Без оглядки

Дни, проведённые в Припяти 1980 года, текли иначе. Страх быть пойманными оставался, но его оттесняла странная, зыбкая «нормальность». Сергей, не обременённый ещё грузом высокой должности и паранойи госбезопасности, оказался удивительно простым в общении.  После нескольких дней напряжённого сосуществования, когда страх начал понемногу отступать перед лицом обыденности, Сергей предложил Ане прогуляться. Он хотел показать ей город не как место их заточения, а как элемент обыденной жизни. Для Ани это был первый глоток свободы и человеческого участия после кошмара кабинета КГБ и беспомощности в чужом времени. Для Сергея - попытка понять загадочную девушку, чья грусть казалась ему слишком глубокой для её лет, а стойкость - восхитительной. Они сидели на парапете у строящегося Дворца культуры, и между ними, поверх пропасти невысказанных тайн, потянулась первая, неуверенная нить понимания. Они сидели на невысоком парапете у строящегося Дворца культуры «Энергетик». Вечер был тихим, тёплым, пахло свежей стружкой и цветущей акацией. Аня, подобрав под себя ноги, смотрела на розовеющее небо. Сергей, сидевший рядом в своей всё ещё немного мешковатой милицейской форме, вертел в руках сорванную травинку. — Жалко, что не увижу, каким он будет, когда достроят, — тихо сказала Аня, кивая на остов здания. — Увидишь, — Сергей ответил просто и с такой уверенностью, что она обернулась к нему. — Ты же останешься. Ну, я хочу сказать… Когда всё уладится с документами. Город расти будет. Скоро и стадион откроют, и парк аттракционов. Настоящий город-сад, как и планировали. — «Город-сад»… Красиво звучит, — она улыбнулась, но в уголках глаз оставалась тень. — Ты веришь в это? Во все эти планы? Он задумался, отбросил травинку. — Верю. Иначе зачем всё это? — Он широко обвёл рукой пространство перед ними: краны, леса, аккуратные штабеля кирпичей. — Вот этот дом, например, для инженеров-атомщиков. Тот - для учителей новой школы. Каждый кирпич - это чьё-то будущее. Надо верить, что оно будет хорошим. Иначе работа теряет смысл. — А твоя работа? Она тоже про будущее? — Надеюсь, что да, — он посмотрел на неё прямо, и в его зелёных глазах не было ничего, кроме искренности. — Не пойми неправильно, я не про то, чтобы сажать и ловить. Хотя и это иногда приходится. Я про то, чтобы этот будущий «город-сад» был безопасным. Чтобы люди здесь спокойно жили, растили детей, не боялись. Чтобы моя… наша служба была скорее невидимым щитом. Скучно звучит? — Нет, — Аня покачала головой, и её взгляд смягчился. — Это… благородно. И не скучно. Честно-честно. Он покраснел, отвёл взгляд, смущённо потёр ладонь о колено. — А ты? О чём мечтаешь? Когда всё уладится в Москве? Тишина затянулась. Аня обхватила колени руками, прижалась к ним подбородком. — Не знаю. Честно, не знаю. Раньше казалось, что всё должно быть по плану: институт, работа, семья… А теперь… Теперь кажется, что самые важные вещи случаются совсем не по плану. Незапланированно. И от этого они… ценнее. Он внимательно слушал, не перебивая, и этот его внимательный, спокойный взгляд давал ей смелость продолжать. — Вот мы сидим здесь, — она жестом показала на пустырь, на закат. — Ты не знаешь, кто я на самом деле. Я не могу тебе сказать. А ты рискуешь службой, помогая нам. Это ведь незапланированно для нас обоих. И… и это хорошо. Мне от этого спокойно. Как это странно? — Не странно, — его голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Мне тоже. Спокойно. Хотя по всем правилам не должно бы. Начальство бы мне уши оторвало, узнай они, но когда я вижу, как ты смотришь на этот наш строящийся мир… У тебя такой грустный и такой живой взгляд одновременно. Как будто ты уже многое повидала и всё равно веришь, что может быть красиво. Я не могу… не могу просто отмахнуться. Не по правилам это, наверное. — А ты всегда действуешь по правилам? — в её голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая игра. Он рассмеялся, коротко и искренне. — Нет, не всегда. Сейчас этому явное подтверждение. И знаешь, я не жалею. Они замолчали, и тишина между ними была тёплой, наполненной невысказанным пониманием.

