок, прикрывая свое безответственное поведение религиозными убеждениями. Карен проходит мимо парты Байерса, с любопытством взглянув на его листы со стихами, а Стив удивленно подмечает, что Джонатан позволяет ей прочесть. Но профессор Уилер не задерживается долго, возвращается к своему столу, прислонившись к нему бедром, с легкой улыбкой. — Его называли валлийским Рембо, — хмыкает профессор. — Мистер Мансон? Стив оборачивается, сталкиваясь с Эдди и его поднятой в вопросе рукой. Он быстро отводит взгляд, безбожно краснея, и сердце издает такой громкий стук, что ему приходится схватиться рукой за рубашку в районе груди. С ним точно что-то происходит. — Люсьен Карр тоже называл себя Рембо, — говорит парень. Неужели вся их жизнь теперь сводится к творчеству битников?.. — Ну, он был не первым, — улыбается Карен. — В те годы каждый считал себя отчасти Рембо, — она заставляет класс тихо засмеяться. — Да… Но Дилан Томас был более приближен к традиционной поэзии, хотя у него между строк читался откровенный символизм. Именно это и стало причиной яростных нападок со стороны его молодых современников! Ведь, какие традиции? Профессор подходит к доске, выводя всем знакомое слово «диалектика». — Противоречие, — говорит она. — Весь Дилан Томас состоял из противоречий. Он любил свою страну, но ненавидел государство, он любил традиционное письмо, но обожал метафизику. Он был бунтарем. Религиозным алкоголиком, хотя сейчас таких большинство. Стив усмехается, он представляет в своей голове образ Дилана Томаса, фотографию из сборника поэзии, которую видел однажды в библиотеке — в тот самый день он нашёл другой сборник стихов, тот, что сейчас лежит у него под подушкой. Именно из-за глубокой любви к романтизму, к легкости в стихах, будучи падким на стройную рифму, Стив боится, что у него не получится до конца стать таким же, как его друзья, поклонники всего нового, хаоса, разрушения. Он любит хаос, он любит протесты — но достаточно ли он смел для них? Может, он слишком сентиментален? Может, он слишком романтичен? Никак не может выдернуть из головы сорняки воспоминаний о прошлой ночи, и всеми силами зарывает их глубже. — «Государственный флаг Соединенного Королевства — это всего лишь национальная набедренная повязка, скрывающая гниющие органы больной социальной системы» — писал Томас, — говорит профессор, заставляя парней любопытно слушать её с чуть ли не открытом ртом, ведь у них в школе чтят патриотизм. — Многие скажут вам, что он был наивен, что он был слишком молод, чтобы думать о политике. Но я с этим не соглашусь. Стив сжимает ручку между пальцев, он думает, что многие — это как раз про его отца и старика Орсона. Про Киза, возможно, про Шумера, хоть он и не хочет так думать. — Томас Дилан был бунтарем, — Карен стучит мелом по доске. — Но не без причины, — добавляет с ухмылкой Билли. — Спасибо, мистер Харгроув, — вздыхает она. — Не хотите выйти и прочесть нам стихотворение? — Из своего? — пугается Билли. Стив смеется, прикрыв рот рукой, он недавно слушал, как Билли декларировал в душевой свои черновики поэзии о Нэнси, называя её своей Афиной. Впрочем, он был довольно бухой, несколько раз поскользнулся и грозился удариться башкой. — Нет, — Карен подзывает его ладонью в центр класса. — Вперёд, мистер Харгроув! Я дам вам книгу, прочтете оттуда. Билли нехотя поднимается, поправляет на ходу галстук и приглаживает волосы, благодарно принимает книгу из рук учительницы, откашливается и только потом начинает. — Не следуй мирно в даль, где света нет, — Билли читает очень громко, его голос становится глубже, когда дело касается чужих строк, потому что он ценитель поэзии, даже если в основном его любимые стихи — это строчки песен. — Пусть гневом встретит старость свой конец… Он усмехается, поднимая глаза на ребят. — Бунтуй, бунтуй, когда слабеет свет! — восклицает Билли. Стив переглядывается с робким, но весёлым Джонатаном, слышит сзади театральные аплодисменты от Эдди. Карен на их проделки только качает головой, обняв себя руками. — Дикарь, свободный человек, поэт, — Билли одобрительно кивает. — Прекрасного певец, лучей ловец, не побредет туда, где света нет. Стива захватывают эти строки. Он слышит их внутри своей головы, будучи трезвым, как стеклышко, они отпечатываются на нем, они рождают перед глазами странный образ — бесконечное поле, горизонт, до которого невозможно достать, и небо. Темное-темное небо испещренное росчерками грозы, шторм, надвигающийся к полю. Свобода, её запах озона и водки. Кислота на его языке. — Увидев перед смертью рой комет, — продолжает Билли. — Сквозь слепоту всех лет былых, слепец бунтует, если угасает свет. Свет. Стив боится, что однажды даст реальному миру, реальным людям вне их школьного клуба погасить этот свет. И ему так не хочется…                      — Харрингтон. Чуть за полночь, они пробираются в актовый зал в пижамах, вставая в круг над прикрытыми жестяными ведрами краски, Билли вертит в руках кисть, Джонатан бережно прижимает к себе наброски, Стив откручивает крышку с бутылки бурбона, а Эдди стоит, недовольно уперев руки в боки. — Как ты себе это представляешь? — спрашивает Мансон, и даже в темноте его глаза сияют неудержимым блеском. — Вдоль стены у нас чертовы розовые кусты, чтобы залезть на нормальную высоту нам… Нам понадобится стремянка! И как мы сможем незаметно её вытащить, блять, встать, а потом втащить обратно… Стив делают глоток и передает бутылку Билли. — Брат, — говорит Харгроув, вытирая ладонью рот, его рубашка от пижамы расстегнута, впрочем, как всегда. — Мы что-нибудь придумаем, главное начать. Эдди хмыкает, кивая Стиву. — Мы с тобой местами поменялись? — спрашивает он. — Решил возглавить восстание? — А ты всё это время думал, что был лидером? — ухмыляется Стив, и Эдди в отместку весело пихает его в плечо. Они крадут два ведра краски: красную и синюю, пока не имея четкого представления о том, как ляжут строки на сером камне, какие именно из всего сборника они используют. Сейчас их библия — это всего лишь испачканные листы, перевязанные тонкой бечевкой, но в будущем они имеют шанс превратиться в целую книгу. Парни пробираются на улицу через запасной выход двери, ведущей прямо из актового зала в небольшую темную каморку, служащую гримерной, где Билли на голову падают длинные деревянные бусы с перьями, и он зачем-то оставляет их себе. Через коморку они выбираются на задний двор и, безопасности ради, решают начать с боковой стены Академии, рискуя попасться на глаза охране, если целой толпой встанут перед фасадом. Боковая стена это всего три окна со стороны библиотеки. — В библиотеке принято что? — улыбается Стив. — Читать, — твердо отвечает ему Мансон. Здесь кусты не слишком-то высокие, ясное небо освещают звезды, хорошо видимые в пригороде, половинка луны, а пятки, выглядывающие из домашних тапочек, в которых они рискнули выбраться из комнат, холодит чуть влажная трава. Стив, на правах самого высокого в компании, подходит первым, пытаясь привстать и достать выше оконной