Останутся мои стихи

Всю дорогу до кабинета литературы Стив чувствует взгляды на своей спине, всё те же липкие и грязные, заставляющие его чесаться, тереть кожу на плечах, обнимая себя руками, беспокойно теребить карманы. Он оборачивается, сталкивая со случайными школьниками, некоторых из них он даже не знает, но они — он уверен — они его знают. Они видят его насквозь, могут влезть в его голову и прочитать его мысли. Они знают, о чем он думает, о том, что он думает о парнях. О другом парне, конкретном человеке. Он смотрит на Эдди, идущего сбоку почти ровным шагом, спорящим с Байерсом о Томасе Вульфе. Стив думает — как Эдди удаётся держаться? Неужели он не чувствует, как кружится пол под ногами, как во рту пересыхает, как ломит суставы. Если Стив сейчас припрет его к стене в манере, присущей одному только Мансону, поймет ли он все без слов, нашарит ли он в карманах что-нибудь, что можно снюхать, лизнуть или проглотить, лишь бы не испытывать всё это. Лишь бы избавиться от тревоги. Стив готовится пережить три пограничных состояния и умереть от инфаркта, как Берроуз, как и предрекал Чарли Поттс — он бухает, как псина, он гребаный нарик. Билли закидывает руку ему на плечо, и становится то ли ещё хуже, то ли лучше, потому что он отрывается от мыслей, заземляется и возвращается к реальности, пока парни открывают дверь кабинета, за которой профессор Уилер готовится к уроку. Пустой класс, и их шаги отдаются стуком каблуков школьных туфлей, словно чечеткой, которую кто-то танцует, стоя у Стива на голове. Он ловит обеспокоенный взгляд Эдди, настороженный от Байерса и понимающий от Билли, думающего, что у Стива обыкновенное похмелье. Профессор Уилер встречает их своей солнечной улыбкой, сидя в солнечном классе, вылизанном до чистоты к приезду гостей, заполонивших Академию Бриджерс-Брукс. — Ребята, — она поднимает на лоб очки, а Стив даже не догадывался, что она их носит, он видит чётче обычного каждую черточку её лица, впивается взглядом в цветы на шелковом шарфике, в кудри и красную помаду. — Как мило, что вы зашли. У нас сегодня нет с вами урока? Джонатан выходит вперёд, делая смелый и расслабленный шаг, встает на очень теплом месте возле её стола, будто этот кабинет — его дом, рассматривает бумаги, над которыми женщина корпела всё это время. — Не-а, — с улыбкой говорит Байерс. — Мы хотели посоветоваться с вами. Парни переглядываются, кивнув друг другу, Билли передаёт Стива в руки Эдди, что в разы хуже, потому что Мансон, который решает положить голову ему на плечо, ощущается неподъемным для сердца Харрингтона грузом. Слишком горячо дышит в шею. — Вам стоило сделать это раньше, — Карен продолжает улыбаться, но строго складывает руки в замок перед собой. — Знаете, эта статья и… Стена. — Вам понравилось? — Билли ухмыляется, встав перед учительским столом и сунув руки в карманы брюк. Карен вздыхает, смотря в сторону двери. — Я не могу высказываться об этом в каком либо ключе, — говорит она. — Школа обязывает меня отреагировать негативно, а нравственный долг не позволяет солгать… Но! Это не значит, что я вами довольна, молодые люди. Как по мне, так вы поступили крайне неправильно… Джонатан от разочарования роняет ручку, которую всё это время катал по столу. — А как же дух бунтарства? — хмурится Билли. — Как же протест? Любовь к жизни? Карен улыбается, отводит взгляд. — Всё это есть, — она кивает. — Но всё же неправильно… Как вы вообще умудрились попасться? Не продумали план до конца? — У нас не было плана, — бурчит Стив. — Лентяи! — возмущается профессор Уилер. — Вы же знаете, что могли обойтись без порчи школьного имущества? Ваша статья… Назовем это резкими высказываниями о нашем преподавательском составе — она могла с успехом пойти дайти дальше, вы бы выпустили следующую и так далее, и никто бы не посмел вас наказать, хотя, как мне кажется, причину бы нашли. Но это было бы против школьного устава, потому что в нём есть конкретная страница о правах и свободах учащихся. Стив удивляется, Эдди отстраняется от его плеча и выходит вперёд. — И остаться в тени? — пренебрежительно спрашивает он. — Ни одна революция так не вершилась! Они синхронно поворачиваются в сторону двери, где в проеме уже стоит профессор Шумер, и Стив слышит, как остальные расслабленно вздыхают, но он напрягается. Сам не знает почему. Шумер косолапит к ним, пыхтя трубкой, на его лице играет веселая улыбка. — Революция? — спрашивает он. — Это ли было вашей целью? Шумер встает за спиной у профессора Уилер, и она посылает ему снисходительный взгляд и почти порывается закатить глаза, но вместо этого перебирает пальцами свой шарфик. — Профессор, не стоит… — Погоди, Карен, — просит он. — Мне интересно узнать, что творится в голове у наших лучших учеников. У тебя, — он указывает по очереди пальцем на каждого, — Стивен Харрингтон, гордость школы, лицо с доски почета. У тебя, Джонатан Байерс, студент с баллом четыре и восемь! Четыре и восемь! У меня не было такого балла ни в школе, ни в Йельском. Уильям Харгроув, человек, который на руках выносил младшеклассников, когда загорелся кабинет химии. Эдвард Мансон, который сдал мне эссе по Праву на восемьдесят страниц вместо восьми! Стив молча смотрит в потолок, понимая, что и остальные смущенно прячутся друг за дружкой, сбиваясь снова в одну кучку. — Так ли вам нужна была эта революция? — Шумер продолжает пыхтеть дымом, как старый паровоз. — Или вы просто хотели внимания? Карен не выдерживает. — Стэнли! — она устало трет рукой лоб, вздыхая. — Не мучай детей. Здесь есть и моя вина… — Нет, — спохватывается Джонатан. — Профессор Уилер, вы ничего плохого не сделали. Мы просто… Мы просто начали интересоваться другой культурой. — Контркультурой, — добавляет Билли. — Да, — кивает Джонатан. — Мы хотели быть, как другие великие писатели, как те, что делали историю и… И их запомнили. Они повлияли на целые поколения! Шумер кладёт трубку на стол, поправляя манжеты своей рубашки. — И речь идёт об?.. — О битниках, — выпаливает Стив, присаживаясь на край своей же парты, потому что ему тяжело стоять, а яркое солнце режет по глазам и выжигает сетчатку. Он жмурится. — Мы хотели… — Ох, Карен, — незаинтересованно перебивает Шумер. — Ты дала им больше пищи для размышлений, чем они оказались способны проглотить. Джонатан издает удивленный хмык, смотря на ребят блестящими от обиды глазами, будто его ранили сейчас в самое сердце, будто принизили все его таланты, его интеллектуальные способности. Стив обнимает себя руками, снова выслушивая критику внутри головы, снова сталкиваясь с разочарованными лицами-призраками в воздухе — мать, отец, Орсон, теперь ещё и Шумер, человек, который казался ему единственным приятным преподавателем во всей гребаной Академии до того, как тут появилась профессор Уилер. — Битники, — голос Шумера неожиданно теряет свои добродушные нотки, становится ровнее, глубже, он стучит по столу кулаком. — Битники! Это потерянное поколение, молодые люди, это юноши и девушки, выросшие между Первой и Второй Мировой Войной, бедные, голые, живущие в страхе и ужасе перед завтрашним днем, оттого они и прожигали свои жизни… Мой хороший друг, Алан Ансен, был среди них. У него была золотая голова на плечах, он и его товарищи несли важный посыл в своих стихах и прозе… Потому что они олицетворяли своим творчеством целую эпоху! А какой же посыл несете вы? Стив накаляется, как лампа: он хочет высказаться, он хочет рассказать о том, что и у них тоже есть свое мировоззрение, что Шумер не может думать, что поставит их на место таким дурацким вопросом. Он хочет спросить — нёс ли в себе Вопль Гинзберга такой уж глубокий посыл? Все эти грязные метафоры, описания угашенных людей и секса с кем попало… Но он знает, что будет неправ. Он знает, что даже Вопль олицетворял, выражаясь словами Шумера, целую эпоху. Вот где правда. Почему-то это очень сложно, отстаивать своё творчество, что-то, в чем ты никогда не будешь уверен до конца, не будешь уверен, имеет ли оно какую-нибудь ценность, или это просто графомания, просто писанина, которую ты пишешь на лишь бы написать. — Знаете, — вдруг говорит Билли, совершенно безобидно, заискивающим тоном. — Вы сейчас нахуй рушите всю суть искусства. — Что, простите, мистер Харгроув? — Шумер хватается за сердце, а Карен прячет улыбку, прикрыв рот рукой. — Да-да, — говорит Билли. — Вы нахуй одним своим абзацем развели воду, — он смотрит на Стива, получая кивок поддержки, — пытаетесь доказать, что искусство должно иметь рамки! Что мы не можем писать просто, потому что хотим писать. Вы оскорбляете нас, не имея ни малейшего понятия о том, о чем мы думали, когда всем этим занимались. Эдди смело шагает вперед. — Что мы хотели донести, — говорит он. — Так это то, что такие люди, как вы, порождают таких людей, как мы. Джонатан подключается, приглаживая челку назад. — Вы затыкаете нас, — говорит он, — просто потому, что мы для вас неудобные. Стив хмыкает, игнорируя головную боль. — И оправдываетесь тем, что защищаете культурную ценность литературы, — он пожимает плечами. — Вау. Вы сами, наверное, многое сделали для литературы? Сидя с трубкой на заднице в своем кабинете целыми днями? Самоутверждаясь за счет других учеников, которые слишком бояться отстаивать своё мнение, а потом не идут вам наперекор… Оказывается, что у дверей уже стоит толпа из учеников, ждущих своего урока, но они вместо этого любопытно выглядывают в проем, греют уши и улыбаются во все зубы, шкодливо переглядываясь друг с другом. — Скажи ему, Стив! — кричит один из мелких, который также играет в бейсбольной команде. Стив улыбается, покачав головой. — Я сказал всё, что хотел, — он поджимает губы. — И вообще, нам пора на урок, да, парни? Эдди смеется, подлетая к нему, и уже ведёт на выход, положив широкую ладонь Стиву на спину. — Да-да! — восклицает он. — Вперёд за знаниями! Они оставляют Шумера стоять в полной растерянности, и вкус победы отдается во рту не только сушняком, но и чем-то солнечно-сладким.                      Лёжа перед сном в своей постели, пялясь в потолок, ощущая под головой мягкую подушку, пропитавшуюся влагой от мокрых после душа волос, Стив думает не о том, о чем надо. Он не думает об учебе и предстоящих выпускных экзаменах, он перестает ненадолго париться о скором приезде родителей, о конфликтах с преподавателями, которые обязательно попытаются завалить его с оценками и вопросами. Он думает о пустующей соседней кровати, потому что Эдди побежал к Байерсу решать какие-то вопросы по поводу сборника. А он не пошёл. Он торчит в их комнате, пытаясь урвать последние минуты спокойствия, потому что грядущее будущее, словно шторм, предвещает о своем появлении, нагоняя на него синюю накипь волнения. Затишье. Оно всегда случается перед бурей. Первым звонком к её появлению становится стук в дверь. Стив вздыхает, сунув ноги в тапки, открывает нарушителям спокойствия, но тут же удивленно замирает на пороге. Вся его бейсбольная команда, пара ребят помладше из кружка Юных Математиков, парни Любители Астрофизики и даже редакция Школьной Газеты, которая отказалась иметь с ними дело, когда они заявились к ним ещё неделю назад… Все они здесь. И во главе их староста класса. Предатель. Стив грозно складывает руки на груди, цепляя на лицо королевскую пренебрежительную ухмылку, свойственную мужчинам семьи Харрингтон. — Стив, — жалостливо давит староста. — Мы пришли… Во-первых! Я пришёл извиниться, потому что понял, что поступил, как осел. А мы… В общем, вот. Он машет рукой, и парни сзади выходят вперед, держа в руках аккуратно сложенные простыни, испачканные красной и синей краской текстов священного писания клуба. Они широко улыбаются, предвкушающе переминаясь с пятки на носок, заряженные энергией. Стив хватается за дверной косяк, опасливо оглядываясь по сторонам, потому что комендантский час, за которым из-за недели открытых дверей никто особо не следит, уже начался, но есть угроза нарваться на коменданта. Он стоит с приоткрытым ртом, не в силах поверить, а что важнее — довериться. Из комнаты почти напротив выходит весёлый Эдди, а за ним и Джонатан, и парни тоже застывают, вглядываясь в абсурдную картину. — Мы хотим закончить то, что вы начали, — говорит Рэнди, питчер. Стив слышит, как Джонатан начинает тихо смеяться, обнимая себя руками, стоя в пижаме в коридоре, а Эдди подлетает к пацанам, чтобы потрепать их за плечи, завалить расспросами. Они заходят за Билли, и уже целым скопом, врассыпную, на цыпочках отправляются в библиотеку… Библиотека осталась прежней внутри, но стену снаружи уже закрашивают, стирая все их Де Примовские «Нет» один за другим. Здесь темно, и им приходится долго решать, как именно будет лучше включить свет, чтобы остаться незамеченными. Они делают вывод, что хватит и настольных ламп, особенно, если включить их на всех столах. Парни работают в команде, сообща, развешивая простыни на высоких книжных стеллах, добираясь до верхов с помощью стульев. Завтра, когда в библиотеку поведут абитуриентов с экскурсией, они обязательно увидят эту красоту. Билли отыскивает в кладовой ящик с инструментами, и они прибивают края простыней гвоздями к шкафам, чтобы их долго не могли оттуда снять. — Идея, — говорит вдруг