***

Прошла неделя. Сергей, всё больше убеждаясь, что его «подопечные» не несут прямой угрозы, а являются жертвами каких-то невероятных обстоятельств, начал видеть в Ане простую девушку, которая тоскует по чему-то знакомому. Он заметил, как она смотрела на книги в единственном городском магазине. Рискуя показаться сентиментальным, он принёс ей то, что было для него немного личным - старую книгу. Этот жест был для него шагом через барьер формальности, молчаливым признанием: «Я вижу тебя не как проблему, а как человека». Для Ани, отрезанной от всего своего мира, этот потрёпанный томик стал символом человеческой доброты.  — Нашёл у себя. Думал, может, почитаешь. Чтобы не скучно было. — Это же… это редкое издание. Ты уверен, что мне можно? — Кому же ещё? Я не большой ценитель. А тут такие строки есть… Про «сероглазого короля», например. Мне мама в детстве читала. Кажется, они про… про какую-то невозможную, но очень важную встречу. — Я понимаю, к чему. Спасибо. Это самый дорогой подарок за… за всё это время. — Да ладно, ерунда. Просто подумал, тебе, наверное, одиноко тут. С чудаками этими твоими. Хоть и друзья они тебе, а всё равно… — Они хорошие. Просто сами не свои от всего этого. А книга… она как мост в нормальную жизнь. Спасибо. — Аня… Ты никогда не говоришь о доме. О Москве. Тебе… тебе туда очень надо возвращаться? — Дом - это не всегда место, Серёж. Иногда это чувство. Вот как сейчас: сидишь в чужом городе, всё впереди непонятно, страшно… но есть кто-то, кто приносит тебе книгу стихов и говорит, что ему от этого спокойно. И это… это и есть что-то вроде дома. Пусть и ненадолго. — Мне тоже спокойно, когда ты здесь. Сергей запер за собой дверь квартиры, где теперь жили ребята, и медленно пошёл вниз по тёмному подъезду. Вот он уже на пороге своего дома, своей служебной квартиры: механические движения - ключ, щелчок замка, приглушённый свет в прихожей - действия совершались на автомате. Его сознание было полностью захвачено, отравлено, вознесено на невероятную высоту и втоптано в прах одним-единственным мгновением, одной фразой, которая сорвалась с его губ: «Мне тоже спокойно, когда ты здесь». Он стоял посреди своей пустой, слишком аккуратной квартиры, и слова эти звучали в его ушах снова и снова, нарастая, как прибой. Не громко, нет - шепотом. Но от этого становилось только страшнее. Как он посмел? Как он мог так обнажиться, так вывернуть себя наизнанку перед ней? Он, лейтенант КГБ, обязан был держать дистанцию, сохранять холодную ясность ума, оценивать ситуацию, а не поддаваться на какую-то дурацкую, подростковую сентиментальность!  Смущение обрушилось на него горячей, унизительной волной. Он почувствовал, как горит лицо, будто он не двадцатилетний офицер, а провинившийся школяр. Он схватился за края балконной опоры, уставился в темноту за окном, но видел не ночной город, а её глаза - широко распахнутые, удивлённые, в которых мелькнуло что-то тёплое и испуганное одновременно. Её руку в своей, холодную, маленькую, такую беззащитную. Он вспомнил, как сам, весь закостеневший от ужаса перед собственной дерзостью, произнёс эти роковые слова, и ему захотелось провалиться сквозь землю. Но под этим слоем жгучего стыда, глубже, в самой сердцевине, бушевало нечто иное, куда более страшное и прекрасное. Он был влюблён. Осознание пришло как окончательный, бесповоротный приговор. Он влюбился по-мальчишески, безрассудно. Не в коллегу, не в соседку по дому, не в девушку из приемлемого круга. Он влюбился в загадку. В призрак из ниоткуда. В девушку, у которой не было прошлого в этом времени и, возможно, не могло быть будущего. В ту, чьи глаза хранили тайну, слишком большую для неё самой, и в чьей улыбке таилась грусть, которую ему отчаянно хотелось развеять. Он думал о ней постоянно. Не как о «подопечной» или «проблеме», а просто о ней. О том, как она прикусывает губу, когда о чём-то задумывается. Как аккуратно поправляет прядь белокурых волос. Как слушает его, не перебивая, и в её тихом внимании есть что-то такое, отчего в его груди становится тепло и тесно. Он ловил себя на том, что ищет её взгляд, придумывает поводы зайти, радуется, когда она говорит с ним, и мучительно переживает каждую минуту молчания. И это было ужасно. Потому что это делало его уязвимым. Потому что смешивало служебный долг с чем-то глубоко личным, запретным. Потому что он давал ей власть над собой - власть ранить его одним неверным словом, одним холодным взглядом. Он, чья работа строилась на контроле, на анализе, на безупречной логике, теперь был во власти хаоса чувств. Он боялся этой силы, которая опрокинула все внутренние барьеры. Боялся, что она увидит в нём не уверенного офицера, а растерянного мальчишку, который не знает, как обращаться с таким нежданным даром, как её присутствие в его жизни. Он подошёл к окну, за которым в соседнем подъезде светилось окно её комнаты. Тень мелькнула за стеклом. Сердце ёкнуло дико, не по-взрослому. «Мне тоже спокойно, когда ты здесь» - это была правда, вырвавшаяся из самых потаённых глубин. Правда, которая теперь висела между ними незримой нитью, связывающей его намертво. Он испытывал жгучее, всепоглощающее смущение, но сильнее его была странная, тихая радость. Радость от того, что он сказал. От того, что она услышала. От того, что в его чётко распланированной, одинокой жизни, отданной служению абстрактным идеалам, появилось что-то живое, тёплое и пугающе настоящее. Он стоял у окна, молодой, влюблённый и безумно смущённый герой, который только что добровольно сложил оружие перед чудом, имя которому - Аня. И мир вокруг, казалось, на мгновение замер, признавая эту новую, непростую правду.

