snow will fall

***

Наступает май, и в самом начале он кажется бесконечным. Надо же, он всё же приходит и мягко целует в висок. Он дарит Чонину крупные бутоны яблонь и вишнёвых деревьев, поля одуванчиков — жёлтых макушек, что пахнут мёдом. Май дарит надежды, позволяет дышать гораздо свободнее, чем до этого, и даёт под дых. Внезапно, но точно прицелившись. Поздняя весна очень неустойчива — заманивает жужжащими пухлыми шмелями, жаркими лучами солнца, алыми тюльпанами и жёлтыми побегами молодого клёна. Уже кое-где растет крапива, кислица и чистотел. Май пестрит жизнью, затем проливается дождём и гремит сверкающей грозой. В школе так же — то совсем отменяют уроки, то наоборот заставляют работать над проектами, которые нужно сдать через год. Уже сейчас, недалеко от дома за парком, почти рядом с железнодорожными путями расцвели одуванчики. Тысяча жёлтых голов торчит прямо из-под земли, устилая поляну листьями и стеблями. Но, видимо, любви к маю в этом году поубавится — отец приезжал. Чонин всегда был любителем собирать траву вдоль дорог, и дорого за это платил — осы явно проявляли недовольство за вмешательство в их будничные дела. Как-то, кажется, прошлым летом Чонина нехило жалили прямо в ладонь, а он снова падает прямо в цветочное море. И так как тепло не сильно разыгралось, муравьишки и прочие насекомые ещё не успели появиться на полевых цветах. Волосы пачкаются пыльцой, и от этого даже в носу щекочет. В воздухе что-то ненавязчиво дребезжит. Волосы Чонина на фоне жёлтого и зелёного цветов выглядят созревшим белым одуванчиком. Если дунешь — пойдет одуванчиковый снег. Чонин смешивается с цветами, прикрывает глаза и полностью расслабляется. Руки, не закрытые длинным лонгсливом с закатанными рукавами, впитывают тепло. Даже появляется ощущение, что сейчас не начало мая, а его конец. Через некоторое время Чонин чувствует, как рядом приземляется фигура. Он недовольно хмурится и видит — человек одет в широкие шорты, едва закрывающие колени, и в такую же безразмерную светлую рубашку. Чонин натягивает панаму на все лицо и спрашивает: — Чего пришёл? — Поздороваться. Молчание. Козырёк панамы цепляется за подбородок, а глаза выглядывают — Чонин бросает на оппонента лисий прищур. Коленки теряются в ткани широких штанов. — Ну, привет, — Чонин отвечает недоверчиво. Массивный кроссовок сидящего рядом парня, устроившегося "по-турецки", упирается ему в щиколотку. — Как сдал промежуточные? — Нормально, — Чонин срывает жёлтое соцветие и даже не замечает, как пальцы начинают отрывать лепестки и разминать стебель, пачкаясь в соке. — Но результаты только через две недели, не знаю. — Я почти не вижу тебя в школе. Прям вообще нереально найти. — Собеседник смотрит, наверное, в сторону железной дороги. — В разных классах же. А сейчас как меня нашёл? — Костяшки пальцев постукивают по выпирающей тазовой кости. — С собаками выслеживал. — Смешно. Пыльца взлетает и лезет в нос снова, когда человек рядом тоже с шелестом приминает всем телом совсем молодые цветы. Его нога перекидывается через ногу Чонина. — Ой, Сынмин, отстань, а. И Сынмин послушно убирает ногу восвояси. — Тебя Ёнбок искал зачем-то. — Он просил его Феликсом называть. Парень цыкает. Слышен шум приближающегося состава. Земля почти неощутимо дрожит. Чонин, видимо, не торопится, его руки обжигает солнце, отчего они выглядят совсем белыми. Светятся на солнце. — Пойдем уже, — Сынмин приподнимается на локтях и отряхивает волосы от травы. Чонин остаётся неподвижен и громко вздыхает. — Дай пять минут поваляться. Панама все ещё закрывает почти всё лицо. Проезжающий по железной дороге поезд издает звук, похожий на визг. Чонин так долго ждал солнце, а у него отбирают возможность погреться под его лучами. Спустя пять минут Сынмин встаёт на ноги и протягивает Чонину руку, на что тот хватается за неё и с неохотой перебирает ногами, когда встаёт. Он отмечает, что Сынмин ни на секунду не оборачивается и делает широкие шаги вперёд. Такое ощущение, что его заставили сюда прийти. В глазах все отливает бирюзой, так как их ранее слепило солнце. Они идут сначала по тропинке, а потом заходят в разнолиственный парк через резные потрескавшиеся ворота. Этот парк и эти ворота — то, что отделяет железную дорогу и двор чониновой пятиэтажки. Мимо проходят женщины с колясками, пробегает молодой человек в спортивной форме. Дорожки здесь старые, асфальт уже давным-давно кое-где разбился и явно не подходит для велопрогулок или катания на роликах. Чонин ещё в детстве бегал здесь. Почти всю дорогу парни идут молча. Чонин суетливо бегает глазами по волосам человека, идущего впереди. Пряди подпрыгивают на затылке и на свету отливают золотом. На пешеходном переходе приходится догнать Сынмина — красный цвет светофора задерживает их на целую минуту, за которую хочется сорваться с места и больше никогда не видеть пешеходных переходов со светофорами. — А куда мы идём? — от тишины Чонину давит на уши. Молчание