рамы, но у него не выходит. Он беспомощно переглядывается с Эдди, чиркающим спичкой, держа сигарету во рту, Джонатаном, листающим сборник, и Билли, пьющим бурбон. — Я говорил — нужна стремянка, — пожимает плечами Мансон. — Так, — Билли щелкает пальцами. — Сейчас разрулим. Командная работа, пацаны. Мансон, стоишь на шухере, Байерс, читаешь нам вслух, а ты, Харрингтон… Билли скидывает с себя рубашку под всеобщее закатывание глаз, оставляя на себе лишь пижамные штаны и цветастые бусы, обернутые вокруг его шеи в два оборота. — Сядешь мне на плечи. — Ты издеваешься? — Стив обнимает себя руками, заметив ехидную ухмылку Эдди. — Мы оба свалимся и измажемся краской… — Вариант не самый плохой, — рассуждает Джонатан. — Но придумывать нам придется на ходу. Я не нашел ничего достаточно бунтарского. Стив мирится со сложившейся ситуацией. Билли приседает, давая ему забраться на свои плечи, и они вместе реально заваливаются набок, почти упав, но вовремя ориентируются в пространстве. Эдди подает ему ведро с краской и кисть, Стив вытягивает руки и ждёт, когда Байерс задаст им тему. — Начать — это самое сложное, — в тишине ночи голос Джонатана звучит громче, хотя, возможно, ему кажется, что с высоты парни их не слышат. — Скажи первое слово, которое придёт на ум. Вместо него спохватывается Билли. — Удушение, — пыхтит он. Эдди смеется, держась за угол стены и высунув голову, чтобы наблюдать за охраной. — Давай, как Де Прима? — предлагает он. Джонатан одобрительно мычит, наворачивая вокруг них круги, чтобы сосредоточиться на ускользающей мысли. — Нет — галстуку-петле, — проговаривает он. — Нет… — Стой! — ворчит Стив. — Ты представляешь, сколько я буду писать одно предложение?! Но он справляется быстрее, чем думал, во многом потому, что через раз подпитывает себя злостью и новым глотком бурбона, да и потому что Мансон веселит его, подбадривая своими дурацкими шутками про то, что после выпуска из Стива выйдет отличный маляр, если не сложится с писательством. «Нет — галстуку-петле» — красуется над первым окном, и они идут ко второму. — Нет — запрету приводить девчонок, — добавляет Билли. И это они выводят тоже, собирая целый список своих «нет», украшающих боковую стену не хуже, чем цветочки и бантики на стенах актового зала. Нет — попытке закрыть мой рот. Нет — бумажным котлетам в столовой. Нет — просьбам выйти в туалет на уроке. Нет — рукам полочкой, доктору Кизу и его оскорблениям, наказаниям ни за что, призыву к тишине. Нет — родителям. Нет — учителям. Нет — системе. Эти «нет» они заканчивают через целых два часа, прерываясь на возгласы «Держи ровно, блять, Харгроув» и «Я сейчас тебя специально скину, Харрингтон» и понимая, что затея хоть и веселая, но крайне непрактичная, и, если они хотят выставить свой протест — любовь к жизни — на всеобщее обозрение, то идея должна быть другая. Идея появляется в этот раз у Билли, которого заставили не так давно помогать в прачечной, поэтому у него в комнате до сих пор лежит ключ. Они пробираются в помещение, заставленное стиральными машинами, сушилками, с запахом порошка и отбеливателя, уже полупьяные, и Эдди делится своей бутылкой водки, чтобы никто не растратил уверенность. Теперь здесь будет пахнуть краской. Они расстилают на полу две длинные белые простыни, которые раскрасить намного легче. Харгроув перебирает свои бусы на шее, усевшись напротив Джонатана с листками, а Эдди и Стив приступают к покраске крупными буквами, которые отлично будет видно всем приглашенным гостям. От скуки они рисуют по краям флаги США. — А вам не кажется иногда, — несмело спрашивает Стив. — Что это всё бессмысленно? Ведь перед глазами Орсон все ещё возвышается скалой, а отец непоколебимой ледяной глыбой. Парни внимательно его слушают, придавая уверенности. — Как будто… Как будто неважно, как громко мы будем кричать, — говорит он. — Для них это так и останется детским писком. И… И любая, даже самая важная мысль, которая вам кажется крышесносной, правильной, которая реально может изменить мир, для них ничего не значит. Что, если всё, чем мы здесь занимаемся, просто уйдёт… Останется в прошлом? Не знаю. Ни на что не повлияет. Ничего не изменит. — Сквозняк — это тоже ветер, — с ободряющей улыбкой говорит Джонатан. — Сквозняк может захлопнуть дверь. — Или открыть её, — добавляет Билли, кусая ручку. — Возможно, — говорит Эдди, сидящий напротив. — Это ничего не изменит для мира. Он останется прежним… Но что это изменит для тебя, Харрингтон? Стив не знает. Но ему очень интересно попробовать. — Удушение, — декларирует Джонатан, заставив их выводить слова на простынях. — Я вооружился кистью, чтобы написать… — Серьезно, Байерс? — хмурится Билли. — Пиши то, что видишь, — поддерживает Мансон. — Основа любого гонзо. Стив кусает губы от усердия, делая буквы большими, размашистыми, хоть краска и капает в крайне неудачных местах, но текст видно хорошо. — О том, как ваш ботинок давит мне на горло, — добавляет Харгроув. Эту часть текста Эдди пишет на своей простыне в лучших традициях Метода Нарезок Уильяма Берроуза. Таким образом, одна строчка на простыне Харрингтона, вторая на простыне Мансона, и текст можно читать как угодно, в любом направлении, отчего смысл может исказиться и быть воспринят по-разному разными читателями. — О том, как хочется мне напрудить в кровать, — смеётся Джонатан, делая новый глоток водки, которая легко развязывает ему язык. — Когда во снах я вижу лицо Киза, — с ухмылкой кивает Билли, и парни взрываются шкодливым смехом. — Добавьте в скобках — Доктора Персиваля. — Он будет не в себе, — счастливо говорит Эдди. У Стива дрожат руки, потому что его сердце бьётся в груди загнанной птицей, надеющейся вырваться. Он испытывает лютую тревогу, ощущение лизнуть кислотную марку, а ещё странное духовное равновесие, какое случается у людей, когда они сплочаются, выстраиваясь мощной крепостью. Не факт, что их крепость каменная, как Академия Бриджерс-Брукс, но вполне себе сойдет за соломенный домик в поле. — Я человек, а не осёл, — придумывает Джонатан. — На мне не нужно ездить. Предрассветное солнце окрашивает небо в теряющий краски синий, смешавшийся с желтым, и у них остается не так уж много времени. Эдди замедляет его ход, прервавшись, чтобы мазнуть краской по кончику носа Стива, заставляя того устало фыркнуть. — Я призрак школы, я — фантом, — мечтательно вздыхает Билли. — И я требую мести. Преодолев пару лестничных пролетов, таща простыни за собой шлейфом, ступая на носочках так тихо, что слышен лишь их пьяный осторожный смех и стук, с которым бьются друг о друга бусы Билли, мальчишки выходят на коридор верхнего этажа, открывая настежь окна. Одно почти крайнее слева, другое почти крайнее справа. Они привязывают кончики простыней к оконным ручкам, так крепко, что их не развяжешь, да и стаскивать придётся долго — ребята обмазывают их толстым слоем краски, которым старые разгневанные преподаватели побоятся испачкать руки. Простыни свисают вниз, как два флага, и очень хорошо, что сегодня нет и не предвещается