snow will fall

***

В коридоре первого этажа вывешивают результаты экзаменов. Два огромных листа приколоты к доске металлическими гвоздями, а доска — к стене. Глаза ищут свою фамилию и порядковый номер. Мелкие буквы мешаются друг с другом, прыгают на строках и куда-то стекают, исчезают и вновь появляются. Не таблица, а каша. Вокруг снуют школьники, путаясь под ногами и стараясь дотянуться до верхних строк. Шум юных голосов сливается в гвалт, от которого закладывает уши и звякает мелочь в черепной коробке. Чонин всё больше растворяется в чужих радостях и разочарованиях. Ноги в коленях практически подгибаются, пока он пытается найти свое имя в списке, точно так же задрав голову вверх, как маленький пингвинёнок. Хочется прогнать все мысли из головы — они такие же бесформенные и кашицеобразные, как предыдущий день. К слову, прошлой ночью Чонин действительно почти не спал, его мысли постоянно возвращались к музыке и к тому, что теперь думают о нём ребята. С одной стороны, он пересилил себя и побеспокоился не только за свою репутацию, но и за репутацию коллектива. Только вот Бан Чан тем же вечером написал сообщение, пообещав оставить Чонина без музыки, доверия и с пятном в личном деле за хотя бы одно пропущенное занятие. Перед глазами наконец-то из-под других похожих выплывает его порядковый номер. Палец проводит по прозрачному пластику сквозь инициалы, и натыкается на количество баллов. Восемьдесят девять. Чонин забывает вдохнуть и теряет фокус на объекте, который он искал. Опомнившись, он почти со свистом проталкивает воздух в носоглотку. Ни на что не годится. Он почёсывает затылок и снова застывает на месте. Даже Джисон справился лучше! Чонин продолжает стоять как вкопанный в главном коридоре перед огромной таблицей. Глаза находят в списке Сынмина. Девяносто восемь. Хван Хенджин. Сто. Чонин устало потирает переносицу. Бесят. И так было всегда — сколько ни старайся, результат окажется средним. Что ещё нужно сделать, чтобы подняться в рейтинге? Наверное, нужно с рождения оказаться вундеркиндом, или учиться, не отрываясь от книжек. Этим качеством Чонин как будто не обладал никогда. Все его друзья и сверстники, по ощущениям, уже были запрограммированы именно таким образом до рождения, заранее зная ответы на вопросы, или запоминая всё с первого раза в ходе развития. В таком случае, в программном обеспечении Чонина ну точно произошла ошибка, если он не умеет так же. После обеда с неба снова полилась вода — по окнам забарабанили дождевые капли. Освежающий влажный воздух то и дело сочится из приоткрытого окна. В кабинете людей мало — с дополнительной математики половина класса сбежала, в том числе и Джисон; с собой его любезно прихватил Феликс. В полумраке шелестят страницы, а глаза вперены в бумагу. Шестерёнки в мозгу заржавели и заглохли. Винтики не крутятся. Невозможно сконцентрироваться. Их преподаватель заболел гриппом, теперь вместо урока сплошная белиберда. А что тут скажешь, если температура воздуха скачет не хуже австралийского кенгуру? С электрическим треском слабо горящих ламп вдруг спорит строгий голос преподавателя. — Ян Чонин, дай, пожалуйста, ответ к третьей задаче. Брови сдвигаются к переносице. Нога начинает нервно постукивать по паркету. — Извините, я ещё не решил… — Тебе стоит больше практиковаться и внимательно меня слушать, — его тут же перебивают. Преподподавательница спрашивает хвостатую девочку, сидящую прямо перед Чонином. Ответ железно точный, и без того быстрый. — Девочки и то умнее тебя. Если ходишь на занятия, соизволь хотя бы догонять основную программу. Иначе мне придётся разговаривать с твоей матерью. Чонин упирается позвонками в спинку стула, и сейчас в самом деле хочется провалиться сквозь землю. Взгляд перемещается на парня, сидящего через две парты от него. Что за недоумок объединил двум классам этот урок? Какое позорище. И так с самого утра не хотелось видеть их обоих, но не видеть Хёнджина — своего старосту — попросту невозможно, а Сынмина — проще простого, если нет совмещённого урока. Но сейчас урок есть, Сынмин, сидящий через несколько парт — тоже, и Хёнджин, то и дело глядящий на Чонина, разумеется, имеется. Восхитительно гремучая смесь. Сделаешь неосторожный шаг — и рванет сильнее водородной бомбы. Чонин не может решить задание, но за помощью так и не обращается — нужно самому. Учитель задаёт вопрос другому ученику: — Что у тебя получилось в последнем примере? Рука, как на автомате, начинает чиркать карандашом по шероховатой бумаге, и в ряд выстраиваются чёрточки. В дерево еще неприятнее впиваются лопатки. Чонин никогда не дружил с этим предметом, но теперь по маминому наставлению посещает дополнительные математические пытки. Другое название