разбавляется самым кратким ответом в мире. — В круглосуточный. — А почему Феликс там? — Он там подрабатывает. У тёти. А ты слишком много вопросов задаёшь. Чонин напрягает мозги. Когда это Феликс на подработку устроился? Ребята подходят к магазину как раз к нужному времени — Феликс сидит, застряв по самый нос в смартфоне, на лавочке. Он поворачивает голову в сторону звука шагов и сразу улыбается. — Привет ещё раз. — Ты меня отвлек от важного дела, вообще-то, — Чонин, несмотря на сорванные планы, все равно жмёт Феликсу руку. — Да все равно бы ты там пол дня провалялся, — в ответ слышится звонкий смех. Феликс в своей сущности солнечный, никогда не возникает желания сделать ему что-то плохое. Да и он сам наверняка знает, что добрее и позитивнее человека, чем он, не сыскать днем с огнём. — Ты же сам меня туда отпустил. — Уже целых два часа прошло! Сейчас такая погода хорошая! Нас Хёнджин ждёт у школы. Ну, вернее, с делами закончит и будет ждать. Пошли с нами на заброшку? Ну пошли-и-и! — Феликс в какой-то момент хватается за предплечье Чонина. — Ты обещал, что подумаешь. — Я не хочу идти туда с Сынмином, — на лице появляется абсолютно нескрытое раздражение, на что человек, которого упомянули, кривит губой. Взгляд Феликса перемещается с одного лица на другое. — Чего опять? — у Сынмина в ответ напрягаются желваки. — Не хочу и всё. И вообще, я с Джисоном договаривался встретиться, — Чонин заводит руки за спину и глядит на носок кеда, что не прекращает гонять камушек. — Какие мы нежные. Ну, не хочешь, как хочешь, — брови Сынмина нахмурены, лицо заметно помрачнело. Он садится на скамейку и вводит пароль на экране телефона. — Вы когда-нибудь собачиться перестанете? — говорит Феликс, и ещё раз дёргает руку Чонина, и на что слышит только вздох. — Повеселитесь. Мне правда нужно к Джисону, — Чонин снимает с себя чужую ладонь и натянуто улыбается. — Окей. Феликс и Сынмин остаются у магазина, а Чонин, сунув руки в карманы, семенит к остановке. Он слышит разочарованный вздох позади себя. Видимо, Феликс и правда хотел провести с ним время. В тени от железной крыши локти принимаются зябнуть. Совсем не спеша, покачиваясь из стороны в сторону, подъезжает троллейбус. Чонин прикладывает проездную карточку к терминалу кондуктора. Троллейбус поскрипывает — трогается с места. И как-то совсем невозможно понять, почему так резко испортилось настроение. А ведь все хорошо было! В следующий раз Чонин клянётся себе выбрать встречу с одуванчиковым полем и железной дорогой в абсолютно свободный от людей день. Джисон ждёт его в своей комнате с заранее заваренным в кружках чаем, сегодня — с жасмином. Сладкие нотки разливаются по комнате, и частички пыли подгоняет ветерок из приоткрытого окна. Солнце сегодня тёплое, воздух уже успел нагреться. Джисон разворачивает конфету, и, положив её за щёку, складывает фантик в несколько раз и раскладывает обратно. — Ты весь как на иголках, — Джисон мешает чай ложкой, и затем отпивает. Чонин держит кружку обеими ладонями. Он сидит, согнув ноги, в мягком стуле-кресле, которое они притащили с кухни. Лицо его слегка задумчивое, и оно то и дело хмурится. С улицы доносится чириканье воробья. — Да не бери в голову. Я без причины, — Чонин улыбается одними губами и мгновенно расправляет лоб. Но не сказать, что причины действительно нет. — Может, тебе стоило прогуляться? — разворачивается ещё одна конфета. — Голову проветрить, а то совсем никакой. Чонин чешет нос и едва посмеивается: — Я уже был у железной дороги. Не хочу. — А, правда? — Джисон поднимает на него круглые глаза. — Чего мне не сказал? — Я хотел один время провести, а Феликс... — Чонин отмахивается ладонью, — да не важно, в общем. Где-то с минуту слышно только птичью трель. Чонину, честно, всё равно. У него изначально не особо было желания видеться с Феликсом, так как тот бы обязательно заставил что-нибудь съесть. Такое происходит часто, и Феликс, честно, показывает так свою заботу. Как мама-птица приносит пищу своим птенцам. А вот остальные бы задавали слишком много вопросов. Прятаться от них и от таких же вопросительных взглядов не хочется. Необходимость притворяться заинтересованным в этой гулянке вывела бы из себя уже через полчаса. Чонин смотрит в свой напиток. Взгляд тонет в кружке с чаем. Джисон признаётся: — Ну, он меня тоже звал. — А чего не пошёл? — Чонин выгибает бровь. Его глаза все ещё ищут в пучине какой-то ответ. — Зачем мне туда без тебя идти? Он в ответ морщит лоб и выпячивает губы. Джисон редко ходит на прогулки один, это правда. И тот факт, что чаще всего он отказывается от прогулок с Феликсом просто потому что рядом с ним не будет Чонина, приносит сразу две эмоции — радость, что Чонина ценят, и грусть от того, что его лучший друг никак не справится со своей тревогой. — Ты прав. Поступай, как тебе самому комфортнее, — Чонин прочёсывает спутанные волосы. Чай почти допивается до дна, но теперь там плавают противные