ветра, а значит, они будут спокойно нести на себе знамя. Билли подкидывает ключи в руках, пока они возвращаются в свои комнаты… В коридоре мужского общежития они сталкиваются лицом к лицу с комендантом и старостой класса. Парни замирают, переглянувшись, и паника снова накрывает Стива до тех пор, пока он не чувствует, как Эдди от испуга хватает его за руку, сжимая холодным пальцами ладонь. Джонатан встаёт бок о бок с Билли, загораживая их стеной. — Молодые люди, — строго произносит комендант, шагая им навстречу, и в сонной тишине этот звук кажется страшнее, чем крик толпы, собравшийся вокруг эшафота. — Могу я спросить, почему вы не в своих комнатах? От них жутко пахнет водкой и сигаретами, у Билли на шее бусы, у всех руки, испачканные краской и, как назло, из-за угла выныривает охрана — один из мужчин, пузатый, но обтянутый серой формой, размахивает руками, испуганно округлив глаза. — Там! — кричит охранник, не заботясь о чужом сне. — Стена! Джонатан убирает челку с глаз, испачкав свой лоб ребром раскрашенной ладони. Комендант шумно втягивает воздух ноздрями, староста беспокойно теребит на себе пижаму, смотря своими предательскими крысиными глазёнками на парней. Двери комнат начинают открываться одна за другой, а ничего непонимающие школьники выглядывают из проемов. Эдди сжимает ладонь Стива сильнее, потянув его вниз. — Нам надо бежать, — шипит он. — И оставить их?! — шепотом возражает Стив. — Нет же! — бешено мотает головой Эдди. — Надо спасти плакаты! Если они снимут их сейчас, то никто так и не увидит! До приезда гостей ещё… Часа два?! — Блять, — выдыхает Стив. Джонатан поворачивается к ним со странной, но уверенной ухмылкой, которую на его лице можно увидеть очень редко. Одними губами он произносит: «Вперёд», и парни дают дёру. — Поймайте их! — кричит охранник. Стив чувствует на себе, что означает выражение «пятки сверкают», пока бежит по улице в сторону школы, ощущая, как земля уходит из-под ног, по пути он теряет один тапочек и решает, что второй ему тоже не очень-то нужен. На ногах все ещё накрашены ногти после первой вылазки, придающие ему каплю уверенности. Эдди смеётся в голос — от нервов или от веселья, а Стив не может не заразиться этим звуком. Они держатся за руки, но даже этого не замечают, опираясь друг на друга, пока взбегают вверх по лестнице, слыша приглушенный топот позади. — Мы не успеем отвязать их, — бросает Стив. — Мы не успеем… — Значит сорвём! — кричит Эдди. Они добираются до своих окон на верхнем этаже, расцепляясь, Стив дергает узлы со всей силы, в итоге отрывая их с едва ли не слетевшей ручки, второй узел уже попросту разрывает, пока Эдди все ещё копошится на месте. Стив подбегает к нему, пытаясь понять, в чем дело, и тогда видит на другом конце коридора двух охранников и доктора Киза, решившего приехать на работу ни свет, ни заря. Киз победоносно ухмыляется, поймав не только нарушителей порядка, но и авторов статьи. Он ведь легко сложит в голове два и два. — Блять, — выдыхает Эдди, сорвав только один край. — Держи, — Стив пихает ему в руки свою простыню, на которой буквы уже почти высохли, его руки в краске, нос изрисован, и Эдди на секунду насмешливо фыркает, уставившись на эту картину. — И беги! — Харрингтон, — предупреждающе хмурится Мансон. — Никуда я без тебя… — Пожалуйста! — просит Стив, и его глаза едва ли не наполняются слезами от адреналина, ударившего в кровь. — Эдди. Эдди чертыхается, делая разворот, прижимая к себе простыню, но вместо того, чтобы сбежать вниз по лестнице, он тараном несется сквозь охранников, пока Стив отцепляет край простыни, все ещё привязанной к другому окну. Он боковым зрением видит, как Эдди резко сбивает с ног одного из мужчин, как его хватают за руки, но он выворачивается, кусая другого за палец. Стив сдирает простынь. Они с Эдди переглядываются. И бегут по двум разным лестницам, противоположным сторонам. Простыня развевается за плечами Стива, словно супергеройский плащ, внизу на пути встают староста и комендант, к ним же присоединяется бейсбольная команда, но почему-то он все ещё верит в этих ребят и, когда его пытаются схватить, кидает свернутую простынь их лучшему питчеру. — Рэнди! — орёт Стив. Рэнди ловит простыню, не зная, что ему с ней делать. Комендант грозно поворачивается к нему, но Рэнди кидает её дальше. — Сэм! Простынь ловит уже Сэм, и так по кругу. Стив улыбается, его руки заламывают за спиной, он не видит кто, но это уже не важно, его ведут по коридорам в сторону кабинета директора, причитая сверху что-то о «паршивцах». Таким образом, их заставляют ждать приезда директора, сидя на стульях, и не спускают с парней глаз. Директор Орсон О’Брайен заявляется лишь к началу первого урока, он долго отчитывает парней, заставляя их наизусть пересказывать школьный устав. — Испытательный срок, — предупреждает директор, сохраняя пугающую холодность и спокойствие на лице. — Все ваши проделки будут записаны в личное дело, каждому из ваших родителей вскоре поступит звонок, а ещё, молодые люди, я настолько щедр, что позволю вам присутствовать на спонсорском балу, но, — он ухмыляется, — в качестве официантов. Билли громко фыркает, за что получает ужасно болезненный и хлесткий удар деревянной линейкой по запястью. Закрыв рот рукой, Харгроув подавляет скулеж, но остальные парни сочувственно поджимают губы, не решаясь произнести и слова. Ведь теперь их раскрыли. Отправившись обратно по комнатам, мальчишки вяло надевают форму, так и не выспавшись перед занятиями. Стив застегивает рубашку, отвернувшись к стене, когда ладонь Эдди ложится ему на плечо сзади. — Как думаешь, — спрашивает Мансон. — Что там с простынями? Стив думает ровно одну минуту перед тем, как ошеломительно громко засмеяться и упасть на пол от неудержимого хохота. Эдди подхватывает его, не в силах запрыгнуть во вторую штанину шерстяных брюк. — Ты видел… — Стив задыхается. — Видел лицо Киза? А когда ты укусил того мужика? Он завопил или мне показалось? — Он всегда вопит, — выдыхает Эдди. — Блять, Харрингтон. Это был лучший день в моей жизни. — Лучшая ночь, — поправляет он. А простыня обнаруживается надежно спрятанной в одном из спортзальных шкафчиков, и они решают приберечь её до лучших времён.                      