Без оглядки

Неделя пролетела в странном, вытянутом времени, наполненном тишиной, шелестом бумаги и запахом палёной проводки. Надежда, вспыхнувшая после обнаружения второго прибора, медленно, но верно угасала, превращаясь в тяжёлый осадок на душе. Варя и Гоша дни напролёт просиживали над листами бумаги, которые были разрисованы различными схемами. Схемы Вари были чёткими, сведёнными к блокам и стрелочкам — она воспроизводила по памяти то, что мельком видела в свёрнутых отчётах: «полевой стабилизатор», «временной контур», «аномальный излучатель». Схемы Гоши представляли собой лабиринты из проводов, транзисторов и вопросительных знаков. Он пытался применить земную, пусть и продвинутую, логику к устройству, работавшему на принципах, которых в его учебниках по физике не существовало. Получалась красивая, но абсолютно бесполезная картинка. — Похоже на детский рисунок ракетного двигателя, — мрачно констатировал Паша, наблюдая за их работой на пятый день. Он сидел на подоконнике, курил (привычка появилась сама собой, от нервов) и смотрел на ухоженный, спокойный двор. — Мы топчемся на месте. Эти штуки — просто куски пластика и металла для нас. Мы не те, кто их создал. — А кто создал? — спросила Настя, которая сидела рядом с Лёшей на диване, бесцельно перелистывая журнал «Работница». — Пришельцы? Путешественники из ещё более далёкого будущего? Диверсанты?  — Неважно, — вздохнул Паша. — Важно, что мы не можем их починить. И, похоже, не скоро сможем. Значит, нам нужно смотреть правде в глаза. Мы здесь. На дворе 1980 год. До той самой аварии — шесть лет. Наши родители… — он запнулся, — наши родители тут сейчас, наши ровесники. Мы — призраки. Нам нужно думать не о том, как улететь, а о том, как выжить здесь. Найти работу, получить документы, как-то… вписаться размеренную жизнь города.  Слова повисли в воздухе, гнетущие и неоспоримые. Мысль об адаптации к советскому времени, о жизни в этом прошлом, которое для них было музеем под открытым небом, казалась не менее страшной, чем тюрьма КГБ. — Шесть лет, — задумчиво протянул Лёша. — А если авария и была, была не диверсией, а просто… чудовищной халатностью? Перегрузкой, как мы и думали? Тогда вся эта история с заданием Вари — лажа. Нас просто использовали в каких-то своих целях, а про диверсию сочинили, чтобы мотивацию создать. — Диверсия была, — холодно отрезала Варя, не отрываясь от схемы. — В задании это было чётко обозначено. Источник информации… он не мог ошибаться на пустом месте. — А может, твой «источник» и есть тот самый диверсант? — не унимался Лёша. — И он тебя подослал не помешать, а наоборот, что-то сделать? А мы все просто пешки в этой игре? И этот чёртов подкастер — такая же пешка, которого использовали, чтобы нас, заманить в одно место и время с тобой? Собрать все винтики в одну кучу для какого-то своего эксперимента? Теория была конспирологической и пугающей, однако в ней была своя зловещая логика. Они замолчали, каждый прокручивал в голове возможные варианты, однако все варианты вели в тупик.  Их мрачные размышления прервал резкий, официальный стук в дверь. Не спокойный стук Сергея, а отрывистый, требовательный. Все встрепенулись. Варя мгновенно сгребла схемы со стола и сунула их под диван. Гоша накрыл приборы старым покрывалом. Аня, сердце которой бешено заколотилось, подошла к двери. — Кто там? — Откройте. По поручению райкома. За дверью стоял не Сергей. Стоял мужчина лет пятидесяти, в строгом, но не военном костюме, и с ним — молодой человек в форме, явно из комитета. Их лица были непроницаемы. В квартиру они вошли без лишних слов. Начальствующий мужчина (представился как товарищ Семёнов из отдела кадров) окинул комнату оценивающим взглядом. Его взгляд скользнул по слишком молодым, слишком нервным лицам, по бедной обстановке, которая не соответствовала истории о «гостях из Москвы». — Вы проживаете здесь по разрешению лейтенанта Костенко? — спросил он сухо. — Да, — выдавила из себя Аня. — На каком основании? Вы кем ему приходитесь? — Мы дальние родственники, — быстро сказал Паша, вставая. — Из Свердловска. Приехали… искать работу. Он согласился помочь временно. — Странно, — заметил Семёнов. — У лейтенанта Костенко, согласно анкетным данным, родственников в Свердловске не значится. И появились вы… весьма внезапно. Лейтенант не подавал никаких ходатайств о вашем трудоустройстве или прописке. Давление нарастало. В комнате стало нечем дышать. Варя сидела, уставившись в пол, но по напряжённой линии её плеч было видно, что она готова к худшему. Семёнов задал ещё несколько каверзных вопросов, на которые ребята отвечали сбивчиво и неуверенно. Было ясно — легенда трещит по швам. — Хорошо, — наконец сказал Семёнов, делая пометку в блокноте. — Мы уточним информацию. Лейтенанту Костенко будет задано несколько вопросов. А вы… не планируйте дальних поездок. Они ушли, оставив за собой ледяную тишину.