кусочки накипи. Жуть какая. — Знаешь же, что без тебя социализация как-то не катит... Чонин делает глубокий вдох и встаёт со стула. Он слышит, как шуршит уже третий фантик от конфеты. Голова гудит. Он делает два шага к полке и берёт пластиковую коробочку с цветным бисером. — И не гипотенуза, — Джисон договаривает предложение, а у Чонина вырывается смешок. — Тонкий юмор, — мягкий матрац джисоновой кровати провисает под лёгким телом Чонина. Честно, его шутки редко такие, что от смеха может разболеться живот, но радует, что Джисон не боится шутить в присутствии друга глупо, как считает большинство рядом с ним. — Знаю, — на лице Джисона засияла улыбка. — Кстати, хочешь сплести что-нибудь? Я научу. Джисон, не дожидаясь ответа, достаёт из комода еще одну коробку с постукивающим и позвякивающим содержимым: баночками с бусинами, двумя видами плоскогубцев и кусачками. Чонин наверняка уже давно сдался бы такому энтузиазму Джисона. Рукоделие неплохо отвлекает, поскольку спустя время головная боль перестаёт ощущаться. Минуты после двух часов дня идут семимильными шагами. У Джисона браслетов, наверное, с десяток, и все причудливо забавные — крупные бусины сочетаются с мелкими, яркие с блёклыми и чёрными. Среди обычных кругляшков протискиваются квадраты с буквами посередине. Некоторые нанизаны на цветную тесьму — Джисон говорит, что так интереснее, — а некоторые соединены между собой иголочками-штифтами. Чужие руки ловко орудуют инструментами, и даже помогают Чонину правильно завернуть металлические колечки. В комнате летают мнимые чириканья воробьёв и синичек. Разгорающийся май сообщает, что всё хорошо. — Ну ты прям мастер на все руки. И венок сплетёшь, и браслет, — Чонин прыскает в кулак, щупая каждую фигуру на нитке, а Джисон победно улыбается. — Я неплохо отвлёкся, спасибо. — Да это скучно, только тебе нравится. Чонин возражает: — Феликсу тоже! — Разве? Я думал, кроме тебя только девчонки заценили, — он собирает рассыпанные бусинки с тёмного покрывала. — Я уже и не знаю, как отмазаться от них. Каждый день браслеты просят. — Вообще-то девочкам нравятся мальчики, которые занимаются вот таким вот. — Плетением из бисера? — Джисон снова подхватывает металл и сосредоточенно завершает работу. Плоскогубцы жуют очередную порцию фурнитуры. — Да и не только. Ручная работа, они считают это милым. — Но тебе же тоже нравится. Ты считаешь это милым? — Ну... не то чтобы. Ты умеешь орудовать всякими мелкими штучками. У меня выдержки не хватает. Я как моль картофельная, — Чонин слегка хлопает ладонями по лицу. — Я ничем не занимаюсь. — Скорее хлебная, — пальцы Джисона щипают бледную щёку Чонина, когда тот опускает руки обратно на покрывало. — Давай не будем про углеводы, — Чонин качает головой. — Прости, — Джисон почти тускнеет. — Ты ходишь в школу, и готовить умеешь. В смысле, что-то базовое. И ходишь на допы. Этого уже достаточно. Наступает тишина. Джисон надевает готовое изделие на свое запястье и смотрит, как бусины блестят, стоит подставить руку к солнцу. Джисон на самом деле часто занимается рукоделием — так он проводит время наедине с собой. Это нередко помогает сменить род деятельности, и неплохо развивает мелкую моторику. Плюсов здесь гораздо больше. К слову, у Чонина браслет получается ничем не хуже, но немного больше. Он, видимо, немного не угадал по размеру. — Знаешь... — Чонин внезапно возвращается к разговору, — это всё как-то. Странно. — Что? — Джисон сейчас греет лицо под танцующим на форточке солнцем. Чонин мнёт мочку уха. — Ну... — пауза. Он шмыгает носом и шкрябает бусину с первой буквой своего имени, — да, я хожу в школу и на допы, и что-то там с музыкалкой было. Но это типа... Я будто не интересный. Вокал бросил даже. И со всеми перессорился... Он тут же ловит грустный взгляд. У Джисона немного подпрыгивает бровь, будто подыскивая подходящий ответ. Он тут же оказывается сидящим рядом — ноги подогнуты под себя, а грудная клетка вздымается с шумом. — Чонин. Знаешь, что мне сказал психолог? — тон голоса спокойный. Волосы облизывает ветер, полупрозрачный тюль едва колышется и возит за собой клочок пыли. Птицы не замолкают. — Всему свое время. Если бы ты не был интересным, мы бы с тобой здесь не плели браслеты. И я бы с тобой не общался. Солнце шагает по паркету, отсвечивая лучами во все стороны. Джисон поглаживает Чонина по плечу, и это ощущается самым понимающим жестом. — Ты сделал всё, что смог. Я понимаю, каково тебе, — уголки рта поднимаются и создают мягкую улыбку. Джисон — едва ли не самый главный человек в жизни Чонина. После первой сессии с психологом он в самом деле стал лучше понимать эмоции и свою жизнь в целом, и теперь помогает с этим. Джисон из раза в раз твердит все самые значимые слова, и они служат хорошим перевязочным материалом, хотя он и сам порой с точностью наоборот становится слабым, и нуждается в точно таких же словах. По крайней мере сейчас и раны Чонина потихоньку затягиваются.