***

Пока Сергей Костенко стоял у своего окна, раздираемый бурей противоречивых чувств, в квартире напротив царила атмосфера, далёкая от романтических терзаний. Уют, который они ощутили несколько часов назад, развеялся как дым. Его сменило тяжёлое, гнетущее напряжение, которое вот-вот должно было перерасти в ужасный конфликт. Всему виной был прибор. Он лежал на кухонном столе, посреди чайных кружек и остатков ужина, принесённого Сергеем. Его гладкий, отливающий матовым металлом корпус казался теперь не окном в спасение, а немым укором. На небольшом дисплее, который обычно показывал загадочные символы, теперь устойчиво горел код ошибки: три красных символа, которые ничего не говорили никому, кроме Вари, да и ей они говорили лишь одно - «критический сбой». — Опять эти иероглифы! — с раздражением бросил Лёша, откидываясь на спинку стула. Он уже час пытался «пошевелить» прибор, постукивая по нему и встряхивая, как старый телевизор. — Да разве это устройство? Утюг моего деда умнее запрограммирован! — Перестань его трясти, ты только хуже сделаешь! — резко сказала Варя. Она сидела напротив, скрестив руки на груди. Её карие глаза, обычно холодные и расчётливые, теперь горели беспокойством. Именно она больше всех понимала безвыходность ситуации. — Это не бытовая техника. Это устройство, работающее на принципах, которые наша наука ещё не открыла. Ты можешь сломать последнее, что связывает нас с шансом вернуться назад. — А что, у нас есть другой шанс? — проворчал Лёша, но руки убрал. Аня сидела на краю дивана в смежной комнате, но слышала каждый звук. Её мысли были далеко - с тем молодым лейтенантом, чьи слова всё ещё отдавались теплом внутри, но тревога из кухни выдергивала её обратно в суровую реальность. Она обняла себя за плечи, чувствуя, как назревает буря. — Гоша, — обратилась Варя к щуплому парню в очках, который склонился над прибором с самым сосредоточенным видом. — Ты что-нибудь понимаешь? Ты технарь? Гоша вздохнул, поправил очки. Его ум, острый и логичный, бился о непроницаемую стену. — Я разбираюсь в коде, в схемах, в «железе» нашего времени. Это… Это что-то другое. Тут нет привычных портов, нет чипов, которые можно было бы идентифицировать. Энергия исходит не от батареи, а от… от самого корпуса. Как будто он черпает её из воздуха. Или из… — он запнулся, — из нас. Ошибка говорит о сбое в «полевой матрице». Что бы это ни значило. — Значит, мы подзарядка для этой штуки? — мрачно пошутил Паша. Он стоял у окна, спиной к комнате, и смотрел в темноту, в сторону окна Сергея. Его собственные мысли были не менее запутаны, чем у Гоши. Осознание чувств к Ане, которые он наконец признал, боролось с раздражением от её явной симпатии к этому «совковому лейтенанту» и с общим ужасом их положения. Он чувствовал себя бесполезным. — Вполне возможно, — серьёзно ответил Гоша, не поняв сарказма. — Эмоциональный выброс, сильный стресс — всё это могло служить топливом. Но теперь он, похоже, исчерпан или… или механизм повреждён из-за последнего прыжка. Прыжка на пять лет назад, Карл! Кто вообще проектировал такие приборы, мать вашу?! — Я, — холодно сказала Варя. Все обернулись к ней. — Вернее, не я, но я активировала его на территории ЧАЭС в наше время, чтобы попасть в 1986-й. Расчёт был на фоновую радиацию как на стабилизатор и источник энергии. Видимо, когда нас втянуло в прошлое в первый раз, алгоритм сбился. А наши последние «качели» - это уже цепная реакция непредсказуемых сбоев. Теперь мы здесь. В 1980-м. С прибором-кирпичом. В её голосе прозвучала редкая, но оттого ещё более пугающая нота отчаяния. Это отчаяние мгновенно передалось остальным. — То есть мы застряли? — тонко, почти визгливо спросила Настя. Она сидела, прижавшись к Лёше, и её рыжие волосы казались тусклыми в свете лампы. — Навсегда? В этом… этом музейном экспонате? — Пока да, — отрезала Варя. — Пока мы не найдём способа перезагрузить систему или не найдём источник энергии, сравнимый с радиационным фоном Зоны. А здесь, в 1980-м, его нет и быть не может. — Значит, надо возвращаться туда! К станции! — выпалил Лёша, хлопнув ладонью по столу. — Идиот! — взорвалась Варя, вскочив. Её сдержанность лопнула. — Станция ещё не достроена! Нет топлива! Нет радиации, которую мы можем использовать! Ты хочешь прийти и сказать: «Здравствуйте, товарищи строители, можно у вас тут ядрёной энергии набраться, чтобы домой улететь»? Нас или в психушку упекут, или расстреляют как шпионов! — А что мы делаем здесь?! — закричал в ответ Лёша, тоже поднимаясь. Коренастая фигура его напряглась. — Сидим на попе ровно, ждём, когда этот твой КГБшник за нами придёт и всё-таки посадит? Он не дурак, Варя! Он рано или поздно всё поймёт! — Он не «мой»! — крикнула Варя, и в её глазах мелькнула ярость. — И он нам сейчас нужен! Он - наша крыша! Наша единственная защита в этом времени! Без него мы бомжи на улице, без документов, без денег, без языка, на котором можно объяснить, кто мы! Ты хочешь попробовать выжить в СССР 1980 года в одиночку? Да тебя в первый же день на лесоповал отправят! Ссора нарастала, как снежный ком. Гоша, пытавшийся что-то сказать, умолк, подавленный громкостью и безысходностью. Настя заплакала. Паша резко обернулся от окна. — Прекратите! Орать тут! Вы что, забыли, где мы?! — его голос, обычно спокойный, прозвучал резко и властно. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь всхлипываниями Насти. Аня поднялась с дивана и медленно вошла на кухню. Она посмотрела на прибор, на разгорячённые, испуганные лица. — Варя права, — тихо, но чётко сказала она. Все взгляды устремились к ней. — Сергей… лейтенант Костенко - наша единственная опора. И прибор… — она посмотрела на холодный металл, — он сломался, потому что мы сломались. Мы в панике. Мы разобщены. Мы только и делаем, что обвиняем друг друга. Может, Гоша прав, и он питается нашей энергией, но не стрессом, а… чем-то другим. Связью. Общей целью. А у нас её нет. Мы просто хотим сбежать, и это не работает. Её слова, сказанные без упрёка, с той самой грустной ясностью, которая была ей свойственна, остудили пыл. Лёша тяжело опустился на стул. Варя отвернулась, сжав кулаки. Паша смотрел на Аню, и в его душе, помимо ревности, кольнуло что-то вроде стыда и уважения. — Ну конечно, наша Анечка опять за своего «щит и опору» горой встала. «Сергей нам нужен», «Сергей — наша крыша». Да уж, крыша у тебя, я смотрю, скоро совсем лишняя будет, — Леша бросил на неё колкий взгляд. — Только смотри, не провались, эта крыша из шифера КГБшника, не очень-то надёжная. Особенно для таких нелегальных пташек, как мы. Или ты уже расписание его патрулей наизусть выучила, чтобы «случайно» на маршруте пересекаться? Романтика, блин, советская: он - с уставом, ты - без паспорта. — Значит, что? — спросил Гоша после паузы. — Нам надо… подружиться и загадать желание? — Нам надо выжить, — поправила Аня Гошу, оба проигнорировали колкое замечание Леши. — И сохранить рассудок. И пока этот прибор молчит, у нас есть только один путь - жить здесь. День за днём. И не навлекать на себя беду. А для этого нам нужен он. Сергей. И нам нельзя ссориться. Мы друг у друга есть. Только мы. Она обвела взглядом всех: напуганную Настю, злого Лёшу, потерянную Варю, умного и беспомощного Гошу, смущённого Пашу. Это была горькая правда. Они были одним целым, затерянным во времени, и их сила была лишь в этом единстве, которое сейчас трещало по всем швам. Тишина в комнате стала другой - не враждебной, а тяжёлой, полной осознания их абсолютной зависимости друг от друга и от милости того самого человека, который в эту минуту, глядя на её окно, впервые в жизни думал о любви. Две реальности, разделенные узкой полоской дворовой темноты, существовали в параллельных мирах отчаяния и надежды, не подозревая, насколько они переплетены. Смущенное настроение ребят после фразы, сказанной Аней прервал странный, отрывистый звук, который издал Гоша. Он сидел, уставившись в пустоту, и вдруг хлопнул себя ладонью по лбу так, что очки съехали на кончик носа. — Сумка! — выдохнул он, и в его голосе прозвучала первая за долгое время нота не истеричной надежды, а чисто интеллектуального озарения. — Твою дивизию, сумка! Мы же её… мы же её прихватили! Все замолчали, уставившись на него. — Какая сумка? — спросил Паша, нахмурившись. — Та самая! Та, которую Лёша приволок из багажника! — Гоша вскочил, его глаза за стеклами очков забегали, выискивая в памяти детали. — Помните? Когда мы ещё в 2013-м были, в багажнике «Волги» был тот мешок, который оставил узбек! Мы его загрузили в машину, когда от собаки уезжали! Потом нас выкинуло в 1985-й, мы всё бросили, бежали, паника… Но сумка! Она была у Насти! Настя, ты же её тащила! Настя, всхлипывая, смущённо кивнула. — Д-да… Я думала, там может еда или что… Она лёгкая была. Я её… я её просто в угол бросила в той комнате, где мы первые сутки отсиживались у Костенко в 1985-м. Потом нас всех забрали… — Так она там и осталась! — заключил Гоша с торжеством, которое тут же сменилось новой тревогой. — В той временной комнате в здании КГБ 1985 года, но мы-то теперь в 1980-м! Она потеряна во времени! — Не обязательно, — тихо, но чётко сказала Варя. Все обернулись к ней. Она стояла, опершись о дверной косяк, и в её карих глазах зажёгся тот самый холодный, аналитический огонёк, который был её неотъемлемым сопровождающим. — Принцип нелокальности. Если предметы были в зоне действия поля в момент активации и они не являются органически связанными с носителями… Теория говорит, что они могли быть «подтянуты» по тому же временному следу. Как шлейф. Они не обладают собственной «якорной» точкой, как мы, они как бы часть нашего пассивного багажа. — Говори человеческим языком! — взмолился Лёша, но уже без злости, с любопытством. — Есть шанс, что она здесь, — упростила Варя. — В этом времени. В том месте, которое соответствует точке нашего первого появления. Или… — её взгляд скользнул по квартире, — или в пределах той же пространственной аномалии. В пределах этой квартиры, если нам повезло. Слабая, призрачная надежда вернулась к ребятам, уже хоть что-то. Начались лихорадочные поиски. Они перевернули всю квартиру вдоль и поперёк, заглядывая в каждый угол, под каждую кровать, в каждый ящик серванта, где лежали чужие столовые приборы и праздничные скатерти.  Эти поиски сумки разбили их на маленькие, нервные группы. Паша и Аня обыскивали спальню, Гоша и Варя копошились в гостиной, а Лёша с Настей оказались заперты в тесном пространстве кухни, перебирая содержимое шкафчиков. Возбуждение от найденной цели смешалось с гнетущей тишиной - все боялись не найти, боялись окончательного краха. Лёша, отодвигая банки с консервами, вдруг почувствовал, как Настя прижалась к его спине. Она уже не плакала, но дышала прерывисто, неровно, и её пальцы вцепились в ткань его толстовки. — Лёш… — её голос прозвучал шёпотом прямо у его уха, полный невысказанного страха. — А вдруг её нет? Вдруг мы здесь навсегда? Он обернулся. В узком промежутке между холодильником и столом их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Он увидел в её карих глазах, обычно таких задорных, только отражение его собственного ужаса и усталости. Все их ссоры, вся его ехидная бравада куда-то испарились. — Не навсегда, — буркнул он, но без привычной уверенности. Его рука сама потянулась к её щеке, смахнула рыжую, выбившуюся из хвоста прядь. — Мы выберемся. Я же тебе обещал. — Ты обещал много чего, — она попыталась улыбнуться, но получилась жалкая гримаса. — Обещал, что будет весело. Обещал, что мы быстро денег срубим и свалим. А мы вот… где. — Значит, я