Байерс, идя спиной к секции с запрещенной литературой. — За мной. Стив сразу шмыгает следом, а за ним и другие. Они раскапывают и Томаса Дилана, и Томаса Вульфа, что-то из Уитмана, Улисса Джеймса Джонса, Любовника Леди Чаттерлей — в лучших традициях проделок студентов Колумбийского во главе с Гинзбергом, пусть и не находят больше ничего откровенно битнического в школе, но обходятся богомерзкой Лолитой Набокова, а Билли каким-то образом вспоминает о книге, припрятанной в столе библиотекарши и ею оказывается «Добро пожаловать в обезьянник» Воннегута, на который Джонатан поглядывает с неуверенностью. Они убирают все эти значимые школьные книги классиков со стенда и расставляют там свою протестную литературу. Мальчишки из команды притаскивают заначку полудохлого джина, которого едва хватает каждому по глотку, все делятся сигаретами, скинув их в общую кучку, и рассаживаются кругом в зоне отдыха — кто на кресла и диваны, забравшись с ногами, кто прямо на пол, задницей на ковёр. Стив делает спасительный глоток джина, передавая бутылку Эдди, и они прикуривают сигареты от его спичек, сидя на полу и прижимаясь друг к другу плечами, потому что так намного теплее и уютнее. — Это круто, — говорит один из парней астрофизиков, лет пятнадцати, и Стив смотрит на него сияющим от восхищения взглядом, потому что наконец чувствует, что опора становится лишь крепче, и он немного трясется от того, как дрожат в тихом счастливом смехе плечи Эдди. — То, что вы решились на это… Самое оно перед выпускным. Я тоже так сделаю, когда буду на последнем году. — И я! — восклицает его друг-одноклассник. — Я тоже хочу! Билли выдыхает дым, запрокинув голову к потолку, Джонатан сидит на столе, перебирая листки их сборника, аккуратно прошитые, но все ещё сырые. Он хотел бы красиво их оформить, именно за этим они сегодня и заходили к профессору Уилер, но всё вышло именно так, как вышло, и эта мысль тяготит Байерса — Стив уверен. — Я почти закончил, — вздыхает Джонатан. — Осталось впихнуть последние ваши наброски, вычитать там все, поправить… И можно издать. — Издать? — вдруг спрашивает парень из кружка математиков. — Друг моего отца работает в местной типографии, в Инголде, минут сорок на машине. Могу всё устроить. — Серьёзно? — неуверенно спрашивает Джонатан. — Я думаю, понадобится не одна копия… — Чувак, — зовет Билли. — Нужно минимум по одной на каждого из нас, чтобы осталось на память, и парочка для школы, на случай, если одну найдут и сожгут. — Или пропустят через шредер, — говорит Эдди, поддевая Стива плечом. — Мы можем скинуться? Это дорого обойдется? — Ребята, — говорит юный математик с пафосным тоном. — Я всё устрою! Ваша гребаная статья про Орсона и Киза… И ебучего Эбигнейла… Я в век не забуду. Серьезно, меня столько раз хуярили линейкой по рукам. Билли инстинктивно потирает своё запястье, пряча руку за спину. — Мы позаботимся о том, чтобы никто не забыл, — говорят мелкие. — Потому что это круто. — Ага, оружие против учителей. — Нахрен взрослых… Они смеются, напиваясь с пары глотков, и ребята из антишкольного школьного клуба расслабляются, наслаждаясь последними ученическими деньками, мятежными и буйными. Джонатан подходит к Эдди и Стиву, указывая на один из своих стихов. — Это из нового, — тихо говорит он. — Я подумал, может вы им прочтете? — А почему не ты сам? — спохватывается Эдди, расправив на себе футболку. Стив помогает ему одернуть ткань ниже, задерживаясь пальцами на чужом теплом боку. — Я… — Джонатан неловко почесывает затылок. — Тут так много людей. А я совсем не бухой. — Слушай, — вступается Стив, — ты половину этих стихов писал трезвым, ты крут, чувак! Дерзай! Джонатан не выглядит уверенным до конца, но уже другие школьники успевают подслушать их разговор и наперебой подбадривают парня, говорят, что они с огромным удовольствиям послушают что-то такое, из его. Стив думает, что вряд ли ребята уже успели прочесть стихи авторства Байерса, разве что те, которыми расписаны простыни. И может так влияет магия ночи, тишина библиотеки и таинственные голоса авторов модерна и постмодерна, которым шебуршат страницы книг на стенде. Может гребаные простыни помогают Джонатану собраться. Он ловит с каждого из своих друзей по взгляду, прежде чем скромно присесть на стол перед всеми, откашляться и сжать пальцами лист с нужной страницей. — Я долго думал над названием, — признается Джонатан. — Но так и не придумал ничего короткого. Парни по-доброму смеются, негромко выкрикивая ему слова поддержки. — Так… Это Стих человека, принявшего рок смертности как дань уважения дням в выпускном классе, — улыбается Байерс, качая головой. — Я родился под знаменем Эдны… Он только начинает, а Стив уже видит образ перед глазами. Пятьдесят четвертый год, Джонатан родился точно второго сентября, когда Ураган Эдна развился из тропической волны океана у краев Северной Каролины. — …и берегом был вынесен в руки матери, — тихо произносит он, заставляя всех вокруг замолкнуть, внимать, — пропитался табачным дымом вместо детской присыпки… И ел я зерна, и пил я воду, и ждал Рождества, чтобы мне купили носки. Поначалу семья Байерсов жила бедно: вся их табачная ферма была разрушена, а затем отстроена заново руками отца Джонатана и Уилла. Стив грустно приваливается к плечу Эдди, без страха кладя на него голову, и чувствует как в волосы зарывается чужой нос, опаляя теплым дыханием, из-за которого по рукам под пижамой бегут мурашки. — В одном полосатом носке на голое тело я вышел на улицу, — Джонатан поднимает взгляд с веселой ухмылкой, рассказывая наизусть. — И тут же меня загребли за антивоенный протест! Так и не узнав, что я всего лишь феминист… Мальчишки смеются между собой, пихая друг друга ногами и руками, обмениваясь беззлобными шепотками, и Билли салютует бутылкой другу. — Я заводил машины, не имея прав, — он жмет плечами, заставляя Харгроува рассмеяться. — И гавкал в переулках, стоя на коленях. Я пил бурбон, ища на дне стакана… Джонатан замолкает, оглядываясь на всех по очереди. — Свою контркультуру, — раздраженно выдавливает он, припоминая сцену в классе. — Мне стыдно, что родившись в годы урагана, я сам — всего лишь сквознячок. Так что не пугайтесь, если хлопну дверью… Уходя. Стив ощущает странное тепло, а когда смотрит вниз, то понимает, что Эдди почти касается своими пальцами его, но они не заходят дальше этого прикосновения, даже не пытаются взяться за руки. Они увлечены голосом Байерса, увлечены своими соратниками, рассевшимися кругом с горящими глазами, с любопытством, с протестом. Даже Харгроув выглядит так, будто у него сердце сжимается от этой