Одной ночью, непривычно тихой и спокойной, если сравнивать с последними днями в школе, Стив тихо прикрывает дверь в их с Эдди комнату, и выходит в коридор, шурша мягкими тапочками. Сегодня холодно, и он слегка дрожит, в полудреме запахнув халат. Стив хотел спуститься на кухню за стаканом воды, потому что после дней, проведенных под кислотой, его стал всё чаще атаковать сушняк, но он натыкается на темную фигуру, сидящую на полу возле кресел и тумбочки с телефоном. Джонатан прижимает к уху трубку, на его лице мягкая улыбка, такая личная, что Стиву даже кажется, лучшим вариантом будет развернуться и уйти обратно, чтобы не вмешиваться, но Байерс замечает его. Мягкий свет лампы падает на его лицо, чуть красное и припухшее от сна, его волосы ещё мокрые после душа и топорщатся во все стороны, он похож на ребенка, когда посылает Стиву яркую улыбку. Стив аккуратно и не без интереса подходит ближе, устало падая на пол рядом с другом, он вытягивает ноги, врезаясь тапочками в кресло, и Джонатан приветственно пинает его носком. — Да? — удивленно спрашивает он в трубку. Темная гостиная похожа на сказку, в которой они сейчас единственные персонажи, и, пока спят все остальные — вся школа, всё общежитие, не остается места для тревоги и беспокойства о том, что будет дальше. Об их наказании, о бале, а затем и о выпускном. О родителях, которые должны будут приехать, чтобы увидеть своих детей. Билли ненадолго уехал к семье. Стив помнит, как стоял у окна, наблюдая, как мистер Харгроув уводит сына, взяв его чуть ли не за шкирку, и усаживает в черный Форд Корсар, похожий на те машины, которые водят ребята из правительства и военные. Он помнит, как стыдливо дернулись плечи от навязчивой и наивной мысли, что он, возможно, видит Билли в последний раз. — Ты шутишь? — Джонатан тихо смеется, и Стив начинает улыбаться, молча наблюдая за ним. Он кажется таким счастливым. — Мам. Мы просто… Мы самовыражаемся. Стив пихает его ногой, удивленно подняв брови, и губами проговаривает: «Мама?». Джонатан закатывает глаза, кивнув. — Не влетит, ага. А если и влетит, то плевать… Мне сто лет не было так весело, — признается Джонатан, вжав голову в плечи, будто он стесняется того, что их ребяческие проделки его веселят. — Да! Конечно, и возьми с собой Уилла. Что?.. Нет. Привет, Уилл, какого черта ты не спишь ещё? Стив смеется, прикрыв рот рукой, Джонатан строго смотрит на него. Даже, когда Байерс возмущается в трубку, его голос звучит по-особенному мягким, таким голосом разговаривают с людьми, которых тепло любят. Уилл — младший брат Джонатана, и когда Стив видел его в последний раз, тот был едва ли ростом под метр с кепкой. Стеснительный и тихий, весь в краске, с прической-горшком родом из пятидесятых. Стиву всегда казалось, что семья Байерс, в принципе, вся такая скромная, но мама Джонатана — Джойс — женщина-огонь. Она не пропускала ещё ни один день открытых дверей, всегда искала возможность приехать и навестить сына, может, не поддерживала его страсть к курению, но привозила сигареты и истории с их фермы, где все рабочие тоже, как одна семья. Джойс — шумная, суетливая и очень нервная женщина, она всегда громко смеется и никогда не унывает, хотя на её плечах забота об огромном бизнесе. — Приятель, мы с тобой уже говорили об этом, — вздыхает Джонатан. — Нет, я не… Я не знаю. Решу после школы. Что? Сам ты зануда. Джонатан фыркает, а Стив снова смеется. — Да, давай. И я тебя. И тебя, мам. Да, спокойной ночи. Обнимаю, угу, — он кладет трубку. — Боже… — Чувак, — улыбается Стив. — Это было так трогательно. — Заткнись, — краснеет Джонатан. Они сидят в уютной тишине, потому что, наверное, с Байерсом бывает только так. С Харгроувом молчать невозможно, потому что он начинает раздраженно пыхтеть, жалуясь на скуку, а с Мансоном по-другому — он банально не затыкается, и если у него заканчиваются темы для разговора, начинает доебываться до принципов жизни собеседника, указывая, почему тот живёт неправильно. Лампа порой мигает, за окном поднимается сильный ветер, идущий со стороны океана, и даже окна тихонько дребезжат стеклами. Джонатан перебирает края своей пижамы, улыбаясь в пол, а Стив молча наблюдает за ним, усыпая. Но провалиться в сон окончательно не удается, в голове рождаются неприятные мысли, и ему даже жаль, что они портят такую спокойную ночь. — Вы с мамой, как лучшие друзья? — спрашивает Стив. Джонатан тихо смеется, качая головой. — С родителями нельзя дружить, тогда теряется их авторитет, — говорит Джонатан. — Это со слов моего отца… Но, что-то вроде того? Мы с мамой и моим младшим братом делимся очень многим. Не знаю, как так вышло. Наверное, после смерти… После смерти папы мы вдруг поняли, как нужны друг другу. Стив сглатывает, совсем позабыв о том, что у Джонатана вообще был отец. Он ни разу его не видел: это был деловой, очень занятой мужчина, который целыми днями натурально пахал, поднимая их табачную ферму с колен после череды разрушительных ураганов, ветров и блядских циклонов. Северная Каролина в последние годы переживала не лучшие свои времена, но это, к счастью, никак не повредило экспорту товаров, спрос только возрастал. — Каким был твой отец? — аккуратно спрашивает Стив. Джонатан вздыхает, запрокинув голову на подлокотник кресла. — Он был старше мамы на десять лет, — начинает друг. — Она вышла за него по расчету, но жили они неплохо, тихо и мирно. Я всегда… Не знаю? Боялся его разочаровать? Он делал очень многое, дарил нам с Уиллом дорогие подарки, отправил меня в частную школу, а мелкого в художественный лицей. И, — Джонатан смеётся. — На мой день рождения, десять лет, он устроил нам прогулку верхом на пони. — Пони, Байерс? — ухмыляется Стив. — Мечта любой принцессы? — Молчи, — Джонатан пинает его в колено. — Это было круто. Я любил своего отца, но у нас было чертовски мало времени вместе, поэтому, когда он ушел я… Я почти не скучал. Я знаю, что должен был, но у меня почти не было воспоминаний о нем. В основном о том, как он приходил с работы, с пятнами земли и грязи на хлопковой рубашке. У него была густая борода, сухие руки… И, как-то однажды, я зашёл в его кабинет. Уже после похорон. До этого я бывал там очень редко, потому что отец ценил тишину в доме, он не мог работать, когда мы с Уиллом шумели… Я нашёл у него на шкафу пластинки. Это были Битлы. Стив издает тихое «О-у». Он помнит те дни, когда из комнаты Джонатана в общежитии можно было услышать музыку на проигрывателе. Это было знаком, что парень сидит в своей комнате и пишет, или делает домашку. Стив иногда даже хотел постучаться, в свободное от тренировок время ему было нечем заняться, кроме уроков, и он четко ощущал, что Байерс снова запирается в полном одиночестве, сквозящем через все общажные щели. Но он ни разу не постучался. Даже, когда отец Джонатана умер, все, что сделал Стив, так это хлопнул его по плечу, выразив свои соболезнования. Сейчас он задумывается о том, что сделал бы всё иначе, они ведь могли тогда уже стать друзьями, как сейчас. Но нет. Этого не произошло. — Я знаю, да, Пол Маккартни ушёл из группы, — фыркает Байерс. — И я немного был ошарашен этим. Может, не немного. Просто… Они были моим напоминанием о том, что отец был человеком. Самым обычным человеком, а не титаном, каким я его видел. И я долгое время слушал их, думая о том, что самые затертые пластинки были с его любимыми песнями, я рассуждал, почему та или иная песня нравилась ему больше… И сейчас, когда эпоха Битлов прошла, я по-началу был так растерян. Но и это прошло. — Твоя любовь к Битлам? — Нет, — Джонатан мотает головой. — Это чувство, что мне нужен какой-то якорь. Что-то, что будет держать меня, чтобы я не сошел с ума от тоски. Как фиксация. Это как замереть во времени, понимаешь? Музыка может удержать тебя в прошлом, а я решил, что больше не хочу этого. Я хочу двигаться дальше, поэтому, если Леннон продолжит петь со своей Йоко, я даже покупать их альбомы не буду. Послушаю разок-другой. Пошли они к черту. Стив смеется вместе с ним, ощущая, как напряжение от этой синей грусти покидает их обоих. Джонатан, должно быть, находится в процессе того, чтобы отпустить и воспоминания о своем отце, но для Стива это только что превратилось в эмоциональные горки чужой скорби, чужой истории, в которой он отчаянно ищет отражение себя, как и во всех других. Отцы, матери, семьи. Однажды он всё это перерастет. — Пойдем спать, — говорит Джонатан. — Завтра будет новый день.                      