***

Уже вечером в дверь постучали снова. На этот раз это был Сергей. Его лицо было бледным, глаза — уставшими, но полными решимости. Он вошел, закрыл за собой дверь и облокотился на косяк, тяжело вздохнув. — Вас проверяли, — сказал он без предисловий. И был не вопрос. — Семёнов. Он видел нас вместе на прошлой неделе. Заинтересовался. Теперь вопросы посыпались уже на меня.  — Сергей, мы… — начала Аня, но он поднял руку. — Не надо. Я знаю, что вы врете. С самого начала знал. История про родственников — не выдерживает никакой критики. Вы не из Свердловска, не из Москвы. Вы… вы откуда-то, откуда нельзя быть. — Он посмотрел на каждого, и в его взгляде не было гнева, было лишь усталое понимание и та самая мучительная тревога, которую Аня видела у реки. — Ваши документы — фальшивка, причём настолько странная, что наши специалисты сначала решили, что это шутка. Ваша одежда, ваши манеры, ваши знания, а их у вас, я чувствую, много — всё не вписывается. Кто вы? Откуда? И главное — зачем вы здесь? Это был прямой вопрос, от которого нельзя было отвертеться общими фразами. Ребята переглянулись. Паша, как негласный лидер в бытовых вопросах, тяжело вздохнул. — Мы не можем сказать всего, Сергей. Поверь нам. Если мы скажем — ты не поверишь, а если поверишь… тебе будет ещё хуже. Мы сами не до конца понимаем, что происходит. Мы попали… в ситуацию. Не по своей воле. Мы не шпионы. Мы не вредители. Мы просто… застряли. Время и место — всё пошло не так. Единственная наша цель сейчас — выжить и никому не навредить. И мы очень благодарны тебе за то, что ты нам помог, рискуя собой. Это была полуправда, такая выверенная и осторожная. В ней не было ни слова о будущем, о приборах, об аварии. Но в ней была искренность и отчаяние. Сергей слушал, не перебивая, его взгляд был прикован к Ане, которая молча кивала, подтверждая слова Паши. — «Застряли», — повторил он наконец. — В Припяти 1980 года. И у вас нет назад пути. — Похоже, что так, — тихо сказала Аня. Сергей долго молчал, глядя в пол. Потом поднял голову. — Семёнов не отстанет. Ему нужна или ваша легализация, или ваше задержание. Первое я могу попытаться провернуть. Второе… второго допустить нельзя. — Он сказал это твёрдо, и в его голосе прозвучала та самая сталь, которая так поразила Пашу при первой встрече, но теперь она была направлена на их защиту. — Вам нужно будет остаться. Надолго. Нужны настоящие документы, прописка, работа. Это долго, сложно и опасно. Но другого выхода я не вижу. Согласны? Согласия, по сути, не спрашивали. Это была реальность, озвученая их единственным союзником. Все молча кивнули. Решение было принято за них. Остаться. Выживать.  Дверь закрылась за Сергеем с тихим, но окончательным щелчком. Этот звук прозвучал в тишине квартиры как гром среди ясного неба. Всё, что было наговорено, всё напряжение последнего часа, осталось висеть в воздухе тяжёлым покрывалом. 