картины. — И я умру, — своим загробным тоном вещает Джонатан. — Такой же голый, как мой брат. Такой же пьяный, как другой мой брат… И искрою зажгусь, как третий. Джонатан прижимает листки их священного писания к груди. — Я сквознячок, — говорит он, — на мне носок, и я давно допил бурбон… И я уйду, — с придыханием шепчет, — на дне стакана… Останутся мои стихи. Повисает тишина, в которой каждый думает о своем, но одновременно о том же самом, что и другой. И первым с аплодисментами врезается Эдди, а потом его подхватывает Стив, и в шуме-гаме, наполнившем библиотеку, подключатся Билли, поднимаясь со своего кресла. Джонатан краснеет, тряся головой и растрепывая челку. — Да! — восклицает Билли. — Господа и господа, вы услышали выступление Джонатана Байерса, семьдесят второй год, радуйтесь, что побывали на нем бесплатно, такой шанс выпадает в последний раз! — откашливается. — Кстати, исполнено и написано при поддержке Антишкольного Школьного Клуба Бешеная Собака, вступить может каждый желающий после собеседования с любым из основателей… Стив смеется, качая головой, но его тоже манит перспектива продолжить их собственное дело. Эдди подходит к Джонатану, заключая его в крепкие поддерживающие объятия, и похлопывает друга по спине. Он поворачивается к Стиву. Стив ловит его взгляд. Что-то откровенно серебристо-топазное с налетом голубого играет на его лице, как лунный свет, что-то грустное и чарующее, как и весь этот день, наполовину наполненный счастье. Об этом очень хочется написать стихи…                      Вернувшись в комнату посреди ночи, попрощавшись со всеми своими друзьями — новыми и старыми, пожелав спокойных снов, Стив прикрывает дверь и уже через плечо видит, что его кровать нагло оккупировал Эдди, придвинувшись к стене, чтобы занять меньше места. Он смотрит на Стива своим холодным взглядом из-под прикрытых век, но на его лице теплая маленькая улыбка. Стив вздыхает, подойдя к кровати, упирает руки в боки, но понимает, что парень слезать не собирается. Ему ничего не остается, кроме как лечь рядом, пытаясь сохранить между ними хоть немного расстояния, но это тяжело сделать на односпальной кровати в общаге. — Колись, — тихо говорит Эдди, пока их головы лежат на одной подушке, и он складывает ладони под своей щекой, касаясь теплым дыханием кончика носа Стива. — Что ты прячешь? Стив растерянно вздыхает, приходя в легкую панику, его сердце бьется громче, но, конечно же, Эдди всегда имеет в виду не то, о чем думает Стив. — Что у тебя под подушкой? — игриво спрашивает парень. — Я не стал лезть, потому что… Ну, уважаю чужие секреты. Но эта хрень мешает мне спать. — Так вали к себе, — бурчит Стив, в противовес этому сталкиваясь с его коленями, чтобы поддерживать контакт тела к телу. — Там порнушка, да? — Эдди играет бровями. — Заначка с сижками? Шкатулка сокровищ? — Нет, — Стив закатывает глаза, приподнимается, и почти не стесняется, доставая из-под подушки книгу, которую Эдди тут же забирает у него из рук. Они переворачиваются на спину, Эдди поднимает перед собой сборник стихов, проводит пальцем по названию и автору, улыбаясь так бесяче и довольно, что у Стива чешутся руки его треснуть. — Не смейся. — Я не смеюсь, — клянется Эдди. — Но… Черт, сборник стихов Эмили Дикинсон? Я не знал, что ты такой… — Какой? — пытает Стив. — Сентиментальный? Безнадежный романтик? — Не-а, — Эдди поворачивается, чтобы заглянуть ему в глаза, и Стив дергается, когда они чуть не сталкиваются носами. — Я лишь хотел сказать, что Дикинсон — крутая. Отвязная мадам… Для своего времени. А у тебя, видимо, бунтарство под коркой. Стив фыркает, но похвала греет ему сердце, как и плечо Эдди, и его бок, и его бедро, и ноги и руки, и все части тела, которыми они прижимаются друг к другу из-за тесности кровати. Эдди убирает книгу обратно, возвращаясь на место, они молча смотрят в потолок, и парень кусает губы, намереваясь что-то сказать, а Стив только и может думать о том, как сильно зудит у него все тело от желания коснуться другого парня, думает о том, как это неправильно, но в то же время так хорошо, потому что один только образ в голове — фантазия, мечта — как он тянется, как он переплетает свои пальцы с чужими, просто скользя по мягкой, но местами грубой, коже ладоней, выбивает его из себя. Заставляет вздыхать, сжиматься, хотеть стать меньше, чтобы случайно не дернуться лишний раз, чтобы не спугнуть, не заставить уйти… Но ведь Эдди сам, первый, лег к нему на кровать. Он хотел побыть рядом? Он хотел, хочет того же самого, что и Стив? Или это просто больные фантазии? — Знаешь, почему я увлекся гонзо, Хантером Томпсоном? — аккуратно начинает Эдди. Стив мотает головой. — Это… Не какая-то слезливая история, Стиви, не ожидай от меня чего-то такого глубокого, в моей семьей никогда не было драмы уровня Байерса или Харгроува. Мои родители — самые скучные люди, с самой скучной работой на свете. — Кто они? — хмурится Стив, не имея ни малейшего понятия. — О, — фыркает Эдди. — У них своя компания… По производству канцелярских принадлежностей. Ага. Только не смейся. — Что? — Стив улыбается от неожиданной новости. — Какого черта… Я не знал. — Ага, — кивает Эдди. — Они типа всякие ручки делают, карандаши, бумагу для принтеров. — Черт. — Именно, черт, — Эдди вздыхает. — Только представь, два абсолютно серых человека! Всё, что мы обсуждаем за ужином — это работа и погода, и так по кругу. Они безобидные, такие тихие, семейные люди. Крутой у меня только дядя, — Эдди ухмыляется, — он привил мне хороший вкус к музыке. А ещё давал всякие журналы, чтобы почитать. Мой дядя… Он много путешествует, ездит тут и там, не знаю точно, кем он работает, но денег на жизнь хватает. А из-за своих родителей… Блять, может это слишком грубо, не знаю, ты мне скажи? Они меня бесят, в общем. Очень бесят. Они ничего не хотят от жизни, никуда не движутся, им удобно жить, как хомякам в этих странных шариках, и каждый день для них похож на предыдущий… — Поэтому, — Стив гадает, — ты начал бунтовать? Против родаков? Эдди пожимает плечами. — Ага, типа того, — говорит он. — Я решил для себя, ещё лет в четырнадцать, что никогда. Никогда-никогда не буду таким, как они. Моя жизнь… Она будет необыкновенной. Стоит только закончить школу, если не выпрут раньше времени, и я полечу на все четыре стороны. Я побываю в каждом уголке мира, буду писать, как Хантер Томпсон, вечно в разъездах, повидаю совершенно новые места! Только подумай… Так захватывающе. Дух свободы, каким он и должен быть, желание выразить свою любовь к жизни, желание этой самой жизни, желаний жить, а не просто