Новый день встречает их утренней суетой и полной отменой уроков, потому что ворота Академии открывают, и её стремительно заполняют спонсоры и всякие люди из министерства образования, которым директора и преподаватели жмут руки на входе. На радость мальчишкам приезжают девушки из соседней католической школы, родители, заинтересованные в поступлении своих сыновей, приводят их под ручку, с интересом разглядывая учебные корпусы. Стену со стороны библиотеки закрасить так и не успели, поэтому оградили ту часть территории конусами. Стив, переодетый в гражданское, выходит с Джонатаном и Эдди к парковке, чтобы встретиться с только что вернувшимся Билли. Харгроув стоит в своем типичном ярком прикиде и с солнечными очками на лице. За его спиной фургон Фольксваген, разукрашенный цветами и символикой, откровенно выделяющийся среди одинаковых серых и синих автомобилей. Билли весело болтает с незнакомой им девушкой. — Вот они! — машет рукой Харгроув, налетая на каждого с удушливыми объятиями, будто они не виделись не день, а годы. — Мои отважные сокамерники, вы готовы к поездке? — Куда? — спрашивает Эдди, зажав в зубах сигарету, и Стив, по непонятной причине, пялится на его руки, одергивая себя. — И кто нас выпустит, чувак? Девушка выходит вперёд, с цветочными заколками в волосах, в длинной легкой блузке с разлетающимися рукавами, от неё пахнет травкой, а по широкой размазанной улыбке можно сделать вывод, что сюда они оба, с Билли, приехали навеселе. — Я вас выпущу, — она протягивает руку Стиву. — Робин. Стив пожимает её, засмотревшись на звенящие браслеты на её запястье. От Робин исходит какая-то головокружительная буйная энергетика, каждое её движение резкое и хаотичное, почти как у Мансона, только легче. — Вообще-то, её зовут Бобин, — ржёт Билли, и ему прилетает удар в плечо от девушки. — В такой суматохе никто нас и не заметит, собираемся к океану. Можно без плавок, пацаны, я надеюсь, там хоть кто-то будет в одежде… — Да ладно! — закатывает глаза Робин. — Мир, любовь, свобода телу — все дела. Запрыгивайте! Стив переглядывается с Джонатаном, скромным, но улыбчивым. Они жмут друг другу плечами и, когда Робин отодвигает дверь фургона, залезают внутрь по одному. Она садится за руль и выкручивает катушку звука, в салоне играет что-то из Fleetwood Mac, и Робин не прекращает вести с Билли спор о том, как несправедливо поступили с Кристин Перфект, не поместив ни её лицо, ни её имя на обложку альбома. Впрочем, как заметила Робин, такова участь женщин в музыкальных группах. Джонатан благодарно принимает в руки косяк, а Стив ловит улыбку Эдди, который играет бровями, заставляя нахмуриться. Blue blue days, and long black nights… — Что? — раздраженно спрашивает Стив. — Без напряга, Харрингтон, — фыркает Мансон. — Я знаю, что тебе нравится отрываться, сотри с лица эту кислую мину. Think it over before you leave I got the love, that kind you need — Я в норме, — продолжает хмуриться Стив, не понимая, почему чувствует себя так. Эдди бросает тихое: «Как знаешь» и присоединяется к разговору ребят. Стив половину дороги пялится в окно, им ехать где-то полчаса, но он успевает переволноваться из-за того, что, возможно, отец с матерью захотят сегодня приехать в школу и не обнаружат его там. И последнее, чего бы Стиву хотелось, это ходить с ними, показывать свою комнату с пустыми бутылками, окурками, дробовиком, и листами, исписанными текстом, которыми усыпан весь пол. Если они найдут всё это без него — будет ли хуже или лучше? I'll rave on with the things you say You say you're going to leave but that'll be the day В какой-то момент Билли поворачивается к ним, сняв свои солнечные очки, и парни с ужасом видят огромный фиолетовый фингал у него под глазом. Робин громко вздыхает, одной рукой потрепав парня по волосам. Билли поджимает губы. — Я буду самым заметным на пляже, — хмыкает он. — Человек, — говорит Робин. — Самое яркое пятно в серости жизни. Джонатан молча спрашивает у Стива, кто мог это сделать, а ему лишь остается недоуменно мотнуть головой, хотя он точно знает ответ. Это был отец Билли. Гребаный мудак с его гребаным военным воспитанием. Стив не понимает, как после стольких лет Билли продолжает нарушать правила, вести откровенно разгульный образ жизни, зная, что дома его будет ждать тяжелая рука отца. Он не перестает заниматься тем, чем хочет. Он всегда идёт против. She's the girl on my mind Everyday through all the time — А вдруг на пляже будет Нэнси, — мечтательно вздыхает Билли, получая в ответ раздраженный громкий стон Робин. — Ну, что? Ты представь, красотка в купальнике… — Вам, ребята, тоже это надоело? — громогласно обращается к ним Робин. — Я слушаю двадцать четыре часа в сутки, иногда, блин, по телефону — Нэнси то, Нэнси это, Нэнси тусовалась с Led Zeppelin! Тоже мне достижение! — Led Zeppelin правда крутые, — говорит Джонатан, привалившись к креслу, и его глаза чуть прикрываются от кайф. — Но его Нэнси мне не нравится. And little baby You'd better start babyin' me… — Она и не его пока что, — говорит Эдди, радостно раскопав среди хлама из одежды, одеял и кассет, почти полную бутылку бренди. — Просто наш друг влип. По уши. Любовь, Робин! Это ваша тема! Он делает глоток за глотком, а Стив нервно отводит взгляд от его горла, уставившись за окно, где уже виднеются пляжи. Старый фургон подскакивает и скрипит на кочках, а внутрь врывается запах соленого бриза. — Любовь должна приносить счастье, — говорит Робин. — Должна делать твою жизнь ярче, светлее, а мой чувак превращается в унылый кусок дерьма… — Нэнси моя судьба! — возмущается Билли. — Я это чувствую. Я ей, блять, стихи пишу. Я хоть раз писал кому-то стихи до этого? Робин ждёт ровно полминуты, чтобы ответить. — Да ты всем их пишешь, — утверждает она. — Ты писал стихи для профессора Уилер, — напоминает Эдди, передавая бутылку Стиву, и их пальцы соприкасаются на мгновение, прошибающее его дрожью. Стив делает большой глоток, стараясь унять бушующий океан внутри, тот самый бурный поток, что сносит его. — То есть, тебе больше нравилось, когда я спал со всеми подряд? — докапывается Билли. — Больше всего на свете, — говорит Робин. — Мне нравится, когда ты держишь подробности своих сексуальных похождений при себе. Джонатан кивает, широко распахнув глаза, и передает косяк обратно к ребятам впереди. Эдди дергает Стива за руку, наклоняясь к нему