***

Первой не выдержала Настя. Она просто опустилась на пол возле дивана, обхватила колени руками и тихо, безнадёжно заплакала. Не рыдая, а именно так —ровными, беззвучными слезами, которые катились по её щекам и падали на поношенные джинсы. Лёша, обычно первый с колкостью или дерзким советом, стоял рядом, растерянный, его руки беспомощно повисли по швам. В конце концов, он опустился рядом с ней, обнял за плечи и притянул к себе, не говоря ни слова. Говорить было нечего. Гоша сидел за кухонным столом, уткнувшись в свои испещрённые схемами листы. Но он уже не видел ни контуров, ни формул. Он видел будущее. Чёткое, ясное и беспросветное. Документы, которые нужно подделать или выпросить. Работа на стройке, в столовой — места, где он, с его склонностью к точным наукам и хрупким телосложением, был бы последним человеком. Бесконечная жизнь в страхе разоблачения. И над всем этим — тень неработающих приборов, превратившихся из их шанса на спасение в бесполезный, опасный хлам. — Шесть лет, — произнёс он вслух, и его голос, тихий и ровный, раздался в тишине как приговор. — Он сказал — до 1986-го. Но это если всё получится. А если нет? Если нас всё равно вычислят через месяц, через год? Мы будем бегать, прятаться… Или сдадимся. — Он снял очки и устало протёр переносицу. — Мы не выживем здесь. Мы — не они. Мы не умеем так жить. Варя стояла у окна, спиной к комнате. Её поза была по-прежнему прямой, но в сжатых на подоконнике кулаках читалось колоссальное напряжение. Её миссия — предотвратить диверсию — теперь упёрлась в стену из бытовых проблем. Как можно спасти атомную станцию, если ты борешься за право мыть полы в общежитии? Как следить за диверсантами, если каждую минуту боишься, что к тебе на порог войдут люди в штатском? Костенко был щитом, но даже он не всесилен.  Через час Аня не выдержала. Она встала и, ни слова не сказав остальным, вышла из квартиры. Теперь девушка стояла перед квартирой Сергея.  Только Варя догадалась, куда направилась блондинка. Поток мыслей Литошь продолжал уноситься вдаль: «его щит был куплен ценой этой… этой непонятной связи с Аней, которая только что ушла к нему, наверное, просить о помощи»  — Он прав в одном, — наконец сказала она, не оборачиваясь. Её голос звучал глухо, без эмоций. — Обратной дороги нет. Вариантов два: или мы начинаем играть по их правилам, или нас сметут. Играть — значит легализоваться, раствориться, ждать. Ждать шесть лет. — Ждать чего? — с горькой усмешкой спросил Паша. Он ходил из угла в угол, как зверь в клетке. — Чуда? Что приборы сами починятся? Что придёт твой таинственный «источник» и скажет: «Всё, ребята, миссия отменяется, щас вас домой перенесём»? Это сказки, Варя! Мы в жёсткой реальности. В реальности, где за неправильную бумажку можно сесть. Где мы — никто. Где у нас нет прошлого и, получается, нет будущего. — Будущее есть, — резко оборвала она его, повернувшись. В её карих глазах горел знакомый огонь — не надежды, а упрямства. — Оно в 1986 году. И оно наступит, хотим мы того или нет. И если мы сейчас сдадимся, сломаемся, то когда оно наступит, мы будем просто шестерёнками в механизме, которые даже не попытаются его остановить. Мы приспосабливаемся не для того, чтобы просто выжить. Мы приспосабливаемся для того, чтобы быть на месте в нужный час. Чтобы иметь хоть какую-то позицию, хоть какие-то возможности. Иначе всё это — бессмысленно. — Ты говоришь, как фанатик, — тихо сказал Лёша, не выпуская Настю из объятий. — Шесть лет, Варя! Ты представляешь, что это такое? Это — вся наша сознательная жизнь, которую мы