существовать, чтобы потом остаться серым пятном на старых фотографиях, пылящихся в семейном фотоальбоме, спрятанном в комод. Не быть забытыми пластинками Битлов на шкафу. Быть кем-то, быть чем-то. — Ты сделаешь это, — говорит Стив, и Эдди смотрит на него с удивлением, заставляя чуть покраснеть, чего не видно в темноте комнаты, слава богу. — Я имею в виду… Ты такой человек. Ты сможешь сделать всё, что только захочешь. У тебя достаточно смелости и… — И вообще я актер, да? — поддевает его Эдди. — Опять, — Стив цокает. — Ага, Мансон, да… Ты актер, тот ещё. Надо будет — сыграешь жизнь по своему сценарию. Стив кусает губы, сжав руки в кулаки. — Эдди, — говорит друг. — Имена, Харрингтон… То есть, Стив. Забыл? Сердце окает, йокает, барахтается выброшенной рыбкой. Стив бы прямо сейчас развернулся, прижал Эдди за плечи к кровати и поцеловал его. Ему для этого не нужна никакая нахрен кислота, никакие наркотики, он чувствует ужасно сильное вдохновение, разрушительное, сжигающее его, начиная с маленького всполоха спички. Всему виной их клуб, всему виной стихи, литература, желание, которое съедает его. Он так сильно хочет поцеловать Эдди. Он умрет если не сделает этого… И он этого не делает, оставаясь полуживым, потому что Мансон касается его пальцев своими, как бы невзначай, нервно облизывая свои губы. — Я когда-то тоже стихи писал, — жмет плечами Эдди. — Но не так, как вы с Байерсом, даже не как Харгроув, не в обиду ему… Это просто была попытка. — Ого, — Стив ухмыляется. — Так ты тоже романтик. — Нет, — отрезает Эдди. — Я отрицаю эту вашу… Эту вашу херню. И стих мой был тупым. Стив сползает ниже, кладя голову ему на плечо, потому что это они уже проходили, это кажется безопасным, чем-то на грани между дружеским и гомоэротическим. Эдди никак против этого не протестует. Протестует только сердце Стива, переполняясь дурацкой, жалкой и никому ненужной… Тем самым, в общем. Тем, что заставляет людей писать стихи. — Расскажи, — просит Стив, зевая. — Я всё равно уже засыпаю… Эдди долго не решается, и Стив почти проваливается в сон, но, услышав его голос, тут же навостряет уши, вслушиваясь, делая вид, что уже ничего не соображает. — Однажды я вырос из детских ботинок, — он начинает так тихо, что Стив едва различает слова сквозь стук собственного сердца и шум чужого дыхания. — И шлепал по лужам босыми ногами… Стив подавляет громкий вздох, когда Эдди обхватывает его пальцы своими, вместо этого он прячется в изгибе шеи парня, касаясь носом его кудрей. Тихая ночь укрывает их мягким одеялом, и даже ветер не тревожит окна. — Однажды я вырос из книжных картинок, — Эдди шумно сглатывает. — Герои меня удивлять перестали… Раскраски, фломастеры, линейки и ластики, — его пальцы теплые, но холодные на кончиках, и ногти мягко проезжаются по коже Стива. — Всем этим полнился школьный рюкзак. Он замолкает, будто обдумывает, хочет ли продолжить свой рассказ, а Стив в нетерпении почти начинает ерзать на кровати: так ему хочется услышать, так ему хочется узнать, что таится в чужой голове. — Я вытряхнул в лужу все свои учебники, и понял, со мною что-то не так, — Эдди тихо хмыкает. — Ботинки стояли в шкафу и пылились, ботинки всем нравились, только не мне… Я прыгал по классикам следом за радугой, но цифры пропали, как будто во сне… Я, — вздыхает, — я хотел рассчитать — каковы варианты того, что босым ходит кто-то ещё… Но однажды я вырос из цифр. И радуга оказалась уже далеко-далеко. Он произносит тихое «Глупость», сильнее сжимая пальцы Стива, поворачивается, чтобы проверить, спит ли он, а Стив очень сильно старается его убедить, оставаясь лежать неподвижным мешком с картошкой. Стив думает о том, каким же было детство Эдди — наверное, одиноким. А потом вдруг ловит себя на мысли, что копать нужно глубже, и что, возможно, стих и не о детстве вовсе. Он бы хотел, так сильно хотел бы, чтобы этот стих Эдди попросил Джонатана включить в их сборник, потому что там как раз не хватает чего-то такого светло-грустного, но он не может. Ведь он его не слышал. Для Эдди это так. А Стиву этой ночью снится радуга.                      Они надевают поверх белых рубашек черные жилеты истинных официантов и дополняют их галстуками-бабочками. Джонатану больше остальных идут волосы, зализанные гелем назад, хотя Стив бы солгал, если бы сказал, что Эдди выглядит плохо хоть с какой-нибудь прической. Он милый по утрам, растрепанный, он милый с мокрыми после душа волосами, с волосами в пляжном песке, и сейчас, с гелем. Милый и всё. — Вот она, взрослая жизнь, — морщится Харгроув. — Не поступлю никуда, буду работать официантом. — И плевать в чужой суп, — хмыкает Джонатан. — Брат, — хмурится Билли. — Это было всего раз… — Стоп, что? — спохватывается Стив. — Кому ты плевал в суп? Билли ухмыляется, состроив загадочное выражение лица. — А тебе всё расскажи. Школа шумит и гудит, наполняясь всеми подряд, от абитуриентов до родителей, и Стив выискивает среди толпы своих предков, но так и не находит их, чувствуя волнение, покалывающее кончики пальцев, которое ускользает от него, стоит Эдди пройти мимо и коснуться его руки. Да. Кажется, это тоже входит у них в привычку. До выпуска осталось всего немного, меньше месяца и они будут свободны. Спонсорский бал состоится уже сегодня, и актовый зал заставлен столами в белых скатертях, стульями, украшен шариками, плакатами, сцена раскрашена яркими красками, и сегодня проведут что-то типа шоу талантов, разрешив ученикам играть на инструментах песни, одобренные учебной комиссии — никакого рок-н-ролла, только старая добрая классическая попса, на что Билли и Эдди реагируют крайне недовольно, уже придумывая, как бы им подключиться к колонкам и врубить на стереосистеме что-нибудь из Элиса Купера или Deep Purple. Их маленькую проделку в школьной библиотеке заметили сразу же, но староста благородно прикрыл тылы пацанов, сказав, что конкретные знаменитые нарушители порядка ночью спали в своих комнатах, а он проверил лично. Старосте все ещё доверяют, это играет им на руку. В библиотеку теперь никого не пускают, но большинство из тех, кто успел прийти утром пораньше уже увидели их очередной протест, оценив по достоинству — кто-то в припадке ужаса, кто-то в приступах хохота и даже умиления. Стив идёт вдоль столиков, расставляя тарелки с фруктами, когда его взгляд цепляется за группу девчонок из соседней католической школы, среди которых рыжая Кристина Каннингем, чей брат оказался Роджером Каннингемом, круглым отличником в круглых очках. Незаметный парнишка, но неплохой. Стив стискивает зубы, внимательно наблюдая за Кристиной и тем, как она всеми