***

У парня за прозрачной панелью волосы взлохмачены и единственное, что их держит в одном и том же положении — наушники. За окнами льёт дождь. Звук капель спорит с поющим голосом, изредка слышно покашливание и стук ногтей по пластиковой поверхности. Чонин прислоняется к стеклу. Он поддается спокойствию — мрачный коридор, уютная кофта с капюшоном, музыкальное сопровождение в лице дождя и чужого голоса кажутся колыбелью. От солнечных дней не осталось и следа — небо льёт слёзы уже третьи сутки, и прогноз погоды никак не впечатляет. Холодные и дождливые дни тоже по-своему хороши. Ноги бы не промочить только. Парень в кабинете распевается — берет ноты выше, постепенно доходит до крайней точки нижнего диапазона, и не спеша возвращается обратно. Прерывается и что-то напевает. У Чонина краешек губы ползёт вверх. Снова он здесь, и снова музыка заливается в уши. Сердцу на мгновение становится легче, но ненадолго — Чонин не хочет ошпариться. Более того, он боится. Ему бы только не обжечься об эти чувства. Музыка — своего рода отправная точка, и теперь она то исцеляет, помогая не потонуть в ежедневной рутине, то ранит снова. Внезапный щелчок заставляет открыть глаза — дверь в кабинет распахивается. Чонин почти подпрыгивает от неожиданности, но наблюдает, как человек выходит и направляется в противоположную сторону от дивана, на котором уютно расположился Чонин. Худи, что болтается на удаляющейся фигуре, непривычно нарушает органичность официально-делового стиля школы, в особенности по причине небрежно торчащих краёв рубашки. В той части коридора стоит общий кулер для воды, чуть ли не единственный на всю школу. ”Местная поилка“, как её обозвал в первую же секунду Джисон, обосновалась здесь недавно. Чонин вспоминает момент, когда ее устанавливали. Кулер действительно оказался очень полезен, но, несмотря на это он может быть сломан младшеклассниками уже к следующему учебному году. — Чего сидишь? Глаза пару раз моргают. Чонин ведёт плечом, тут же возвращаясь в реальность. Он отвечает небрежно: — А тебе какое дело? Сижу и сижу. Парень закатывает глаза: — На следующее занятие чтобы явился. Чан сказал, — и заходит обратно в кабинет. Чонин напрягает лицо, уставившись на панель. Парень встаёт к нему спиной, надевает наушники у аппаратуры, так и не включая света. Ну почему он снова витает в облаках, нужно было сразу уйти, ему здесь не рады! Маленькая комната снова наполняется чистым голосом, а Чонин так и не может пошевелиться. Слышно мягкие, но довольно высокие ноты. Как там это называется? Фальцет? Чёрт. Чувство вины начинает поглощать полностью. Сколько он уже не пел? Полгода? Больше? Как глупо... Несколько сезонов назад на него возлагали надежды, Чонин даже на районных конкурсах пел раньше, и занимал кое-какие места. И всё коту под хвост. И такая глупая причина. Он так и сидит в пустом коридоре. Приходится тяжело вздохнуть и так же молча, парализовано наблюдать за тем, как по стеклу уныло бегут капли дождя. С первого этажа эхом доносятся удары по деревянному полу — бойцы тренируются в зале по тхэквондо. Где-то что-то защемило. Неужели он правда подводит их? Своими выходками Чонин добьётся только одного — его могут запросто с концами выгнать из кружка и тогда он точно больше никогда не возьмётся за пение. «Эй, слышишь? Я всегда тебя поддержу. Пусть люди думают, что хотят.» «Пение в речевой позиции, разговорный тембр, пою как говорю... Помнишь? У тебя все получится, давай.» Кисть руки достаёт телефон из бокового кармана рюкзака. Чонин смотрит на время. В строке уведомлений несколько смс: одно от мамы, пара от Джисона, какое-то уведомление из общего чата от Хёнджина. Ну, думает Чонин, Хван как всегда в своём репертуаре — гоняет бедолаг даже по всему чату. Выполняет, так сказать, свои обязанности наизнос. Чонин нажимает на его сообщение, снимает блокировку экрана и видит таблицу — даты итогов промежуточных экзаменов. Вырывается ещё один вздох. На часах седьмой час вечера. Скоро закроют школу. Чонин явно не собирается дожидаться человека в кабинете. Он берет свой рюкзак, закидывает лямку на плечо, и двигается к лестнице. В голове непонятная каша, но почти за год таких размышлений Чонин привык. Спускаясь по ступенькам, открывая зонт и шагая по выложенной каменной плиткой главной дорожке, что ведёт к выходу, мысли возвращаются уже по тысячному кругу назад. В средней школе Чонин пару раз был выбран для региональных выступлений по вокалу и фортепиано. И если быть точнее, то в первую очередь на подобные мероприятия приглашали Ким Сынмина — старосту из параллельного класса. После того, как тот перевелся из другой школы, его тут же утащили в музыкальный кружок. Бан Чан, основатель мероприятия, в то время только собирал команду, и способности Сынмина заставили поверить, что кружок к началу старшей школы имеет все шансы не развалиться. Этого Сынмина Чан сразу же поставил в пример другим ребятам — мол, у него отличные данные и он оканчивает музыкалку с отличием. И действительно, даже по мнению Чонина, этот человек обладал уже тогда потрясающими навыками в пении. Фортепиано он тоже владел, поэтому каждую субботу стабильно подтягивал Чонина в игре. И не сказать, что это дело увенчалось успехом. Ребята ездили вместе на конкурсы и принимали участие в фестивале под руководством Чана. Думая об этом, Чонин поднимает глаза к небу. Оно всё в тучах — исполинских великанах, что морщатся и выжимают из себя тяжёлые дождевые капли. Пока на остановке Чонин один, и троллейбус ещё где-то бродит, дождь размеренно стучит по зонту. У дороги собралась грязная дождевая вода. Ручеёк несёт с собой пыльцу только зацветших берёз и оборванные кусочки травы. Мысли мечутся среди прочих. Чонин помнит эту поездку как сейчас. Будто и вовсе не прошло полтора года с его последнего выхода на сцену, и то короткое время, проведённое всем вокальным коллективом, отпечаталось в сердце сургучной печатью. И ноябрь со своими причудами — тоже.