ближе. — Как думаешь, — тихо спрашивает он. — Робин влюблена в него? — Что? — Стив растерянно смотрит на Робин и Билли, грызущихся друг с другом, как собаки, а потом мирно и громко смеющихся над своими же шутками. — Вряд ли. Его сердце издает громкий стук, когда кудри Мансона щекочут ему виски, и он улавливает запах спирта и немного шампуня, к которому уже давно должен был привыкнуть, но каждый день теперь превращается в пытку, когда он видит Эдди, возвращающегося из душа перед сном, растрепанного и с мокрыми пятнами на пижаме. С таким Эдди находится рядом можно только под кайфом, иначе воспринимаешь кучу вещей слишком близко к сердцу. — А тебе она как? — ухмыляется Мансон. Стив отпихивает его от себя, оставив вопрос без ответа. Робин кажется крутой, но она не интересует его в этом плане. У него вообще всё сложно с девчонками, потому что тренировки и учеба отнимают кучу времени, а теперь ещё и написание стихов для их Сборника. Он спал раньше с кем попало, как и Билли, когда они выезжали куда-то вместе. Больше не хочется. Они вылезают из фургона, все оставляют обувь внутри, и наступают на чуть теплый песок голыми ногами. Стив зарывается в него пальцами, вдыхая запах океана — тяжелый, словно его уже тянет на дно воронкой, но в то же время легкий и пьянящий своей свободой. Может, в нем просто уже заиграл бренди. Пляж, словно покрытый золотом, сияющим на солнце, заполнен людьми и такими же фургонами, дряхлыми подержанными кабриолетами из прошлых десятилетий. Все люди, как один, похожи на Робин, но каждый из них отличается набором красок — одежды, украшений. Как и предрекал Билли, тут полно нудистов, но они отдельной кучкой загорают ближе к небольшой скале. Робин ведёт их вперёд, прижимая к себе сумку, гремящую бутылками, Билли даже достал гитару, перекинув её за плечо. Стив подворачивает штаны снизу, ступая аккуратно, рассматривая мелкие ракушки и камни там, куда их вынесло волной. Он давно не был на пляже, с семьей они обычно выбираются в загородный домик, устраивают барбекю, а мама обожает коктейльные вечеринки у бассейна, в котором никто не плавает — на него просто смотрят. Красивый же. Джонатан идёт позади, с ручкой за ухом и листками в руках, как и всегда, а Эдди скачет сбоку от Стива, вертит головой по сторонам, изучая всё, что ему интересно. — Привет! — Робин здоровается со своими друзьями, одна из девушек даже заставляет Стива смутиться, потому что её вязанный топ, или это вообще лифчик такой, не прикрывает грудь от слова совсем. — Я привела новеньких, — она говорит чуть тише, — им нужно хорошенько отдохнуть. Друзья с любопытством рассматривают парней, а потом полуголая девушка щурится, спрашивая: — Частная школа? Стив кивает. — Понятно, — улыбается она, и остальные весело и легко смеются. Здесь полно… Тел. И дело не только в том, сколько голой кожи можно увидеть, просто большинство из хиппарей неподвижно лежат, свалившись друг на друга, или прижавшись друг к другу головами. Даже те, что бредут вдоль берега, выглядят оторванными от реальности, не факт, что дело только в употреблении наркотиков, Стив думает, что они сами по себе такие. Дети природы. Когда солнце достигает зенита, Стив сидит на пледе, выпив одну треть бутылки джина, ему заплетают тонкие короткие косички с помощью маленьких резинок, и Билли играет на гитаре громкую взрывную мелодию припева последнего вышедшего сингла Боуи, Starman. Девчонки кружат вокруг него, разбрасывая ногами песок, они бьют в свои звенящие тамбурины, их прозрачные юбки подхватывает ветер, являя свету голые коленки. Стив даже заглядывается, но его все ещё не торкает. Джонатана увела Робин, чтобы познакомить его с каким-то залетным писателем из Калифорнии, на десять лет старше их всех. Стив так и не понял, хиппи тот мужик или нет, но он точно как-то связан с поэтами-проективистами колледжа Блэк Маунтин. Он наконец дожидается, когда Мансон падает рядом с ним задницей на плед, отпихивая всех посторонних, и тянет Стива за плечо с горящими глазами, предлагая что-то, спрятанное у него в кулаке. — Таблетки? — Стив удивляется двум странным маленьким штуковинам в форме сердечек. — Это безопасно? Эдди закатывает глаза. — Харрингтон, мне дали это бесплатно, а значит — грех не попробовать. И они запивают таблетки джином. Калейдоскоп всего самого яркого расцветает перед его глазами, с ног сносит мощной волной океана, которая вдруг оказывается ему по колено. Стив стоит посреди воды, и его штаны мокнут, как и рукава рубашки, он касается океана кончиками пальцев и чувствует, что прилив с ним разговаривает. Когда небо окрашивает розово-фиолетовый, словно фингал у Билли под глазом, цвет, когда становятся видны первые вечерние звезды, и приезжает незнакомая ему молодая группа в гастролях по штатам, он чувствует себя призраком этого пляжа. Он ощущает себя одним целым с детьми цветов, покачиваясь в обнимку с бутылкой пива и друзьями Робин, подпевающими каверу на The Doors. Riders on the storm Into this house we're born Один из парней бьёт руками по бонго, Робин размахивает своим тамбурином, кружась, а Билли продолжает наигрывать мелодию на гитаре, пытаясь попасть с группой в один ритм, когда Стив садится с ним рядом, прижавшись щекой к горячему голому плечу. Стив пропускает песок через пальцы, прислушиваясь к океану, и он тоже оказывается фанатом Джима Моррисона. Однажды Джим Моррисон умрёт, но океан его запомнит. Кажется, это говорит ему Харгроув. Стив пытается вычленить из себя слова, не имея под рукой ни бумажки, ни ручки, но все мысли прерывает Робин, целующаяся с другой… Другой девушкой. И он так ошеломлен этим откровением, хоть и знал, что хиппи очень свободолюбивые люди во всех направлениях, но он никогда не видел вживую проявление однополой любви. Like a dog without a bone An actor out on loan Робин протягивает ему руку со своими звенящими браслетами и приглашает танцевать. Стив встаёт за ней, песок плывет у него под ногами, поглощая, как гора золотого пепла. Ему кажется, что без наркотиков он бы никогда не смог заметить чего-то столь прекрасного, как мир вокруг. Эти кислотные очки, через которые он теперь видит: они такие идеальные, такие невозможные, он бы хотел, чтобы мир всегда был именно таким, как сейчас. Робин кружит его, а какая-то девчонка надевает на шею Стива цветочный венок, и он уже не совсем уверен, где его рубашка, и что там акриловой краской нарисовано у него на лице, но рядом, посреди пляжа, теперь горит огромный костёр, и издалека Стив видит, как сквозь всполохи огня лицо Джонатана меняет свои очертания, пока он увлеченно болтает с тем самым мужчиной из Калифорнии. Стив оглядывается, но нигде не видит Эдди. — Билли сказал, ты тоже пишешь, — улыбается Робин. — Хочешь познакомиться с Чарли? Take him by the hand Make him understand — Нет, — Стив настойчиво хмурит брови, бегая взглядом по пляжу. — Где… — Твой парень? — Робин кружится с его рукой, как балерина, разбрасывая песок, летящий сверкающей пылью. — Он везде. The world on you depends Our life will never