тут просрём. Наши родители… — он замолчал, не в силах договорить эту мысль. — Я представляю, — холодно парировала Варя. — Однако у меня родителей нет. И детства не было. Из будущего была только служба. Так что не надо мне рассказывать про потерянные годы. Я уже их потеряла. А теперь у меня появилась цель, которая больше меня. Больше всех нас. И я за неё я буду держаться, даже если для этого придётся мыть полы в этом чёртовом городе десять лет подряд. Её слова, жёсткие и бескомпромиссные, на мгновение всех ошеломили. Даже Паша остановил свою бессмысленную ходьбу. Они смотрели на эту невысокую, хрупкую с виду девушку и видели в ней стальной стержень, который не сломать. И в этом был странный, суровый стимул. Если она, у которой и правда не было ничего, может так цепляться за эту безумную идею, то как они, у которых было прошлое, друзья, пусть и в другом времени, могут просто сдаться? — Значит, будем мыть полы, — сдавленно произнесла Настя, вытирая слёзы. — Или кирпичи таскать. Лишь бы… лишь бы вместе. И чтобы Аня была в порядке. Она же ушла к нему… — Она делает то, что должна, — сказал Паша, и в его голосе не было уже ревности, лишь усталая констатация факта. — Она налаживает наш единственный канал к нормальной жизни. Костенко… он ключевая фигура. И Аня… она ему нравится. Это наша удача. Или наше проклятие. Не знаю. Они снова замолчали, каждый погружённый в свои мрачные мысли. Гоша снова надел очки и уставился на схемы, но теперь его взгляд был сосредоточен не на деталях, а на чём-то далёком. Он думал о Варе. О её стальном взгляде и о той боли, которая сквозила в её словах про детство. Он, всегда боявшийся трудностей, вдруг почувствовал неловкое желание быть хоть чуточку сильнее. Хоть чуточку похожим на неё. Не для того, чтобы спасти мир, а просто чтобы… чтобы не быть обузой в этой безумной команде. Лёша гладил Настю по волосам, и в его голове, обычно занятой сиюминутными планами и едкими шутками, зрело новое, незнакомое чувство — ответственность. Не только за неё, но и за всех этих людей, с которыми его столкнула судьба. Он был сильнее Гоши, решительнее Паши в бытовых вопросах. Значит, надо будет тянуть, быть опорой. Даже если для этого придётся вкалывать на самой чёрной работе. А Варя снова отвернулась к окну, но уже не смотрела в темноту. Она смотрела на отражение комнаты в стекле — на сгорбленную фигуру Гоши, на обнявшихся Лёшу и Настю, на напряжённого Пашу. Это были не солдаты, не агенты. Это были испуганные дети. Но это было всё, что у неё есть. И за них, и за эту призрачную миссию, ей теперь предстояло бороться в самом неподходящем для этого времени и месте. Сжав челюсти, она мысленно отбросила последние сомнения. Путь был выбран. Обратной дороги не было. Оставалось только идти вперёд, день за днём, к тому апрельскому дню, который теперь висел в их будущем как единственная, пусть и адская, точка отсчёта. Тишина в квартире больше не была панической. Она стала тяжёлой, взрослой, полной осознания суровой правды. Они больше не просто бежали. Теперь им предстояло закрепиться на вражеской территории. И первый шаг к этому сделала Аня, поднимаясь по лестнице к квартире Сергея, даже не подозревая, какие сложные, переплетённые судьбы доверили ей вести эти переговоры. Он открыл почти сразу, будто ждал. В его квартире было так же простенько, как и в их временном пристанище: книги, бумаги на столе, аккуратно заправленная кровать. Заметно, что женская рука не притрагивалась к убранству холостяцкой квартиры.  — Я не помешала? — спросила она тихо. — Нет. Заходи. Она вошла и закрыла за собой дверь. Они стояли посреди комнаты, и напряжение между ними было почти осязаемым. — Ты сказал… о работе, о документах, — начала Аня, глядя ему прямо в глаза. — Ты правда можешь помочь? Это же огромный риск для тебя. — Я уже в этом по уши, — горько усмехнулся он. — Помогая вам, я пересёк слишком много линий, чтобы останавливаться. Да, могу попробовать. Есть знакомые в паспортном столе, в отделе кадров на стройках. Можно устроить вас на низовые должности, где не сильно смотрят на прошлое: разнорабочие на стройке, уборщицы, помощники в столовой. А там… будем думать дальше. Но это будет тяжело. Очень. — Мы справимся, — сказала она с уверенностью, которой не чувствовала. — Мы должны. И… спасибо. За всё. Ты не представляешь, как это для нас… ценно — голос её дрогнул. — Аня, — он перебил её, сделав шаг ближе. Его лицо было серьёзным, почти суровым. — Ты должна понять одну вещь. Если мы начнём это, обратной дороги не будет. Для меня — тем более. Я… — он замолчал, ища слова. — Я не могу объяснить, что со мной происходит. С того дня, как я вас встретил. Ты… ты как будто из другого мира. И этот мир меня пугает и притягивает одновременно. Я нарушаю все свои принципы, все инструкции. Ради чего? Я сам не знаю. Только чувствую, что должен тебя защитить. Должен быть рядом. Это безумие. Он говорил сбивчиво, смущённо, как мальчишка, а не как офицер. И в этом была его настоящая, неподдельная сила. Аня слушала, и стена страха и осторожности внутри неё дала трещину. Она увидела не лейтенанта КГБ, а Серёжу, запутавшегося, одинокого, рискующего всем ради призрака, каким она для него, наверное, и была. — Это не безумие, — прошептала она. — Это… единственное, что имеет смысл в этом хаосе. Для меня тоже. Он посмотрел на неё, и в его зелёных глазах плеснула такая волна облегчения и нежности, что у неё перехватило дыхание. Он медленно поднял руку, коснулся её щеки. Его пальцы были тёплыми, немного шершавыми. — Я не обещаю, что всё получится. Обещаю только, что буду пытаться. До конца. — Этого достаточно, — выдохнула она и сама, не помня как, сделала шаг навстречу. Поцелуй случился сам собой. Не страстный, не жадный, а тихий, осторожный. В полумраке. В нём было всё: и страх, и благодарность, и та непонятная, выросшая за эти короткие дни привязанность, которая оказалась сильнее времени, законов и здравого смысла. Он притянул её к себе, и она обняла его за шею, забыв на миг о приборах, о миссии, о будущем, которое могло и не наступить. В этой маленькой, простой комнате, в самом сердце Советского Союза 1980 года, существовали только они двое — два островка тепла посреди ледяного океана. Когда они наконец разомкнули губы, он не отпустил её, просто прижал лоб к её лбу, и они стояли так, молча, осознавая, на что пошли. Никто из них даже не подозревал, что совершил огромную ошибку, которая принесет душевную боль обоим.  Аня спускалась по лестнице, и её ноги, казалось, едва касались холодных бетонных ступеней. Всё её тело, всё её существо было наполнено странным, пронизывающим теплом, которое исходило из самого центра груди и разливалось по жилам, согревая даже кончики пальцев, несмотря на прохладу вечернего подъездного воздуха. Это было не то тепло, которое даёт уют или безопасность — это было тепло живое, трепетное, почти пугающее своей силой. Оно началось там, в его квартире, в тот миг, когда его губы коснулись её губ. Это был не просто поцелуй. Это было падение в какую-то иную реальность, где не было ни страха перед завтрашним днём, ни тяжести спрятанных в чулане приборов, ни