***

За окном автобуса летят снежинки. Деревья уже полностью нагие — видно только упрямо растрёпанные во все стороны ветки. Ноябрь ледяной и промозглый. Листва, наверное, уже вся искрошилась и втопталась в землю, а на днях обещают метель. Чонин, перестав различать одно серо-коричневое пятно от другого, отрывается от несменяемого вот уже полчаса пейзажа. — Чай будешь? — у Сынмина в руках термос красного цвета. Он держит ёмкость обеими ладонями, и подбородком кутается в толстый вязаный шарф. — А?.. — Чонин трёт левый глаз. Задумался, — а он какой? С чем? — С розой. Мама заварила, — на щеках сразу появляются ямочки. Кожа на щеках слегка розовая, видимо, он уже почти отогрелся. Сынмин осторожно наливает жидкость в крышку термоса и передает из рук в руки. Чай подрагивает от того, что автобус прыгает на неровной трассе, и это похоже на водную рябь. Чонин делает пару осторожных глотков, чтобы ничего не расплескать, и говорит: — Вкусный, — он всматривается в неспокойно дёргающийся лепесток розы в напитке. На языке едва горчит. Чай без сахара. — Мне тоже нравится, — у Сынмина спокойное лицо. Мышцы расслаблены, будто перед поездкой он совсем ничего не боялся и не нервничал. Чонин украдкой разглядывает его профиль и замечает, как парень слегка щурится, чтобы получше увидеть появившийся где-то впереди раздражитель. — А какой чай ты не любишь? — вопрос появляется сам собой, будто из воздуха. Как-то уже не оригинально спрашивать у человека что он любит, ведь можно тактично уточнить противоположное. Так можно отсеять сотни неловких и даже неприятных ситуаций. — Иван-чай, — кажется, Сынмин не особо задумывался, ведь произносит почти сразу. Он наклоняется и что-то ищет в рюкзаке. — А почему? — автобус встаёт на пешеходном переходе в одной из деревень. Чонин оставляет небрежный взгляд в окне и возвращается обратно. — Ну… — Сынмин фыркает. — Честно, он пахнет странно, — в ладонях возникает кунжутная булочка в шелестящей упаковке. Этот звук, как красная тряпка для преподавательницы, потому она, находящаяся аж на другом конце автобуса, мигом встаёт и бросает в Сынмина слова-стрелы. — Эй, Ким Сынмин, сказали же, на месте поедим. Голос у неё высокий-высокий, чуть писклявый. Но Сынмин даже внимания не обращает — просто приступает к поеданию. Среди команды он истинный нарушитель правил. — А если подавишься? — Чонин потирает переносицу. Рецепторы цепляются за запах кунжутного масла. Среди автобусного дребезжания его голос почти теряется, и Сынмин поворачивается всем корпусом, чтобы лучше его слышать. Он снова усмехается: — Ой, да ничего мне не будет, — он уже направляет еду в рот, как его все равно одергивают за рукав: — У нас репетиция сразу. — Хочешь? — Сынмин суёт под самый нос приятно пахнущее тесто. Чонин поджимает губы, ответно стреляет взглядом в женщину, сидящую на первых сиденьях с инструктором, и возвращается к еде. Он быстро сдаётся. Немного наклоняется и откусывает. — Нам с тобой когда-нибудь влетит, — Чонин слегка посмеивается и, жуя свой кусок, возвращается к разглядыванию всего, что находится за бортом. Они выезжают из деревни, так что минималистичные постройки переходят в невспаханные поля. Падающий снег тает, прилипая к стёклам. Гудение двигателя перебивают разговоры ребят: у кого-то смешные видео в телефоне, у кого-то анекдоты и шутки нарасхват. Впереди разговаривают учитель, инструктор и водитель автобуса. Откуда-то оттуда доносится и приглушенный звук — музыка в чьих-то наушниках и попса из колонок по радио. Словом — винегрет. Свои наушники Чонин забыл, поэтому сегодня в планах у ноября шумовое загрязнение. Сидеть в кресле не очень комфортно и хочется уже поскорее доехать, выйти, и размять ноги. Долгие поездки сидя легко переносятся только ночью, когда темно и перед глазами не мельтешит. Но как только автобус прибудет на конечную, снова будет репетиция. А вечером нужно будет выступать с игрой на фортепиано. Голова начинает трещать, как чувствуется тяжесть на плече — Сынмин задремал, положив Чонину голову на плечо. Сквозь куртку просачивается тепло. Чёлка Сынмина беспорядочным веером легла на белый шарф Чонина, а нос уткнулся в одну из складок ткани. Руки согреваются, так как у самых пят дует горячий воздух автобусной печки, а под ухом греет другой человек. Чонин прикусывает щёку изнутри. Обычный жест, а ощущается… так, как не должно быть. Он прислоняет свою голову к спящему рядом. На очередной кочке, когда автобус делает прыжок, Сынмин только больше жмётся к чужому плечу.