регулярным издевательствам, по крайней мере, придумать ещё не получилось. Сегодня в наказание он получает лишь недовольную физиономию математицы и угрозу беседы с мамой, но это тут же заставляет ладони покрыться противным холодным потом. Чонин пишет решение задачи карандашом. Стирает, снова пишет, снова стирает. Он пытается угадать правильный ответ, но тот из раза в раз неверный, и даже не поймёшь, какой шаг потерялся. И так каждое занятие. Спросить что-то удаётся только на перемене после занятия у Хёнджина. В коридоре сегодня особенно шумно — стоит невнятный гомон, подобный утреннему, в который сейчас приходится снова с силой влиться. Сплошная головная боль. — Ты, наверное, путаешь действия местами. Не пробовал записывать этапы решения задачи? — Пробовал. Но каждая задача отличается, там несколько правил в одном примере. У меня голова сейчас взорвётся! Такой сильный шум не естественный для середины мая, хотя детей гоняют за долги и заставляют исправлять оценки в конце года. Чонин достаёт из рюкзака бутылку воды и усаживается на подоконник. Сейчас дадут звонок и все эта шпана успокоится в кабинетах. Свободная рука заправляет волосы за ухо. — Тяжело, конечно… а ты попробуй Сынмина попросить помочь. Вода чуть не идёт носом, когда Чонин запрокидывает голову назад, только сделав первый глоток. — Кого попросить? — Ты уши не мыл? Ким Сынмин. Он не настолько загружен, по сравнению со мной. Рукав утирает влажный рот. Лоб съеживается в жесте несогласия. Просить о помощи — значит показать свою слабость. — Я сам, что ли, не могу? — Судя по тому, как ты мне говнишь математику каждый урок — нет, не можешь, — Хёнджин приземляется рядом. Он вздыхает и вглядывается в коридор. — Столько времени хожу на допы, и никакого толку. — Да ладно тебе, — он машет рукой, — может, математика просто не твоё? — Тогда и место в университете моим не станет.

***

Хенджину приходится уйти сразу после математики, так как у завуча снова некому подписывать бумаги. А Хёнджин — самый лучший вариант для этой работы. Чонин остаётся в холле, сидя в кресле в расслабленной позе, при этом разглядывая себя в зеркале. Нужно снова идти домой. Не хочется. Может, поехать к Джисону? Совсем нет желания. Пойти пешком? Может быть. Но там дождь. А где зонт? Наверное, остался дома. И как идти куда-то по такой погоде? Отражение довольно размытое, наверное, сильно упало зрение. Надо бы достать очки… — Чонин, можно тебя на минутку? Он дёргается, хватается рукой за сердце и вскрикивает. Голос скачет попрыгунчиками, ударяясь о зеркало, стены, пол, и отбивается о руки охранника, который в итоге стреляет недоумённым взглядом в сторону вскрика. — Боже… — Всего лишь Минхо. Отойдём? — Чонину по лицу прилетает кошачья улыбка. — А это что-то срочное? — Минхо ловит недоверчивый взгляд. — Пойдём-пойдём. Я всего пять минут у тебя займу. Приходится подняться на ноги и закинуть за спину полупустой рюкзак. Минхо движется в сторону коридора и кивает за угол, чтобы лишние уши ничего не слышали. Чонин последний раз смотрит в сторону охранника перед тем, как скрыться из его поля зрения. — Результаты экзаменов какие-то не очень в этом году. Минхо начинает разговор, шагая по коридору. Он невзначай скребёт макушку и, улыбаясь всё так же по-кошачьи, поворачивается к собеседнику: — У меня семьдесят баллов, — Минхо разворачивается на сто восемьдесят и признается честно. Теперь он идёт спиной вперед; так и желает напороться на что-нибудь или на кого-нибудь. Чонину бы хотелось дать пощёчину за ещё одно упоминание оценок и баллов, но у Минхо — на девятнадцать меньше. Вылететь захотел в выпускном классе? — Видел, как ты вчера трясся на репетиции как осиновый лист. Случилось что? Чонин молчит. Его проблемы не касаются никого. — Мигрени, знаешь. Погода очень меняется. Минхо обводит глазами пустой коридор, его глаза щурятся, а голова кивает. Он возвращается обратно — видимо, риск запнуться все же начал волновать. — У тебя часто так? — Ну, время от времени. Гемоглобин и сахар низкие. — У меня тоже, если не позавтракаю с утра. Надо бы тоже анализы сдать, пока на шестерёнки не развалился. Чонин сжимает руки в кулаки. Им едва по семнадцать лет, а рассуждают как старики. Минхо прогибается в пояснице сначала влево, а потом вправо. Сочленения позвонков жалобно похрустывают. — Это всё, о чем ты хотел поговорить? — Не совсем. Хочу немного тебе помочь с уроками вокала. Помнишь, как Чан вчера тебя шпынял? — они останавливаются у кулера с водой. Минхо наливает воду в пластиковый стаканчик, который перед этим с хрустом размял в ладони. — У нас очень низкие параметры для региона, а так хоть пара дополнительных могут и тебе помочь, и облегчить задачу Чану. У него и так миллион