говнюк и врун, — сказал он просто, без самобичевания, как констатацию факта. — Но я с тобой. Вот прямо сейчас и прямо здесь. И если застрянем… то вместе. В этом советском мультике. Будем цветы на балконе выращивать и в очередях за продуктами стоять. Как настоящие советские граждане. Это было самое нелепое и самое искреннее, что он мог сказать. Настя посмотрела на него, и в её глазах что-то дрогнуло. Не смех, не слёзы - что-то более глубокое и хрупкое. Она потянулась к нему, и в следующее мгновение их губы встретились - поцелуй двух тонущих, хватающихся друг за друга посреди ледяного океана времени людей. В нём был вкус страха, пыли с чужих полок и безграничного облегчения от того, что ты не один. Лёша обнял её, прижал к себе, забыв на миг о приборах, о КГБ, о прошлом и будущем. Существовали только тепло её тела, запах её волос и это жалкое, прекрасное убежище в углу чужой кухни. Он отпустил Настю первым, чуть отстранившись, но не выпуская из объятий. Девушка смотрела на него, и её губы дрожали. — И все будет хорошо, — прошептала она, словно заклинание, и в этот миг он поверил, что это она говорит ему, а не он ей. — Конечно, — кивнул он, проводя большим пальцем по её мокрой от слёз щеке. — А теперь давай искать эту чёртову сумку, а то Пашка с Гошей весь мозг вынесут. Она фыркнула, вытерла лицо рукавом, и какая-то тень привычной Насти - дерзкой, живой, мелькнула в её взгляде. Она отступила, чтобы продолжить поиски, но прежде, чем отвернуться к шкафчикам, ещё раз дотронулась до его руки. Лёша смотрел, как она, уже более собранно, начинает выдвигать ящики, и чувствовал, как в груди, рядом с вечным страхом, поселилось что-то новое - острое, болезненное и прекрасное чувство ответственности. За неё. За их общее «вместе».  Отчаяние начало снова подкрадываться, когда Настя, заглянув в глубокий, пыльный чулан на кухне, где хранились банки с вареньем и старые вёдра, слабо вскрикнула. — Вот… Вот же она! Она вытащила оттуда невзрачный, серый рюкзак спортивного вида, заляпанный грязью ещё с их первого побега. Тот самый. Его швы были распороны, молния сломана, но он был цел. С замиранием сердца его вытряхнули на пол в гостиной. Оттуда выпало несколько пустых пластиковых бутылок, смятая фольга от шоколада, и… он. Второй прибор. Он был значительно больше того, что принесла с собой Варя. Если её устройство походило на утолщённую рацию или крупный пульт дистанционного управления, то этот был размером с небольшую панель от стационарного компьютера. Его корпус был не гладким, а ребристым, с множеством вентиляционных решёток и выступающих датчиков, похожих на миниатюрные спутниковые тарелки. На лицевой панели красовалось не одно, а три небольших экрана, сейчас абсолютно тёмных, и два ряда тумблеров и поворотных регуляторов, подписанных стёршимися, незнакомыми символами. Он выглядел инопланетным, неуклюжим артефактом, какой-то иной, грубой, мощной технологической веткой. — Ничего себе монстр… — прошептал Лёша, не решаясь прикоснуться. Варя опустилась на колени рядом с прибором. Её прибор, лежавший рядом на столе, казался теперь изящной игрушкой рядом с этой громадиной. Она провела пальцами по холодному металлу, ощупывая швы, искала хоть какие-то знакомые элементы. — Он нерабочий, — констатировал Гоша, тыча в тёмные экраны. — Никакой индикации. Как будто полностью разряжен или… или собран на коленке из хлама. — Или просто другой, — задумчиво сказала Варя. Она сравнивала их устройство. На её приборе была одна кнопка активации и сложный, но минималистичный дисплей с сенсорными зонами. Здесь же была механика, аналоговые регуляторы. — Мой — это финальная, отлаженная версия. Возможно, даже пиратская копия с чертежей. А этот… — она ткнула пальцем в массивный корпус, — это прототип. Ранняя, сырая разработка. Возможно, даже собранная теми, кто всё это начал. В нём может быть то, чего нет в моём - прямые доступы к ядру, аварийные цепи, ручное управление параметрами поля, но он и сломаться мог на раз-два, выглядит уж очень хлипким.  Она и Гоша склонились над устройством, забыв на время об остальных. Они говорили на странном, языке технических терминов, домыслов и отчаяния. Гоша пытался применить теорию суперпозиции полей, Варя - свои отрывочные знания о принципах работы устройства из инструктажа. Но это было как пытаться починить реактивный двигатель, имея только учебник по паровым машинам. Через час бесплодных попыток покрутить тумблеры, постучать, попытаться замкнуть контакты отвёрткой, остальные ребята не выдержали. Паша мрачно ушёл курить на балкон, хотя до «приключения в прошлом» не курил, Лёша и Настя забились в маленькую комнату, чтобы поссориться или помириться втихомолку. В квартире воцарилась тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тихим щелканьем и бормотанием двух техников, склонившихся над мёртвым артефактом. Именно в этой тишине, когда рухнула последняя надежда на быстрый ремонт, Варя сдалась. Не внешне: её поза оставалась прямой, пальцы продолжали методично ощупывать корпус, однако внутри что-то надломилось. Она отодвинула прибор и, не глядя на Гошу, уставилась в стену. — Всё это бесполезно. Мы не инженеры того будущего, которое это создало. Мы - ебаный мусор, застрявший не в своем времени. Все пропало, нет даже надлежащих инструментов, чтобы починить приборы. Да какое починить, хотя бы разобрать… Её голос, всегда такой твёрдый, дрогнул. Гоша осторожно посмотрел на неё. Он видел уставшую, напуганную девушку, которая была ненамного его старше. — Почему ты вообще… за всё это взялась? — тихо спросил он. Вопрос висел в воздухе давно. — Рисковать всем, лезть в Зону, пытаться исправить прошлое… У тебя же была работа. Будущее. Почему именно это событие? Да и в конце концов, просто, почему?!  