***

Наступает день, когда нужно совершить, одним словом, самопожертвование. После уроков Чонину хочется только одного — поскорее сбежать из школы домой. Сбежать с дополнительных, от Хёнджина и Джисона, придумав отговорку от участи, которая его вот-вот настигнет. И спрятаться под кроватью, в шкафу, у мамы в спальне. По научному это называется драпетомания... И как только такое можно было вспомнить? — Ужасно. Ноги волочат по коридору, освещенному майским солнцем. После восьми сорокаминутных занятий хочется только прыгнуть в кровать и проспать бог знает сколько времени. В коридоре пахнет масляными красками и пиненом из художественного кружка, в проходе которого стоит один из учеников. Также рядышком пристроилась пара мольбертов — может быть, интерьер рисуют? В коридоре снуют пылинки и несколько ребят. От стен отскакивают голоса, и чониновы шаги на это только ускоряются. Быстрее решится, и быстрее это все закончится. Однако раньше он не избегал людей так сильно. Ноги останавливаются, потряхивая своего хозяина. Солнце из окна обжигающе кусает спину, но к вечеру снова задождит. «Соберись!» За заветной дверью разговаривают люди. Чонин набивает щёки воздухом и, будто погружаясь, как аквалангист, ныряет в помещение кружка. На него устремляются несколько пар глаз. Все затихают, и, когда новый человек находит посадочное место и все же садится, глава мероприятия подаёт голос. — Итак, спасибо что пришли, — Бан Чан улыбается и окидывает взглядом ребят. Он сидит за своим столом и принимается настраивать аппаратуру. У Джисона дёргается нога. Он смотрит в каждый уголок комнаты, задерживаясь на каждом человеке долю секунды. Они с Чонином встречаются взглядами. У Чонина, кстати, довольно сложное выражение лица — в глазах непонятный страх, а губы сомкнуты в напряжении. Джисон сидит на диване и задирает голову, попутно разглядывая потолок в ожидании. — У нас с вами на носу летний фестиваль, — Бан Чан разминает руки и хрустит фалангами пальцев. — Я понимаю, что он через месяц, но я, как волонтёр, обязан подготовить программу от своих ребят. — Есть идеи? — Сынмин говорит первым — он почти всегда так делает. — Мы можем выбрать позитивную композицию. Чтобы хорошо подошло для лета, — Минхо, сидящий на диване вместе с Джисоном, присоединяется к задумчивому разглядыванию потолка. — Логично. Может быть танец какой придумать? — аппаратура гудит. Бан Чан смотрит прямо на Минхо, лицо которого меняется кардинально, как по щелчку пальцев. — А что? Ты бывший танцор, может быть чего-то помнишь? — и улыбается. Ямочки на щеках и прикрытые глаза человека напротив только больше делают Минхо раздражённым: — Только ради кружка. Джисон выдаёт смешок. Чонин наблюдает за разговором. Он смотрит на часы, стрелка которых едва перевалила за пять часов вечера. Пятки плотно прижаты к полу, отчего становится некомфортно, ноготь цепляет обветрившуюся кожу на губе. Бан Чан, наверное, телепат, раз так быстро понимает, что Чонин улетает в заорбитное пространство. Он заставляет подавится воздухом, ведь спрашивает прямо в лоб: — Чонин, может, ты хочешь что-то предложить? Он усиленно держит себя в этой реальности, морща лоб. В голове пара сотен мыслительных процессов. — Да нет, я вполне согласен с вашими идеями, Чан. Чонин не особо сосредоточен на словах волонтёра — вместо этого его взгляд скользит по козырьку кепки, за которым скрылось лицо Сынмина, затем и по едва вылезающему из-под этой же кепки подбородку. Лёгким становится очень тяжело пропускать через себя кислород. — Хорошо. В помещение залетает Хёнджин, на что Джисон вздрагивает, а по цепочке за ним шарахаются остальные. Тут же веет чем-то едким, несколько человек морщатся от такой смены запахов. Внимание направлено на вошедшего. — О, ты опоздал, — Минхо усмехается и показывает на Хёнджина пальцем. — Вы все так забавно пугаетесь, — он шагает к главному столу. — Мне щас студсовет все мозги вынес, — он жмёт руку Бан Чану, и сам на секунду застывает, кидая взгляд на одного из ребят. — Из студсовета, а пахнет от тебя, будто в скипидаре купался, — Бан Чан запинается, — ты чего? Хёнджин крутит головой: — Да ничего. Плакаты сказали сделать, для наших и для ваших. Чонин хватается за мочку уха. Кажется, Хёнджин смотрел именно на него. На главном экране телефона появляется смс от мамы: ”Когда вернёшься? Отец хочет на выходные привезти младшего“. О боже, какой поток информации! Чонин определённо не уснёт сегодня от перенасыщения. — Жуть! Ну и как тебе? — глава кружка всё подтрунивает над Хёнджином, который проходит вглубь помещения и садится на подлокотник дивана. Все посадочные места заняты. — Мне, что