мучительной тоски по дому, которого, возможно, больше нет. В этой реальности существовали только они — его руки, крепко державшие её, его дыхание, смешавшееся с её дыханием, и тихий стук двух сердец, выбивающих один, общий ритм. Это чувство приглушало голос разума, который твердил о безумии всего происходящего. «Он обещал. До конца». Девушка чувствовала их вес и свою ответственность перед ними. Она была связующей нитью. Мостом между его миром — строгим, упорядоченным, но таким одиноким — и их миром хаоса, тайн и отчаяния. И этот мост теперь был скреплён не только расчётом, но и чем-то настоящим, чему у неё даже не было названия. Она прижимала к груди ладонь, будто пытаясь удержать внутри это нахлынувшее тепло, сохранить его яркость. В памяти всплывали его глаза в тот момент — зелёные, ясные, без тени лжи или сомнения. В них был тот самый «щит», о котором он говорил. Но теперь она знала, что за этим щитом скрывается не просто офицер, выполняющий долг. Скрывается человек. Ранимый, смущённый, способный на такую неожиданную нежность, что у неё до сих пор кружилась голова. Дверь в их временную квартиру показалась ей теперь не ловушкой, а порогом, который она переступала, неся с собой надежду. Не слепую, наивную надежду на чудо, а тяжёлую надежду на шанс. Шанс, выкованный из его решимости и её… веры? Верить было страшно, но теперь стало возможно. Когда она вошла, все пятеро подняли на неё глаза. Их взгляды были разными: у Насти — заплаканный и вопрошающий, у Лёши — устало-напряжённый, у Гоши — умный и оценивающий, у Паши — отстранённо-внимательный, у Вари — острый, как скальпель. Но во всех читался один и тот же вопрос: «Ну?». Аня закрыла дверь, облокотилась на неё спиной и выдохнула. Тёплый шар в груди слегка сжался, уступая место деловой собранности. Надо было передать суть. Только суть. — Всё в порядке, — начала она, и её голос звучал спокойнее, чем она ожидала. — Он… Сергей будет помогать. По-настоящему. Она сделала паузу, собираясь с мыслями. — Есть план. Он будет стараться через своих знакомых — в паспортном столе, в отделах кадров на стройках — сделать нам документы. Настоящие. Не сразу, это займёт время, но он попробует. Параллельно — устроить на работу. На самую простую: разнорабочими, уборщицами, в столовые. Там меньше проверяют, меньше вопросов. Это даст нам легальный статус, зарплату, прописку. И… крышу над головой уже не временную, а постоянную. Он сказал, сможет помочь с комнатой в общежитии для рабочих, а может, даже с отдельной квартирой, если повезёт. Она посмотрела на их лица, видя, как в них борются облегчение и новая порция страха. Легализация — это то, чего они хотели, но она означала окончательное врезание в эту реальность. — Это наш шанс, — твёрдо добавила Аня. — Шанс перестать прятаться как затравленные звери. Шанс… быть здесь. По-настоящему. Чтобы когда придёт время… — она встретилась взглядом с Варей, и та едва заметно кивнула, — мы были на месте. Сильными. Имеющими право здесь находиться. Она не стала говорить о чувствах, о поцелуе, о той буре, что бушевала у неё внутри. Это было её. Их с Сергеем. А сейчас нужно было думать о команде. О выживании. И тёплый шар в груди, пусть и немного сжавшись от ответственности, никуда не девался. Он грел изнутри, напоминая, что за этой сухой информацией о документах и работе стоит человек, который поверил в них. В неё. И теперь они все были в долгу не только перед ним, но и перед этим хрупким, новорождённым чувством, которое надо было беречь как последний источник света в надвигающейся тьме долгих шести лет.