end Она говорит это с насмешкой, а может ему кажется, что это так. Всё сейчас вообще не правда, всего лишь иллюзия. — Он не мой парень, — Стив даже не возмущается, он произносит это тихо, неуверенно, потому что одна такая мысль звучит неправильно на его губах, она горькая, и она заставляет его сердце замирать. — Я не такой. — Какой такой, Стиви? — Робин ведёт его за руку вдоль берега, и когда ног касается новая волна, Стив пугается, что его пальцы заледенеют и отвалятся. — Тоже отрицаешь любовь? — Нет, — четко отвечает он. Riders on the storm Riders on the storm… Они подбираются ближе к костру, и он видит картину из фильмов ужасов, со всякими там жертвоприношениями, обрядами и ритуалами. Люди ходят вокруг костра, пытаясь изображать танцы, гремят бусами, точно такими же, как те, что они нашли в кладовой, они громко поют, кричат, смеются, целуются и переплетаются полуголыми телами, и посреди всего этого содомического бедлама Эдди Мансон изображает короля, прикуривая из трубки с самым безразличным и глубоким выражением лица на свете. Стив не знает, какую роль Эдди играет сегодня, но, когда все усаживаются вокруг костра, внимая строкам из его критической статьи, посвященной старшему поколению, они выглядят загипнотизированными его словами. Робин кажется одной, сохранившей рассудок, она стукается своей бутылкой пива с бутылкой Стива и делает глоток. — Хантер Томпсон писал «В Америке мифы и легенды практически неубиваемы», — изрекает Эдди, сливаясь цветом горящих щек с костром, и кожей с золотым песком. — Когда-нибудь я и сам стану легендой или мифом. Когда-нибудь я вырвусь из ебаной Северной Каролины, сяду в товарный вагон поезда вместе со своими братьями, с вероятностью в шестьдесят процентов мне придется сидеть на гробу безымянного солдата, прямо как пришлось Джеку Керуаку, служащему во флоте и ненавидящему войну всю свою оставшуюся жизнь. Когда-нибудь я пошлю к черту своих родителей, безымянных призраков со счетными машинками в руках, пошлю к черту образование, потому что оно мне даром не сдалось… — Актёр, — пьяно выплевывает Стив. — Что, прости? — Эдди смотрит по сторонам, злой, потому что его перебили. — Харрингтон? Стив шлепает губами, не понимая, какую часть своих мыслей он проговаривает вслух. Робин подталкивает его, чтобы встал, и Стив оказывается уже на ногах, когда замечает, что все вокруг смотрят на него и ждут продолжение речи, несуществующей заготовки в его голове. Джонатан стоит неподалеку и курит со своим новым другом-писателем, мужчина из Калифорнии тоже наблюдает за Стивом. — Это его новый стих, — говорит Робин. — Ты написал стих? — злоба уходит из голоса Мансона, и остается только осторожное пламенное предвкушение. — Прочтешь? — Я не буду, — Стив стопорится. — Не буду красть твою минуту славы. — Давай, Харрингтон. — Эдди откидывается на локти на песке, у него голая грудь и такой же цветочный венок, каждый лепесток которого целует его кожу. У Стива есть множество стихов, десятки, почти что сотня, написанных за все эти дни, что он под кайфом запирался в их комнате или комнате Джонатана, садясь за печатную машинку, но он не может вспомнить ни один, который бы не был связан у него с конкретными людьми. Или конкретным человеком. Но сколько же смелости вам могут придать наркотики. — Актёр, — откашливается Стив, и ребята из толпы хиппи просят его быть громче. — Актёр! Это название, если что, — он заставляет людей смеяться и улыбается теперь уже сам, не стесняясь размахивать руками, стоит увидеть заинтересованную улыбку Байерса, и Харгроува, спешащего к ним от берега, чтобы послушать. — Легко быть актером, когда все вокруг, — Стив усмехается, — декорации. Кто-то из парней свистит ему, а другой снова начинает отбивать ритм на бонго, и Стив покачивается, стоя на ногах, потому что его тянет танцевать, но вместо тела танцуют его слова. — Попробуй им быть, когда ты один! — восклицает Стив, намеренно повернувшись спиной к Эдди. — Попробуй им стать, а не только казаться… Байерс отводит взгляд, Робин салютует бутылкой, а Билли наклоняется к ней, рассказывая на ухо что-то, что заставляет его подругу нахмуриться. — Яви нам на свет человека без маски! — вопрошает Стив, и толпа громко его поддерживает, воспринимая лирического героя, как ту самую безымянную фигуру из статей Мансона. — И краски, — Стив проглатывает окончание, засмотревшись на волны вблизи, — густые пролей в океан. И дай ему новую жизнь, не будь жаден. Правду с водой прекрати разводить… Разбежавшись, не бойся в прыжке утонуть, не бойся взглянуть в глаза отраженью, — он поворачивается к Эдди, столкнувшись с его замыленным блестящим взглядом. Эдди Мансон обнимает себя руками, сидит с приоткрытым ртом, внимая каждому слову, и Стив вдруг чувствует болючий укол в сердце. — Это не страшно, отбрось все сомнения, — он протягивает Эдди руку. — И, если захочешь, я буду тут. Эдди бьет по его руке ладонью, резко встав, едва не свалившись в песок, он стремительным шагом уходит в берегу, сливаясь с другой толпой полуголых и пьяных хиппи, а Стив остается здесь, пытаясь понять, что же он сказал не так. Что именно сказал неправильно, потому что во многом, он уверен, было слишком много правды. — Харрингтон, — зовёт его Билли, и Стив смотрит, как он качает головой, посылая сочувствующим взгляд. — Порой ты меня удивляешь. Не в самом приятном смысле. Стив фыркает, отчасти потому что сейчас у Билли четыре глаза, и он старается не смотреть в сторону Эдди, который горит на пляже самым ярким кислотным пятном, вместо этого он проходит мимо Джонатана, задевая друга плечом, чтобы не выслушивать его молчаливые недовольства и нравоучения, он боится по одному взгляду понять, какое же он дерьмо. Его нагоняет калифорнийский писака, высокий и красивый мужчина, уже потерявший часть своих волос на макушке, но он все ещё выглядит уверенным в себе, стоя в шортах и цветочной рубашке. — Чарльз Поттс, или просто Чарли. — он протягивает руку. — Литературный журнал Litmus. — Очень рад за вас, — Стив нехотя отвечает на приветствие. — Стив. Академия Бриджерс-Брукс. Чарли смеется, и Стив видит первые морщинки, появляющиеся на его щеках. Ему интересно конечно, чем таким мужчина заинтересовал Джонатана, наверняка они обсуждали литературу, делились взглядами, Стив бы и сам поучаствовал в разговоре, но теперь у него нет никакого другого желания, кроме как пойти и насыпать Эдди на голову песка, а затем выпить ещё чего-нибудь крепкого. Он не уверен, что даже запомнит эту встречу, потому что настолько обдолбан. — Хотите похвалить мои стихи? — спрашивает Стив, отнимая у кого-то, проходящего мимо, бутылку алкоголя, напоминающего на вкус водку, но слишком сладкую. Гадость такая, что он морщится, но пить не перестает. — Нет, — фыркает Чарли, вводя Стива в недоумения. — Стих неплохой, я бы даже сказал, что вижу потенциал, но… Тут ещё нужно много работы. — Вот как, — Стив напрягается, начиная мысленно себя критиковать. — У меня есть и другие. — Я не сомневаюсь, — улыбается Чарли, отнимая у него