Варя долго молчала. Потом, не поворачивая головы, начала говорить, её слова лились монотонно, будто она зачитывала давно заученный, безличный отчёт. — Будущее. Какое будущее? Сиротский дом, потом казённое училище, потом казённая работа. Я — вещь. Вещь государственная. Меня подкинули, «ВАРЯ» на коляске было написано. Фамилию я себе сама придумала. Литошь. От слова «лить». Как металл. Чтобы крепкая была. — Она горько усмехнулась. — За мной никто не придёт, если я пропаду. Никто не заплатит выкуп, не нажмёт на кого-то. Я - расходный материал. И когда дали задание с почти нулевым шансом на успех… Кто, как не расходный материал, должен его выполнить? Чтобы «нормальные» люди с семьями, с прошлым не рисковали. Вот и вся причина. Не патриотизм, не долг. Просто… некому больше. И незачем себя беречь. Она замолчала. Гоша слушал, и в его щуплой груди, всегда полной своими страхами и комплексами, что-то болезненно сжалось. Он видел в ней такого же потерянного человека. Только она свою потерянность превратила в броню из цинизма и решимости, а он - в тихий страх и попытки спрятаться за логикой. — Это… это неправильно, — с трудом выдавил он. — Ты не вещь. И… и теперь ты не одна. Мы все здесь расходный материал, застрявший в шестерёнках. Мы… вместе. Он сказал это неловко, смущённо, краснея до корней волос под её внезапным, изучающим взглядом. В этих простых словах не было наигранности, фальшивой жалости. Была лишь горькая правда и странное, новое чувство - желание эту броню, хоть на миг, но смягчить. Варя смотрела на него, и что-то в её жёстком, каменном выражении лица дрогнуло. Не сломалось, нет, но дало крошечную трещину, сквозь которую на мгновение выглянула просто очень уставшая и одинокая двадцатилетняя девушка. Она ничего не ответила. Просто кивнула, один раз, коротко, и снова опустила глаза на прибор. Но воздух между ними изменился. Былое настороженное чувство сменилось чем-то более сложным: пониманием, рождённым в общей беде, и тихим, едва зародившимся интересом. Гоша, почувствовав этот неуловимый сдвиг, внезапно понял, что его пульс бьётся чаще не только от страха. И это новое открытие было почти так же пугающе, как и все остальные. В этот поздний вечер «что-то екнуло» не только у Костенко… 

***

Следующее утро застало квартиру в странном, полусонном состоянии. Первые лучи солнца, пробиваясь сквозь незанавешенные окна, выхватывали из полумрака разбросанные вещи и усталые лица. На кухне, за столом, уставленным теперь двумя странными приборами, спали Варя и Гоша. Голова Вари лежала на согнутой руке, её тёмные волосы рассыпались по столу рядом с массивным корпусом прототипа. Она даже во сне выглядела собранной, но тени под глазами выдавали крайнюю усталость. Гоша уснул, сидя прямо на стуле, откинув голову назад. Его очки съехали на кончик носа, и без них лицо казалось моложе и беззащитнее. Напротив, в маленькой комнате, Настя и Лёша спали, сбившись в кучу на одной из узких кроватей, как два измученных щенка. Их ссора и последующий поцелуй, казалось, истощили последние силы, но теперь они спали мирно, её рыжая голова уткнулась ему в плечо. В большой комнате было тихо. Аня проснулась первой. Она лежала на диване, укрытая стареньким, пахнущим нафталином пледом, и смотрела в потолок. Мысли путались, возвращаясь к вчерашнему вечеру у реки, к словам Сергея, к своей собственной растерянности. Шорох заставил её обернуться. На раскладном кресле-кровати, принесённом Сергеем из какой-то казённой кладовки, ворочался Паша. Он тоже не спал. Их взгляды встретились в сером утреннем свете. Неловкое молчание повисло между ними. Всё вчерашнее: крики, страх, откровения Вари, создало какую-то новую, хрупкую реальность, в которой старые недосказанности казались уже неуместными. — Ты не спишь? — тихо спросил Паша, садясь. — Нет, — Аня приподнялась, опираясь на локоть. — Ты тоже. — Голова гудит. Как после тяжёлого похмелья, только без алкоголя. Она кивнула. Паша смотрел на неё, и вчерашняя ревность, злость, всё это уже выгорело, оставив после себя усталую ясность. Он больше не мог носить это в себе. — Аня, я… мне нужно кое-что сказать. Пока все спят и мир не рухнул окончательно. Она насторожилась, но промолчала, давая ему говорить. — Всё это время… я думал, что кое-что чувствую к тебе. Или хотел чувствовать. Ты была такой… другой - не такой, как все: спокойной, настоящей. — Он говорил медленно, подбирая слова, глядя не на девушку, а в окно. — А потом появился он. Этот Костенко. И я… я увидел, как ты на него смотришь, потом понял. Понял, что то, что я чувствовал… это было что-то другое. Не то. Я запутался в себе, в этих временных прыжках, в этой всей жути. И использовал тебя, как точку опоры. Как что-то знакомое. Это было нечестно с моей стороны. Аня слушала, не перебивая. В её груди не было ни боли, ни обиды, только лишь горькая грусть и… облегчение. — Паш, не надо, — тихо сказала она. — Мы все использовали друг друга как точки опоры. Иначе бы сошли с ума. И… и ты прав. С Сергеем… это что-то совсем иное. И страшное. И я не знаю, что с этим делать. — А с ним и не надо ничего делать, — Паша повернулся к ней, и в его глазах, наконец, не было ни капли претензии. — Просто… будь осторожна. Мы все в одной лодке. И если она начнёт тонуть из-за чьих-то чувств… В общем, я всё сказал. Чтобы между нами всё было чисто. Он улыбнулся, криво, по-пашиному. И Аня улыбнулась в ответ. Это было не примирение, потому что они и не ссорились. Это было расставание с иллюзией, которая мешала им обоим. И в этом расставании было что-то хорошее, взрослое. Их тихий разговор прервали звуки с кухни — скрип стула, сдержанное бормотание. Просыпались Варя и Гоша. Вскоре поднялись и остальные. Вид у всех был помятый, но в глазах появилась какая-то решимость, рождённая от безысходности. Нельзя было