***

Прошёл месяц. Месяц нервного ожидания, тихих разговоров в кабинетах по утрам или поздно вечером и постоянного ощущения, что вот-вот всё рухнет. Но чудом — или благодаря упрямству и связям Сергея Костенко — всё не рухнуло, а, наоборот, медленно, со скрипом, сдвинулось с мёртвой точки. Началось с жилья. Сергей, используя свой служебный вес, не прямое давление, а намёки, просьбы «для родственников, которые помогают городу» и помощь той самой болтливой, но доброй Анны Михайловны, сумел решить вопрос с квартирой, где они жили. Оказалось, хозяева, те самые молодые специалисты, получили внезапное направление на работу в Минск, их перевели из Ленинграда, на неопределённый срок. Им нужно было срочно сдать жильё, а доверять первым встречным не хотелось. Анна Михайловна, как непререкаемый авторитет в доме, поручилась за «молодых ребят и девчат, которым помогает наш Серёжа». Договор аренды оформили на Павла Вершинина. Пашины настоящие имя и фамилия решили использовать, как самые нейтральные, на него можно было положиться. Арендная плата была смехотворной по меркам их времени, но для 1980 года — вполне серьёзной. Деньги на первые месяцы дал Сергей, как аванс под будущие зарплаты. Квартира стала их первой, шаткой, но законной точкой опоры в этом мире. С документами было сложнее, но и тут нашлась лазейка. Через знакомого в паспортном столе, который был должен Сергею услугу, какую — он не уточнял, и ребята спрашивать не решились, удалось запустить процесс оформления паспортов СССР для «потерявших документы граждан». История была такая: группа молодых людей из разных городов Союза: Свердловск, Горький, Казань — города выбрали крупные, откуда сложнее перепроверять, приехала по комсомольской путёвке на Всесоюзную ударную стройку — Припять. В дороге, во время пересадки в Киеве, у них украли сумку со всеми документами и деньгами. Вопрос по поводу их настоящих паспортов «будущего» удалось замять. Они добрались до места, обратились к представителю власти, в лице лейтенанта Костенко, тот взял дело под контроль. Временные удостоверения личности, выданные местным отделом милиции, позволили им начать оформление новых паспортов. Процесс был бюрократически долгим, запросами в города «исходного проживания», но Сергей уверял, что при определённом давлении и «правильных» ответах из этих городов, которые обеспечивали его связи, всё будет готово через три-четыре месяца. Пока же у каждого на руках была справка с фотографией и печатью, которая позволяла устроиться на работу.  С работой помог сам ритм строящегося города. Припяти, которая росла как на дрожжах, всегда нужны были рабочие руки. Через отдел кадров управления строительства, куда Сергей сводил Пашу и Лешу как самых представительных и говорящих, «трудоустроили». Не на престижные места, конечно. Паша и Лёша, как самые крепкие, попали в бригаду разнорабочих на возведение нового микрорайона. Их день начинался в семь утра с разгрузки кирпича, замеса раствора, подноски стройматериалов. Работа была каторжная, отнимала все силы, но платили за неё относительно неплохо, а главное — спрашивали только результат, не вдаваясь в биографию. Гоша, к его собственному удивлению, устроился учеником электрика в жилищно-коммунальный отдел. Его умение быстро схватывать суть и аккуратность заметил пожилой мастер дядя Миша, который взял парня под своё крыло. Работа была чище, но требовала внимательности, и Гоша погрузился в неё с головой, найдя в привычных схемах проводки отдушину от неразрешимой загадки приборов времени. Настю и Аню взяли в штат новой столовой для строителей. Настю — на раздачу, Аню — в мойку посуды и уборку зала. Работа была монотонной, утомительной, но давала доступ к нормальному питанию. Повара иногда закрывали глаза на то, что девчонки доедают остатки и, что важнее, погружала в самую гущу жизни города. Они слышали разговоры, новости, видели людей — обычных советских граждан, живущих своей жизнью. Варю же, к её первоначальному недовольству, устроили в архив строящейся ЧАЭС. Не на сам объект, конечно, а в административное здание в городе. Должность называлась «делопроизводитель». Монотонная бумажная работа, сортировка папок, составление реестров. Но для Вари это было идеально. Она получила легальный доступ к документам, пусть и не к секретным, но к тем, что касались логистики, поставок, списков персонала. Она могла потихоньку собирать информацию, выискивать странности, строить свою картину. И её холодная, педантичная манера идеально подходила для такой работы. Таким образом, за месяц из группы беглецов без прошлого ребята превратились в «молодых рабочих-строителей, прибывших на комсомольскую стройку». У них была крыша над головой, законный, хоть и временный статус, работа и небольшой, но собственный доход. Это не была свобода. Это была клетка, клетка с открытой дверью в коридор советской повседневности. Они всё так же боялись проверок, тряслись при виде любой милицейской машины, но теперь у них был план, распорядок дня и, что самое главное — время. Время, чтобы отдышаться, окрепнуть и потихоньку, украдкой, продолжать ломать голову над единственной загадкой, которая могла дать им обратный билет, — над двумя безмолвными приборами, теперь надёжно спрятанными под половицей, которую они с Гошей аккуратно приподняли в углу самой дальней комнаты. Шаг за шагом, день за днём, они начали своё долгое, опасное погружение в мир 1980 года.