бутылку, чтобы сделать глоток. — Знаешь, Стив, я работаю со многими авторами. Я публиковал Чарльза Буковски, своего друга. Ты читал что-нибудь из его? Стив помнит, как однажды наткнулся на его странный стих, который опубликовали в одном из взрослых журналов, что отец прятал в комоде своей спальни. Ещё он видел книгу в магазине — это был Почтамт, он простоял летом на полке с бестселлерами ровно неделю, но в столице, Роли, его так и не раскупили. Просто убрали. — Не было такой возможности, — говорит Стив. — Это немного не моё. Я имею в виду, мне нравится, но… — Но ты совсем из другого теста, — смеётся Чарли, хлопнув его по плечу. — Ты классический романтик. Такие авторы тоже нужны, Стив, но у всех у вас есть одна проблема. Стив икает, вытирая со рта водку, лица Чарли растекается, словно морщины мопса, потянувшись к песку. Это забавно. — И какая же? — он спрашивает так четко, что хвалит себя в голове. Чарли наклоняется ближе, пытаясь поймать его бегающий взгляд. — Вы бухаете, как черти, — говорит он. — Долбитесь всякой дрянью, потому что считаете себя бессмертными. Думаете, что всё самое гениальное рождается только под кайфом. — А это не так? — ухмыляется Стив, скинув его руку. — Берроуз кололся морфином и написал Голый завтрак, он написал Бегемотов… Чарли выглядит удивленным, улыбаясь одним уголком губ, когда слышит о Бегемотах, ведь это один из тех романов, который Берроуз лично ненавидит. — Берроуз? — насмехается мужчина. — Ты молод Стив, ты не застал те времена, когда о Берроузе писали в газетах с заголовком — Гей-наркоман убил свою жену и написал роман «Пидор». Ты читал Пидора, Стив? Стив краснеет, ведь он даже не знал о таком романе, да и название его отталкивает. И как Берроуз мог быть геем, если у него была жена?.. — Н-не читал, — он мотает головой. — Прочти, — хмыкает Чарли. — А ещё прочти Джанки, его же. Взгляни на мир глазами неисправимого наркомана, прими во внимание тот факт, что он употребляет до сих пор, что он множество раз проходил курс реабилитации и трижды, один раз при мне, был на грани инфаркта. Стив не может до конца осознать, что ему пытаются вбить в голову, но он понимает основной посыл. Он понимает, что с битниками его связывает разве что страсть к наркоте и делирию. — Тебе это не надо, Стив, — говорит Чарли. — Ты хороший парень. Надеюсь, однажды я увижу что-нибудь из твоего на витринах. Надо разбавить чем-то эту серость из литературы сексуального просвещения и научной фантастики… Чарли продолжает бурчать себе под нос, прибившись к другой компании из хиппарей постарше, а Стив недолго провожает его взглядом, тут же возвращаясь к своей печали, пытаясь отыскать Эдди. Кислота не отпустит его ещё часа два, но пока он бродит по пляжу, мысли плавно рассеиваются, и прохлада ночи ударяет ему по мозгам, заставляя прийти в себя. Он бы хотел быть трезвым, чтобы начать этот разговор, ровно настолько же, насколько хотел бы быть в говно пьяным, чтобы отбросить любое смущение. Эдди отыскивается среди толпы вегетарианцев, которых он достает вопросами о том, важнее ли жизнь животных его собственной, и хотят ли они, чтобы он умер от голода, так и не поев мяса. Вегетарианцы в ужасе выслушивают его, продолжая жарить кабачки на переносном мангале. — И вы, хиппушники… — тычет в них пальцем Эдди. — Где вы были, когда убили Мартина Лютера Кинга? Жрали свою спаржу? — Мансон, — Стив смеется, не сдержавшись, и хватает его за локоть. — Подожди, Харрингтон, я недоговорил, — предупреждает он. — Где вы были, когда… — Пошли уже! — Стив силой оттаскивает его от несчастных людей, они проходят всего пять футов, и Эдди не перестает оглядываться. — Не называй их хиппушниками, они же не хипстеры, а хиппи. — А какая разница? — Эдди смотрит на него глазами, полными разочарования от предательства. — Они думают, что у рыб есть чувства! — Сочувствую им, — говорит Стив, — и рыбам. Эдди фыркает. Стив ведёт его ближе к берегу, но вдали от остальных, пытается собраться с мыслями, но слышит только громкий стук сердца в ушах и океанский прибой, звезды танцуют на небе, а от Эдди исходит жар, смешанный со стойким ароматом алкоголя и травки. — Послушай, — Стив ставит его напротив себя, игнорируя мельтешения и криво вздернутую в вопросе бровь. — Тот стих он… — Ага, — Эдди ухмыляется. — Он не про меня. Стив растерянно открывает рот, позабыв всё, о чем только что думал, потому что его первой фразой должно было быть как раз обратное. Стих был про Эдди. Он, Стив, это знает, Эдди это знает, все их друзья это знают. Но ведь это так обидело Мансона… — Да, — Стив набирает побольше воздуха. — Да, конечно, он не про тебя, он в целом… — Про людей, — подсказывает Эдди, подгоняя его. — Про людей, — цедит сквозь зубы Стив. — Про всё такое прочее. Я же под кислотой, — улыбается, — не соображаю. — И это чудесно, — театрально разводит руками Мансон, делая шаг к воде. — Кислота! Спасибо психоделичным шестидесятым за подарок. Стив вспоминает слова Чарли и думает, как сам Эдди отнесется к таким высказывания, скорее всего резко негативно, он раскритикует их от и до, завалив его вопросами о том, что вообще такое хорошо и что такое плохо, почему его должны заботить последствия, если вся их жизнь это дорога к могиле? Эдди зачерпывает воду рукой и брызгает в сторону Стива, заставляя его поежиться, голая кожа у обоих покрывается мурашками. — Прекрати, — предупреждает Стив. — Нет, — улыбается Эдди. Стив подходит ближе, застав его врасплох, ставит Эдди подножку и валит парня прямо в воду, заставляя беспомощно барахтаться на поверхности, отплевываясь от соленых капель. — Спасибо, Харрингтон, я… — Стив, — смело выпаливает он. — Что? — Эдди поднимается на ноги, не забывая двинуть пяткой, чтобы окатить и так мокрые брюки Стива водой. — Мы же братья, как говорит Билли, — пожимает плечами Стив. — Можно по именам. — О-о-о, — тянет Мансон со странной улыбкой. — Да ты просто бесишься! — Бешусь?.. Эдди хватает его за плечи, и Стив видит этот блеск в его глаза, как яркий серебряный всполох луны, он знает, что это значит. — Бесишься, потому что я даю клички всем, кроме тебя, — говорит Мансон и толкает его в воду. Стив погружается под неё, давая моменту замереть. Он отплывает дальше, решает остаться ближе ко дну и, когда видит обеспокоенное лицо Эдди, плывущего к нему навстречу, улыбается. Он улыбается всем рыбкам, пролетающим мимо, ведёт молчаливые диалоги с крабами и осьминогами, которых здесь даже нет, называет усатого сома именем профессора Шумера, и отыскивает крошечную перламутровую раковину, почти дотягивается до неё кончиками пальцев, раскрывает, видит внутри, вместо жемчужины, своё собственное лицо. Он думает — когда всё это закончится, когда смерть постучится в его двери, запомнит ли его Океан? Его вытаскивают на поверхность. Мансон держит его руками над водой, с его носа прямо в рот стекают капли воды, и Стив стирает их одним пальцем, широко улыбаясь. — Голова дана тебе явно не для того, чтобы думать, — хмурится Эдди. — Стив. Запомнит ли Океан их двоих?..