вечно метаться в панике. Они собрались на кухне, теснясь вокруг стола, на котором, как два памятника их безумию, лежали приборы. Варя, уже умывшись ледяной водой, снова была похожа на стальную пружину. — Итак, — начала она без предисловий. — У нас два артефакта. Один — мой, сломанный, но, возможно, подлежащий ремонту, если найти источник энергии. Второй — этот монстр, — она кивнула на прототип, — о котором мы ничего не знаем. У нас нет легального статуса. И у нас есть лейтенант КГБ, который верит в нашу легенду, однако он не дурак. Время на исходе. Предлагаю объединить всю информацию. Павел, — она резко повернулась к Паше, — вы сюда приехали не просто так. Зачем? Паша вздохнул. Теперь скрывать это не имело смысла. — Деньги. Один тип, подкастер, украл у меня крупную сумму, восемь миллионов, якобы на свою поездку сюда, в Припять. Это были деньги семьи, за продажу квартиры бабушки. Мы устроили тусовку, интернет не работал, наутро приперся этот системщик, взломал неведомым образом сейф и смылся с деньгами.  Он сюда приехал, в Припять, снял видосы, пофоткал здания, а потом пропал. Я поехал искать его, чтобы выбить долг. Ребята — поддержка. — Он махнул рукой на Лёшу, Гошу, Настю. — А прибор и собака… это уже само как-то получилось. Это все звучит, как что-то нереальное, однако… — Подкастер, — повторила Варя, как бы пробуя это слово. — И он был здесь, в 2013-м, непосредственно перед вашим перемещением? — Да. Он выложил видео как раз перед тем, как всё началось. Мы его искали. Столько всего пережили… Еще и узбек с этим прибором.  Варя задумалась. — Совпадение? Возможно. А возможно, и нет. Его активность могла создать какую-то… энергетическую или информационную аномалию, на которую среагировали приборы. Или он сам был частью чего-то большего. — Она посмотрела на всех. — Моя история проще. Мне дали задание. Дистанционно. Через зашифрованные каналы. Ни лица, ни имени. Только информация: на ЧАЭС в 1986 году готовится диверсия, которая приведёт к катастрофе. Моя цель — попасть туда и предотвратить её. Прибор и схема перемещения были приложены. Кто прислал — не знаю. Спецслужбы? Группа учёных, знающих правду? Нелегалы, которые хотят изменить историю в свою пользу? Без понятия. Я — инструмент. Меня запустили, и я полетела. Только попала не туда и не тогда. В кухне повисло тяжёлое молчание. Теперь картина, хоть и мозаичная, складывалась. Две нити — пашины долги и миссия Вари — случайно переплелись здесь, в точке временного разлома. — Значит, этот подкастер может быть ключом? — осторожно спросил Гоша. — Или… или тем, кого мы должны были найти? — Или приманкой, — мрачно добавил Лёша. — Чтобы нас всех собрать в одном месте и в одно время. И устроить этот цирк. — Неважно, — резко сказала Варя. — Важно другое. Мы теперь знаем, что катастрофа — не случайность. Её планируют. У нас есть шанс её остановить. И это… это больше, чем наши с Пашей проблемы. Больше, чем желание вернуться домой. Она обвела взглядом каждого. Её слова падали в тишину, как камни. — Если мы просто сбежим, если нам удастся починить эту штуку и удрать обратно в наш 2013-й… что мы там найдём? Тот же мир. Тот же пепел Припяти. Тот же список погибших и облучённых. Включая, возможно, наших родных, о которых мы ничего не знаем. А здесь… здесь мы можем это изменить. Мы можем спасти не только себя. Мы можем спасти тысячи. Целый город. Будущее. Это было глобально. Неприлично глобально для кучки испуганных подростков и одного потерянного агента. Но в её голосе не было пафоса. Была лишь холодная, неумолимая логика фактов. Паша первым кивнул. — Она права. Возвращать долг — это одно. Но если есть шанс предотвратить такое… нельзя просто отвернуться. Даже если шанс один на миллион. — А как же мы? — тихо спросила Настя. — Нас же могут поймать, убить… — Нас и так могут убить, просто если мы выйдем на улицу не с той физиономией, — бросил Лёша, но без злости. Он смотрел на Настю, и в его взгляде была та самая новая решимость. — Но если уж помирать, то хоть за дело. Не из-за того, что неправильно своровал булку. Гоша поправил очки. — С логической точки зрения, объединение ресурсов повышает наши шансы на выживание и на успех миссии. У Вари — знания о приборе и задаче. У нас — знание города из будущего (в общих чертах) и… нестандартное мышление. И есть Сергей. Наша легализация и защита. — Значит, решено, — подвела черту Варя. — Объединяемся. Цель номер один — выжить и не попасться здесь, в 1980-м. Цель номер два — собрать информацию о возможных диверсантах или планах касательно ЧАЭС. Цель номер три — починить один из приборов, чтобы иметь путь к отступлению или инструмент для воздействия. И главная цель — быть в Припяти 25 апреля 1986 года, чтобы помешать тому, что должно случиться. Это был безумный план. План самоубийц и мечтателей. Но в тот момент, в тесной кухне чужой квартиры, под утренним солнцем мирного 1980 года, он казался им единственно верным. Они протянули друг другу руки — не в символическом круге, а просто так, положив ладони поверх ладоней на столе, поверх холодного металла неработающих машин времени. Это было молчаливое соглашение. Не клятва героев, а пакт выживших, который превращал их из случайной группы пострадавших в нечто большее — в команду. Им было страшно. Но теперь этот страх был общим, и от этого он становился хоть чуточку легче. Решение было принято, и с ним в комнату словно ворвалась новая, нервная энергия. Они уже начали строить планы, пусть и фантастические, когда тишину нарушил резкий, уверенный стук в дверь. Все разом вздрогнули и замерли, как зайцы, заслышав шаги лиса. Взгляды метнулись к столу, где лежали два прибора — немые свидетели их безумия, которые никак не вписывались в легенду о «потерявшихся родственниках». — Костенко, — прошептала Варя, её лицо