силами пытается отыскать Эдди и привлечь его внимание. Ещё чего. Всё внимание Эдди принадлежит Стиву. Пока Билли помогает настроить музыкальное оборудование, Стив проверяет последние штрихи и выходит из зала, чтобы сообщить ответственному за бал преподавателю, что они со всем уже закончили, но он натыкается на Карен Уилер, идущей под руку с… …Нэнси. К его огромному удивлению. — Привет, — здоровается Стив, бегая между девушкой и женщиной взглядом, отмечая раннее нераспознаваемое сходство. Нет. Боже, только не это. — А вы… — Стив, — улыбается профессор Уилер. — Это Нэнси, моя старшая дочь, вы уже знакомы? Нэнси одним взглядом просит его держать язык за зубами, и Стив обворожительно улыбается в ответ. — Нет, видимся впервые, — говорит он. Нэнси одета совсем не так, как обычно — без яркого макияжа и короткой юбки её не узнать, на смену этому пришло элегантное платье, похожее надето сегодня и на Карен. — Нэнси учится в Беркли, в Калифорнии, — хвастается профессор. — На стипендии, изучает английскую литературу! Ей дают очень много выходных, чтобы она могла заниматься своей исследовательской работой… Напомни, дорогая, как там? Нэнси скромно улыбается матери. — Влияние современной музыки на культуру поколений, — говорит девушка. — Я посещаю очень много… Разных концертов. Ага, например ездит в туры с группами и отрывается, как может. Заядлая тусовщица Нэнси Уилер! Стив бы никогда и не подумал, что она не только старше них, но ещё и учится в колледже. Бывает ли она там вообще? Она не выглядит человеком, который сидит себе спокойно на парах. — Да, Нэнси пишет замечательные рецензии, — продолжает нахваливать её профессор. — Моя звездочка. — Мам, — хмурится Нэнси. — Перестань. — Прости-прости, — смеется Карен. — Подожди меня в зале, ладно? Я хочу поболтать со своим учеником. Нэнси кивает, проходя мимо, задевает Стива плечом, посылая ему убийственный взгляд, на что Стив может только качать головой. — Мистер Харрингтон, — официально обращается профессор, сложив руки на груди. — Вы так и не сдали мне своё домашнее задание! Чёрт. У Стива совсем вылетело из головы — тот дурацкий стих! Да у него их полно, Джонатан прямо сейчас показывает Эдди конечный вариант для сборника, и там теперь все, как на ладони: все его чувства, если вдруг Мансон, конечно, обратит на них внимание. Вряд ли он ищет в вещах такой же подтекст, как сам Стив. — Виноват, — признается Стив. — Клянусь, я всё сдам! На следующем же уроке. Карен вздыхает, уставившись в проем открытых дверей в актовый зал, где кипит жизнь, где множество девчонок в платьях и мальчишек в костюмах, где собрались и преподаватели, и родители. — Не торопись, — просит она. — Время ещё есть. Но хотелось бы почитать до выпуска. Стив пожимает плечами, раздумывая. — Если вы хотите, — говорит он. — Я могу дать вам экземпляр нашего сборника, знаю, что вы… Ну, не поддерживаете эту идею. Но, если интересно, то можете почитать все наши стихи. И статьи Эдди. Карен смотрит на него мягким взглядом, улыбаясь. — Мой дорогой ученик, — она вздыхает. — Конечно, я поддерживаю вас всех. Даже статьи мистера Мансона, хотя все ещё не воспринимаю критическую литературу… Только не говори об этом моей дочери. Я, если честно, немного виню себя. — За что? — хмурится Стив. — За то, что натолкнула вас на это, — грустно говорит Карен, и в её глазах отражается свет солнца, льющегося через окна. — Правда… Может, я не отнеслась к этому достаточно серьезно, к тому, какими чувствительными могут быть подростки. Я уже забыла, какой сама была в этом возрасте, а с Нэнси… Мы с ней редко откровенничаем, я знаю, что в этом есть и моя вина. Стив думает: была ли попытка Карен достучаться до них, её личным криком души, ухватилась ли она за возможность установить духовную связь с ребятами, чтобы перекрыть то, чего ей не хватает с собственными детьми? — Если Нэнси старшая, то есть и младшая, да? — подбадривает Стив. — Значит, ещё есть шанс. Карен по-девичьи хихикает, прикрыв улыбку ладонью, на её безымянном пальце красуется кольцо с огромным светло-голубым камнем, таким же, как её глаза. — И дочь есть, — говорит она, — и сын… Мой непутевый балбес. Он сейчас ходит где-то здесь и нарывается на неприятности, я прямо чувствую. — Сын? — Стив удивляется тому, сколько у этой женщины детей лишь потому, что для него учителя это функция, а не настоящие люди. С Карен, конечно, так не выходит, она слишком открытая с ними. — Сколько ему? — Всего пятнадцать, — она поправляет кудри на своих плечах. — Но у него большие амбиции, слишком большие для его возраста, я бы сказала. Он мечтает об учебе в Колумбийском. Значит, сын Карен — ровесник младшего брата Джонатана. Как всё же в мире много совпадений. — Джонатан тоже туда собирается, — говорит Стив. — Я бы хотел вместе с ним, но не знаю, как отреагируют родители. Они хотели, чтобы я пошёл в Йель. Карен ободряюще сжимает его плечо, быстро и мягко. — Что Йель, что Колумбийский, — её голос очень успокаивает, напоминает Стиву о его родной маме. — Оба хороши. Но ты должен идти туда, куда хочешь сам, ты же знаешь? Стив сдувается, в очередной раз выдерживая груз ожиданий на плечах, когда понимает, что отец ни за что не даст ему решать самому. Это просто нереально, так было с самого начала, он рос так всю жизнь — под контролем. Школа, секции и кружки, друзья, репутация на первом месте. Они выпустятся из Академии, разъедутся кто куда, и больше не будет никаких ночных вылазок, тусовок и ночей за печатной машинкой. — Стив, — зовет Карен. — Какими бы не были родители, они всегда хотят, чтобы их ребёнок был счастлив. Попробуй достучаться до своих. Расскажи им, почему ты хочешь туда, куда хочешь, почему для тебя это важно. Не бойся делиться своими чувствами. Стив поджимает губы, кивнув, поправляет свой жилет, и хочет сказать, что он очень ценит эту поддержку, но вдруг со стороны актового зала раздается какой-то странный шум. Они с профессором Уилер входят внутрь, застыв в проходе. У Стива на лице растягивается широкая улыбка, когда он видит Билли на сцене с микрофоном, убегающим от преподавателей, пытающихся его задержать. — Моя Афина! — кричит Билли. Нэнси стоит посреди зала, ловя на себе чужие взгляды, она выдерживает прямой зрительный контакт с Билли, и Стиву бы очень хотелось сейчас увидеть её выражение лица — пытается ли она убить парня взглядом или же наоборот тает от его слов. Стив склоняется к первому, а ещё он потихоньку пробирается через толпу к своим друзьям, выстроившимся линейкой вдоль стены, прижав к груди подносы. — Чё творит, а? — смеется Эдди. — Щас будет представление. Директор