ли, забот мало? — Если хочешь, я помогу, — Минхо тянет кисть руки к Хёнджину через сидящего рядом с ним Сынмина, но Хёнджин хлопает по его ладони. Он пользуется закрытой позой — складывает руки на груди: — Ты мне гадость какую-нибудь нарисуешь. Банчан хохочет. — Теперь нарисую. Не надо было… — Ладно, давайте к сути, — Бан Чан прерывает негодующую тираду, — Хёнджин, ты рисуешь нам плакат. Минхо, ты устраиваешь пляски. Сынмин, Джисон и Чонин — вы поёте. Минхо тоже к вам присоединится. — Я многофункциональный, что-ли? — Ты очень талантливый. Не гунди. Глаза Минхо в ответ только закатываются, когда Чан с головой зарывается в ноутбуке. Минхо не всегда участвует голосом, он вообще в кружке не числится с недавнего времени. Чонин не очень много знает об этом, но Джисон иногда рассказывает, что происходит в этих четырёх стенах. И почти единственное, о чем беспокоится Чонин — о том, что Минхо добровольно и с одобрением сторон покинул кружок. В личном деле Минхо есть страница, где чётко написано мелким почерком о том, с какого числа, какого года и до какого дня он посещал это место официально. Сейчас он делает это по мере возможности, и музыкальный кружок для него небольшой плюс к общему баллу. — А, это ещё не всё, — из-за монитора выглядывают каплевидные глаза, — летом сюда приходить будете. — Я этого ожидал, — Хёнджин качает головой. — А ты что думал? Нас некому рисунками спонсировать, — Минхо всплескивает руками. Только дай повод рот открыть — он как тут. — Да не только в рисунках дело, — у Чана на лбу пролегла складка. — Кстати, да. Я только если к художникам своим ходить буду, сюда-то зачем? — Секрет, — Бан Чан по-отцовски улыбается. — Лучше сюда загляни пару раз. В ведомости напишем, что ты нам помогаешь. Тебе же в плюс пойдёт. Хёнджин кивает. Дополнительные баллы никогда не бывают лишними, это наоборот хорошо. Посещение кружков и секций в летнее время даёт кое-какие привилегии. — Нам нужно репетировать, и это факт. Мы сильно отстаём в регионе, — из-под сынминовой кепки снова выползают слова. У Чонина похолодели руки. Джисон слегка толкает своей ступнёй его кроссовок, и ему в ответ поднимают голову. — Всё в порядке, — он шепчет, слегка склонившись вперёд. Пальцы тянутся к ладони Чонина и обхватывают, делясь своим теплом. — Меня тоже заставишь приходить? — руки Минхо заводятся за спину. Он с чувством потягивается. — Мы действительно отстаём, поэтому будешь ходить. Бан Чан включает песню и даёт её послушать ребятам. Его лицо сейчас довольно посвежевшее, но голос и взгляд сохраняют нотку стали и уверенности. Минхо повинуется и больше не возникает. Если песня всем понравится, то к ее исполнению и нужно будет готовиться. Вообще, летние фестивали — волонтёрская работа в их школе. На них приходят малыши из летнего лагеря, волонтёры из других школ, и их родители. На организацию финансы выделяет школа, но бюджет сильно ограничен. Поэтому ученики берут и свои деньги тоже. Они устраивают бесплатные мероприятия — это нужно для того, чтобы самым активным давали дополнительные баллы на выпускных экзаменах, а кому-то в прошлом году даже бюджетное место выделили! Акция, конечно, добровольная, но в хороший университет хочет попасть почти каждый. После того, как мелодия заканчивается, Бан Чан раздаёт распечатанные листы и просит хотя бы подпевать тексту. Без текста остаётся только Хёнджин — он не состоит в музыкальном составе. Сейчас он пришёл отдохнуть после своих старостовских заморочек. Текст ему на всякий случай поручают почитать дома. За весь час Чонин время от времени чувствует на себе липкие взгляды. Он так давно не пел, что слова застревают в горле. Ступор охватывает все тело и в тот момент, когда его просят разогреть связки, совсем ничего не получается. На распевке Чонин выбирает Джисона в качестве партнёра, чтобы было не так страшно. Он всё время смотрит другу в глаза, чтобы было спокойнее. Помимо базовых техник разогрева горла и связок ребята выполняют упражнение чтобы расслабить шею и плечи. Тело должно быть расслаблено во время пения, чтобы мышцы и тело не были напряжены, особенно во время исполнения высоких нот. Это не очень нужно, если высокие ноты брать не собираешься, но это такое же упражнение для мышц, занимайся ты хоть гимнастикой, хоть тхэквондо, хоть на луну лети. — Пропой эту строчку ещё раз. У Чонина дрожит голос, и тональный переход между словами — слишком резкий, слишком нервный. И главе кружка это, вероятнее всего, не нравится. Бан Чан жуёт нижнюю губу, поворачивая голову к экрану, и слушает запись голоса ещё раз. Затем его рука поправляет наушник и прижимает к уху немного