мгновенно стало каменной маской. — Быстро! Убрать! Поднялась тихая паника. Лёша схватил массивный прототип и, прижимая его к животу, как драгоценность, бросился в чулан на кухне. Гоша, действуя с неожиданной ловкостью, сунул прибор Вари под диван в гостиной, накрыв его сброшенным пледом. Настя и Паша начали судорожно сгребать со стола бумажки с их чертежами и домыслами. Стук повторился, более настойчивый. — Сейчас, сейчас! — крикнула Аня, стараясь, чтобы голос звучал естественно, и бросилась к двери. Когда она открыла, на пороге действительно стоял Сергей. Он был в своей повседневной форме, но без фуражки, в руках держал сетку с несколькими булками и пакетом молока. Его лицо было серьёзным, но не грозным, а скорее озабоченным. — Здравствуйте. У вас всё в порядке? Ничего не беспокоит? — спросил он, переступая порог и оценивающим взглядом окидывая комнату. Его взгляд скользнул по слегка перевёрнутой комнате, по неестественно спокойным лицам ребят, которые старались изобразить обыденность. Паша делал вид, что застёгивает шнурок. Лёша, выйдя из чулана, беззаботно потягивался. Варя сидела на диване ровно над спрятанным прибором, скрестив руки. Только Аня стояла прямо перед ним, пытаясь улыбнуться. — Все хорошо, спасибо, Сергей Александрович, — сказала она. — Устроились. Очень благодарны. — Ясно, — он кивнул, поставил продукты на кухонный стол. — Принёс немного провизии. Деньги на остальное будут позже. — Он помолчал, его зелёные глаза снова обвели комнату, и Аня почувствовала, как под этим взглядом все их тайны вот-вот вылезут наружу. — Вам… здесь не тесно? — Нет, что вы, — поспешно ответил Паша. — Всё отлично. Наступила неловкая пауза. Сергей явно что-то хотел сказать, но не решался. Наконец, он обратился к Ане: — Аня, ты не могла бы выйти на минуту? Мне нужно кое-что обсудить. По поводу… оформления бумаг. Это была отговорка, и все это поняли. Но Аня, почувствовав облегчение от того, что его внимание отвлечено от комнаты, тут же согласилась. — Конечно. Они вышли в подъезд, и Сергей, не заходя к себе, жестом предложил спуститься вниз. Только когда дверь квартиры закрылась за ними, и они вышли во двор, он выдохнул и повернулся к ней. В его глазах не было служебной строгости, только та самая неловкость и смущение, которые она видела у реки. — Прости за спектакль, — сказал он тихо. — Не хотел при всех. Просто… мне нужно было убедиться, что ты в порядке. И… поговорить. Если ты, конечно, не против. Его голос, такой твёрдый и уверенный обычно, сейчас звучал почти робко. Аня смотрела на него, на этого молодого лейтенанта, который рисковал всем ради них, и сердце её сжалось от смеси страха, вины и того самого тёплого, непонятного чувства. Она кивнула. — Давай прогуляемся, — предложил он, и в его тоне прозвучала нотка надежды. — К реке. Там… спокойнее. Она согласилась, и они пошли, оставив за спиной дом со всеми его страхами, спрятанными приборами и невероятными тайнами. Двор, улица, а затем и тропинка к реке стали для них не просто пейзажем, а своего рода раем, где давление общей лжи и опасности понемногу спадало. С каждым шагом Сергей, казалось, сбрасывал с плеч груз формы и ответственности, превращаясь просто в Серёжу, а Аня позволяла себе на миг забыть, что она — путешественница во времени с недавней установкой - спасти мир. Они шли к реке не для того, чтобы обсудить нюансы по документам. Они шли, потому что им обоим отчаянно нужно было это тихое место, где можно было быть просто двумя людьми, случайно нашедшими друг друга в хаосе.  Они шли вдоль берега реки Припять.  — Я иногда забываю, что ты совсем молодой, — невольно вырвалось у неё. — А сколько мне, по-твоему? — он улыбнулся. — В форме ты выглядишь на все тридцать. А так… на мои, наверное. Двадцать два? — Двадцать, — поправил он. — А тебе сколько?  — Двадцать один, — соврала она, прибавив два года. В его времени её ещё не существовало. — Значит, я должен тебя уважительно называть, — он подмигнул. — Анечка. Она рассмеялась, и этот смех прозвучал легко, по-настоящему. — Ладно уж, уважай. А то я думала, ты только приказы отдавать умеешь. — Я и отдавать-то толком ещё не умею, — признался он с неожиданной откровенностью. — Иногда ночами думаю: правильно ли поступил, то ли сказал. Боюсь ошибиться. Особенно теперь, — он взглянул на неё. — Почему «особенно теперь»? — Потому что теперь за моё решение отвечает не только моя совесть и устав. Теперь от него зависит… ну, ты поняла. Ваша судьба. — Наша судьба, — поправила она мягко. — И ты уже принял это решение. И оно было правильным. Для нас — точно. Для тебя… Надеюсь, не станет ошибкой. — Не станет, — он сказал это с такой твёрдой уверенностью, что у Ани ёкнуло сердце. Он остановился и повернулся к ней. — Знаешь, Аня, я многое в жизни делал, потому что «надо». Потому что «так правильно». А с вами… с тобой… я делаю, потому что хочу. Потому что не могу иначе. И это пугает и… окрыляет одновременно. Река текла медленно, отражая высокое небо. Он неловко потянулся к её руке, взял её в свою. Ладонь у него была тёплой, сильной, с легкими шероховатостями. — Руки холодные, — прошептал он. — Мёрзнешь? — Нет, — соврала она, чувствуя, как жар разливается по щекам. — Просто… неожиданно. — Для меня тоже, — он не отпускал её руку. — Я никогда так… не говорил. Ни с кем. — И я, — призналась она. Правда, которая в её устах звучала как высшая степень доверия. Они стояли так, держась за руки, а время, казалось, замедлило свой бег, даря им этот хрупкий, незапланированный миг простого человеческого счастья в самом сердце строящегося мира, который они оба, по-своему, пытались уберечь. Аня в тот момент даже не могла подозревать о том, что вскоре такое мимолетное счастье растворится, превратится в череду испытаний и душевных терзаний. Совсем скоро…