Орсон О’Брайен и другие старики стоят у сцены, не зная, что им делать, пока взбешенный Киз бегает за Билли, шипя ему вслед «Мистер Харгроув! Немедленно прекратите», а пузатый Шумер пыхтит в сторонке своей трубкой, машет рукой другу и просит оставить юнца в покое. — Моя Афина! — продолжает восклицать Билли. — Ты пытаешь меня, словно хворь! Ты болезнь, ты обширный рак мозга! Нэнси прикрывает лицо ладонью, пытаясь отвернуться, но это уже бесполезно. Джонатан толкает Эдди локтем, и они оба смеются, а Стив только качает головой, в очередной раз удивляясь смелости друга. Он бы так не смог. Хотя, по сути, уже так сделал. — Моя Афина! Ты убила меня красотой! — орёт Билли, вырываясь из захвата рук Киза, отскакивая от охранника в серой форме на другой конец сцены. — Да отвалите вы… Моя прекрасная нимфа! Какого черта, скажи, мне приходится ждать тебя вечность в темнице? Я в Царстве Аида, как Цербер, прикованный цепью, молю об одном — увидеть свою блудницу! Билли ловко прыгает со сцены, оказываясь прямо перед Нэнси. Толпа в предвкушении и недоумении замолкает, родители стыдливо оглядываются по сторонам, но даже среди них многие взрослые домохозяйки засматриваются на шикарного Билли в форме официанта. — Афина, — он говорит в микрофон. — Одно твоё слово! — падает на колени. — И я забуду всех дев, что когда-то катал по Стиксу. Мне бы только руку твою — перо, чтобы начать с новой страницы. Он ждет, все ждут, весь зал молчит, даже охранник не предпринимает больше никаких попыток, и Шумер успокаивает Киза в сторонке. Нэнси закатывает глаза, в лицо заявляя Билли, что он безнадежен, но все же… Она протягивает ему руку. Он успевает накинуться на неё голодным псом и расцеловать от запястья до плеча, но бедного парня хватают, скрутив ему руки за спиной, и отводят прямо к директору. Стив, Эдди и Джонатан бегут на помощь, чтобы попытаться как-то оправдать друга, Нэнси объясняет все своей маме, а Орсон стоит с каменным лицом. — Мистер Харгроув, — начинает директор, и Стива пробирает от жути. — Вы понимаете, чем этот поступок вам… — Да-да-да, — Билли сдирает с себя галстук-бабочку, расстегивает все пуговицы на жилете одним махом, заставляя парочку даже отлететь, а затем поворачивается к парням с извиняющейся улыбкой. — Простите, братья, я так больше не могу. Мне вся эта хуета уже по горло… — Мистер Харгроув! — возмущается подоспевший Киз. — Следите за выражениями! Билли делает то, на что сам Стив никогда бы не осмелился. Он кидает галстук-бабочку в грудь Орсона, ухмыляясь. — Я забираю документы из школы. — Билл, — Эдди хватает его за плечо. — Чувак, осталось меньше месяца, мы же совсем скоро выпустимся. — Я не могу, — Билли нервно и громко смеется, он гремит, словно шторм. — Не могу и все. Осточертела мне эта школа, эти ебучие правила, это послушание… Я ухожу. Хватит с меня. Карен тоже оказывается тут как тут, но не пытается остановить своего ученика. — Я помогу вам собрать документы, — мирно предлагает она, но строго обращается к преподавателям. — Мы ведь не в праве держать его здесь, не так ли? — Мам! — восклицает Нэнси. — Мам? — теряется Билли, отражая на своем лице все человеческое недоумением. Джонатан загибается от смеха, навалившись на Стива со спины, а Эдди смотрит по сторонам, размахивая руками, понимает, что ничего сделать с этим не сможет. Они уходят в кабинет Орсона, чтобы решить вопрос об отчислении, и всю дорогу до дверей зала Карен успокаивает доктора Киза, попеременно защищая от него Билли. Нэнси тоже не отстает, пытаясь достучаться до своего наконец признанного возлюбленного. — Эта ваша любовь, — вздыхает Эдди. — Вот что творит. Джонатан усмехается, оставляя их наедине. Стив поворачивается к Эдди, пожимая плечами, и они оба улыбаются друг другу, будто делят какой-то общий секрет. Стив так сильно надеется, что он прав. Он подходит к Эдди ближе, парень мельком касается его руки, но тут же одергивает, хмуро уставившись Стиву за спину. Кристина Каннингем смотрит на них, пока беседует со своими родителями, и какой же ужас находит на Стива, когда он понимает, что в кругу её родителей стоят и его родителей. Он пересекается взглядом с тяжелым разочарованием, которым сквозит лицо отца, с непонятливо улыбающейся мамой — как всегда одетой с иголочки до самой последней блестящей пуговки, с её бусами из белого топаза. — Это… — произносит Эдди. — Твои? — Да, — Стив сглатывает. — Мои.                      Это похоже на ад. Самый настоящий ад. Отец рвёт и мечет, наворачивая круги по общажной спальне Стива и Эдди, натыкается на все пустые бутылки, на все исписанные листы, стихи, пока мама — ох, его чудесная мама — скромно сидит на кровати, держа сына за руку. Она пытается остановить отца, но разве она может? Мими Харрингтон, даже её имя похоже на нежный цветок, она владеет собственным брендом одежды «Mimi», сотрудничая с французскими дизайнерами, многие из которых даже не скрывают того, какой они ориентации, но отцу всё по барабану. Он бросается гнусными мерзкими словами, он называет Стива также, как Берроуз назвал свой роман. Он плюётся ядом, отхаркивая «Педик». Он валит на кровать, принадлежащую Эдди, пустой чемодан и грозится, что если Стив сейчас же не соберет свои вещи, то он уедет из школы без них. Как может всё так измениться за одно жалкое мгновенье? Как может он ещё прошлой ночью лежать на этой самой кровати с человеком, которого… Которого любит больше, чем друга или просто парня, а теперь он сидит здесь со своей матерью, не зная, кто из них кого должен успокаивать. — Дорогой, — мама обращается к отцу. — Я прошу тебя, не будь таким… — Каким?! — взрывается отец. — Теперь все мои партнеры будут знать эти грязные слухи о том, что мой сын занимается таким! Такими вещами, с парнями. Ну, неужели, — он подходит ближе, наклоняясь к Стиву. — Неужели вам двоим не хватило ума заниматься этим за закрытыми дверями? Сделать так, чтобы ни одна живая душа не увидела, нет же! Кристина Каннингем! Да её мать же сплетница со стажем! Уже завтра утром весь город будет знать, кто мой сын такой. Ты доволен, Стивен? Стив сидит безжизненным призраком. Он не знает, что предпочел бы: чтобы Орсон узнал об этом и атаковал его своим холодным и острым молчанием, или чтобы отец продолжал свою бессмысленную гневную тираду. Чёрт. Он смотрит по сторонам и видит, как много в этой комнате его, как много в этой Академии его, как много него самого в его друзьях! Неужели этого недостаточно, чтобы прямо сейчас встать, посмотреть отцу в глаза и заявить — хватит. С меня хватит. Прямо, как Билли. Он не хочет это терпеть, он может все изменить. Как