сильнее. Неужели настолько плохо? У Чонина сжимается сердце. Его точно выгонят. — Сынмин, давай ты. Объясни ему. Бан Чану, вечно работающему над музыкой до утра, здесь точно не до шуток. И от такого всем становится не по себе — в кабинете тишина, и Чонин замечает боковым зрением, что Джисон нервно гнёт пальцы. Приходится посчитать до пяти. Глубокий вдох и такой же глубокий выдох. В этом нет ничего страшного. Сынмин прокашливается, встаёт ближе к пюпитру, к Чонину, и мычит первую ноту строчки, чтобы настроиться на тональность. Он пропевает слова раза в два медленнее, плавно переходя с одной ноты на другую. Просит повторить за ним, и попытка Чонина, честно, не отличается от предыдущей. Он отворачивается от микрофона и нервно кашляет. — Так. Используй грудной голос. Субтон. И расслабься. Ты не можешь петь, потому что напряжен, — слова идут мягко, но сразу понятно, что Сынмин тоже не особо доволен положением, в которое стремительно попадают они все. — Правильно дыши. Ты не дышишь и из-за этого напрягаешься, — он поправляет кепку и смотрит на Чана. Тот одобрительно кивает, и в который раз уходит в монитор. — Сделай упражнение. Расправь рёбра, втяни живот и расслабь плечи и шею, — Сынмин касается плеча Чонина и внезапно его лицо становится недовольным. — Расслабь, говорю. — У нас была техника мычания и носового звука. Сынмин всё правильно говорит. Попробуй пропеть первую октаву, — Бан Чан на своём мягком стуле на колёсиках перемещается к синтезатору и берёт ”до". На фоне на низких децибелах разговаривают остальные. Бан Чана сейчас это не волнует, ребята не мешают процессу. Он нажимает на клавиши друг за другом и наблюдает за тем, как Чонин распевается. Раньше музыка не доставляла столько проблем. Пришёл на занятие, разогрелся, спел классическую песню или балладу, и ушёл домой. В случае с концертами было примерно то же самое — час на разогрев, час ждёшь своей очереди в холоде за кулисами, и минут десять выступаешь один или в хоре. Но около пятисот голов смотрят на тебя из зала, а ещё в глаза светят огромные прожектора под потолком. Такое себе зрелище, так ещё и холодно, особенно зимой. Петь на сцене страшнее, чем играть на фортепиано, хотя теперь Чонин не уверен. Ведь и то и другое дается с крайне титаническими усилиями. Чонина с детства мама и бабушка науськивали быть прилежным и вечно твердили, что он должен преуспеть в игре на фортепиано. У его семьи не всегда были деньги на музыкальную школу или репетитора, поэтому мальчик на протяжение года бегал пару раз в неделю к подруге своей бабули. Зачем учиться основам, отдавая деньги, если можно воспользоваться добротой пожилой женщины? Она дала необходимые азы, и уже потом, как только у родителей появилась возможность оплачивать занятия, Чонина отдали в музыкалку. Правда долго он там все равно не проучился. Сейчас Чонин слышит, как перебираются струны позади него. Он оборачивается — Джисон склонился над тёмной лакированной гитарой, слегка вытягивая губы. Подбородок почти упирается в корпус инструмента. Хёнджин засел в телефоне, а Минхо изрядно хмурится, вглядываясь в мобильный Джисона. Сынмин дергает за плечо и возвращает обратно к листу на пюпитре. За спиной происходит вот такой диалог: — Ничерта же не видно. Возьми ноты нормальные, — Минхо говорит шёпотом, но довольно резко. — Да эти и так нормальные. Мне так удобно, — рука Джисона, которая держит гриф, соскакивает со струн, и по помещению прокатывается неуверенный ”брямс". Видимо, баррэ зажать не удалось. — Вот, неправильные аккорды у тебя, удобно ему. Штаны через голову тоже надевать удобно? — Минхо, тебя выгнать? — Сынмин шикает на образовавшееся собрание на задних рядах и поправляет свой головной убор. Чонин пропускает тот момент, когда все расходятся — только Джисон остался сидеть снаружи, облокачиваясь спиной на панель. Часы показывают половину седьмого, значит, он тут мучался два часа подряд. Пальцы потирают пульсирующие виски. Снова разболелась голова, и даже звенит в ушах. В горле неприятно пересохло, и чем больше Чонин думает о физических ощущениях, тем больше понимает, что даже не слышит, о чем разговаривают оставшиеся здесь Бан Чан и Сынмин. — Я пойду, а ты закрой кабинет на ключ и сдай на вахту. — Хорошо. Доберись в безопасности, — Сынмин хлопает волонтёра по плечу и тут же убирает руки в карманы. Бан Чан складывает остатки проводов в большой контейнер под столом, надевает черную медицинскую маску, заправляя её резинки за ушами, и закидывает сумку, вероятно, с ноутбуком, на плечо. — Бывайте, — кудри подскакивают, когда Бан Чан зарывается в них ладонью. Хлопает дверь. Повисает мёртвая тишина.