и сказала Карен — он должен быть откровенен со своими чувствами! — И посмотри, как ты заставляешь переживать свою мать, — успокоившись, хмыкает отец. — Не надо, милый, — просит мама. Стив не успевает открыть рот. — Мы ждем ребенка, Стивен, — говорит отец, чуть смягчившись, он подходит к маме, и берет её за руку, сжимая в своей. — У тебя будет младший брат или сестра. — Что? — Стив чувствует, будто он снова погрузился на дно океана, но на этот раз никто не торопится его вытаскивать, каждое слово слышится через толщу воды. Мама медленно мотает головой, в её глаза стоят слезы, а на губах робкая улыбка. — Срок пока маленький, Стив, — говорит она. — Ещё не точно, и я в полном порядке. Мы просто… Мой хороший, мы беспокоимся сейчас в первую очередь о тебе, о том, как много ты можешь потерять из-за этих слухов. — И поэтому, — изрекает отец, титан, мощная скала. — Ты собираешь свои вещи и уезжаешь с нами, пока они не поползли дальше. — Мне осталось меньше месяца, — тихо говорит Стив, срывая с воротника удушливую бабочку. — Школа совсем скоро… — Тебе зачтут все занятия, — перебивает отец. — Поедешь сразу же в военное училище, как мы и планировали, да, дорогая? Мама смотрит в глаза Стиву, но кивает головой, отвечая своему мужу. Он ещё никогда не чувствовал себя таким разбитым. Что бы там ни говорил об их поколении Шумер.                      Оглядываясь на теперь уже пустую комнату, Стив в последний раз проводит рукой по белым простыням на кровати, по голым стенам и убранным полам. Он берёт чемодан в руку, одетый уже не в школьную форму, выходит в коридор и терпит удушающие объятия Билли, который уедет только через пару дней. Харгроув пахнет тяжелым мужским гелем для душа и одеколоном. — Я буду пиздец, как скучать, чувак, — он отстраняется, все ещё держа Стива за плечи. — Это так… Сука, так несправедливо. Ну и что, что мой братан любит члены? Ты все ещё часть нашего клуба, понял, Стив? Ты все ещё мой друг. Стив выдыхает воздух, его легкие болезненно сжимаются, и он почти плачет, но задирает голову, не давая слезам пролиться. Не сейчас. Не тогда, когда все вокруг и так видят его слабые стороны. Он отходит от Билли и обнимает уже Джонатана, спокойного, слегка меланхоличного. — Мы ещё увидимся, — с улыбкой обещает Байерс, зачесывая челку назад. — Где-нибудь в Нью-Йорке, да? — Да, — Стив улыбается в ответ и принимает в руки запечатанную пачку крепких коньячных сигарет. — На память, — говорит Джонатан. — О, и вот это… Сборник. Настолько тяжелый, что Стив не может поверить в то, как быстро они с ним закончили. Красивая темно-синяя, словно океан, обложка, твердая и матовая, а на ней длинное название яркими золотистыми буквами — Священное писание Антишкольного Школьного Клуба Бешеной Собаки. На первой же странице указаны все авторы-составители. — Когда вы успели? — удивляется Стив. — Ну, связи, — весело отвечает Джонатан. — Ты главное, не забывай. — И пиши почаще, — просит Билли. — А лучше звони, хотя я понятия не имею, где окажусь в ближайшую неделю… — Главное, чтобы не в обезьяннике, — хмыкает Байерс. Билли закатывает глаза. Стив спускается по лестнице, растягивая каждый шаг, сталкивается в коридорах с парой ребят из бейсбольной команды, они желают друг другу удачи, прощается с Математическим кружком, с Астрофизиками и прочими, и, уже почти выйдя на парковку, встречает Джойс Байерс, одетую в простую полосатую рубашку. Женщина в легкой панике, как и всегда, впрочем, но сейчас она тяжело вздыхает, оглядываясь по сторонам. — Ох, Стив, — она замечает его, подойдя ближе, чтобы обнять. — Милый, ты уезжаешь домой? Стив проглатывает слова, не зная, слышала ли уже Джойс те самые слухи или ещё нет. — Да, — просто отвечает он. — А вы… — А я везде ищу своего сына! — недовольно восклицает она. — Джонатан наверху, мы только что разговаривали, — Стив указывает себе за спину. — Провести вас… — Нет-нет, ты не понял, — она мотает головой. — Я ищу Уилла. Он столкнулся с каким-то мальчишкой в коридоре, а потом его и след простыл. Она так сильно переживает за своих детей, что порой это пугает. — Миссис Байерс, — Стив старается её успокоить. — Уж поверьте, если в этой Академии и есть что-то опасное, то оно обитает на моем этаже и носит бусы с перьями. Ваш сын никуда не денется. Младший так точно. — Вот уж успокоил, — хмыкает Джойс. — Тогда пойду за старшим. А тебе хорошо отдохнуть с семьей! Она обнимает его еще раз напоследок, прежде чем войти в мужское общежитие, и Стив идет дальше, не оглядываясь, потому что сердце болит, и душа просит его, тянет вернуться, ещё немного поболтать со всеми, послушать как Джонатана будет донимать его мама, как Билли попытается к ней подкатить — хотя, теперь уже с Нэнси, он поклялся таким не заниматься. Он бы и помог найти Уилла, и вообще… На парковке стоит машина отца, он курит у открытого багажника, переговариваясь о чем-то с профессором Уилер, пока мама скромно улыбается, стоя рядом. Она кажется такой маленькой рядом с папой, но вполне защищенной. Его младшему брату или сестре очень повезет, главное, чтобы если это был мальчик, его бы ни за что не отправили в Академию Бриджерс-Брукс. Иначе вырастет второй такой бунтарь, и у папы схватит сердце. — Хэй. Стив оборачивается, от парковки его разделяют пару десятков фунтов, и никто не сможет услышать, о чем они с Эдди Мансоном сейчас разговаривают. Большинство учеников разъехалось после бала по домам, чтобы вернуться аж после выходных, поэтому здесь тихо и безлюдно. Перед школой, во дворике. — Хэй, — осторожно улыбается Стив. — Ты уже… — Ага, — Эдди сует руки в карманы, подойдя ближе и оглядываясь на родителей Стива. — Послушай, я не знал, что всё так выйдет… — Что? — Стив хмурится. — Ты не виноват. Ни в чем. — Нет, я не должен был, — Эдди запинается, и Стив только сейчас замечает его красные опухшие глаза. — Если бы я тогда тебя не поцеловал, то ничего бы этого не было. И мы бы спокойно закончили школу. Стив отстраненно кивает, потому что, конечно, в словах Эдди есть смысл. Он позволяет им двоим немного помолчать, подумать, растянуть этот миг, хотя тело рвется вперед, чтобы обнять — он знает, что не может. Больше нет. Не сейчас точно. — Эдди, — Стив улыбается. — Стив? — дергает бровью парень. — Было приятно познакомиться, — он протягивает руку, и Мансон, фыркнув, её пожимает. Стив делает шаг в сторону, но замирает, когда ему в спину прилетает вопрос. — Твои стихи, — говорит Эдди. — О ком они? Он оборачивается через плечо, легкий ветер колышется в волосах, а отец тем временем раздраженно гудит клаксоном. — О тебе, — отвечает Стив. — Они все о тебе.