обязанностей по волонтёрству. «Которые его не просили вешать на себя». — С чего ты взял, что я соглашусь? У меня нет времени на лишние запары по допам. Их у меня тоже выше крыши. — Совсем нет? Чонин наблюдает за тем, как Минхо пьёт воду, облокачиваясь на стену. — Мне может помочь Джисон. Минхо выгибает бровь. — Так он же гитарист. — Ну, он вроде поёт неплохо… и мы с ним лучшие друзья. Это заставляет Минхо застыть с недоумённым взглядом. — А он знает всякие техники для пения? Чонин, он и сам-то раз в сто лет в кружке появляется. — Так и ты там не числишься. Стаканчик сминается и летит в урну. Минхо отходит от стены и тащит за собой к лестнице, что ведёт в другой корпус. — Я хоть азы самого вокала знаю. Джисон вряд ли сможет объяснить, как тебе взять головной голос, не напрягая связки, — слушая Минхо, руки на всякий случай придерживают деревянные перила. — Он каждый раз поёт, опираясь на них, и, между прочим, ходит по очень тонкому льду. Он себе однажды голос сорвал. Ты не помнишь? — Чонин чуть не врезается в чужую спину, когда Минхо останавливается; голова с раздражением поднимается на и без того тёмной лестнице. — Чего встал? Минхо цыкает, но все же идёт быстрее. Осталось перейти коридор, спуститься, и можно будет увидеть зал для тхэквондо. Там Чонин был всего пару раз. — Ты подумай над этим, — Минхо снова встает, и почти на самой середине перехода кладет руку Чонину на плечо. — Это же тебе легче будет. — А у тебя разве есть свободное время? — На работе возьму отгулы. И в выходные тоже можно петь. Чан сказал, что даст ключи. Так это Чан его подослал! Значит, лидер в курсе, а следовательно, Чонином займутся по полной программе. Мысли роются и связываются друг с другом, пока дождь за окном напоминает, что он, вообще-то, собирался домой. Минхо работает, и порой даже пуще Чана. Вернее будет сказать, урабатывается в щепки. Он выходит в вечерние смены в магазине вместе с Феликсом. И тот, кстати, как-то щебетнул, что Минхо туда устроила его тётя, у которой Феликс и сам нередко на побегушках. Но не только он в последние месяцы видит Минхо, мягко говоря, задолбавшимся. Наверное, поэтому у него не хватает времени на подготовку к экзаменам. Он решил лишиться и той малой крохи благодаря вокальной возне с Чонином? Увольте. Чаще всего Бан Чан доверяет именно Минхо, но и за других ребят он всегда готов заступиться. На его плечах два коллектива — волонтёрский, певческий, так ещё и сбоку припёка — свой класс. Он добрая душа, и похож на медвежонка — вроде ещё не до конца окреп, но уже готов защищать своих братьев. Он не староста, но умение следить за порядком, кажется, у него в крови. О Бан Чане хорошо отзываются его подопечные, а среди волонтёров он самый ответственный. Поначалу на парнишу косились, потому как его целью было почти невообразимое — создать команду, при этом активно участвуя в жизни школы, готовясь к аттестациям и зарабатывая копеечку на музыке. Сейчас он очень занят и несмотря на то, что расположил к себе всю школу, все равно сильно устаёт. Если он перестанет спать вообще, то вместе с Минхо до выпускного просто не доживёт. — Жду тебя в субботу, — Минхо хлопает Чонина по плечу, коротко улыбается, отворачивается, и суёт руки в карманы. Он движется к лестнице, ведущей вниз с перехода, и затем скрывается за дверями художественного кабинета. Может быть, там его ждёт Хёнджин. После этого странного разговора Чонин не помнит, что было дальше — он добрался до дома как ёжик в тумане. По дороге домой у него разболелась голова, а дождь, наверное, почти стих, но на стуле сохнет пиджак. Рукава, видимо, ещё не высохли, так как они почти чёрного цвета. На часах ровно два часа ночи, а в глаза назойливо светит настольная лампа. Туман в голове начинает рассеиваться, но все равно есть ощущение, будто всё привиделось, приснилось, а может даже уже наступили каникулы. Каникулы… а толку от них? За окном уже рассветает и небо постепенно наполняется нежно-розовыми красками. Поспать бы ещё, но наверняка Чонин даже не садился за домашнюю работу. Поэтому он трёт глаза руками, попутно зевая и пытаясь сесть. И падает обратно. Вот бы в середину недели внезапно поставили выходной. За стол переместиться оказалось тяжелее, чем думалось. На нем творится хаос — раскрыта тетрадь, кажется, по математике, где минувшим днём её владельца прилюдно отчитали. Даже решено несколько номеров. Значит, домашнее задание Чонин уже начал выполнять. К вопросу, почему он уснул, если на столе валяется ещё куча листочков, скомканных и рваных, а пенал удаётся найти только на полу, не подходит ни одна причинно-следственная связь. Очевидно — Чонин устал не хуже Минхо, но сдаваться нельзя. Выходные дни раньше доставляли более положительные эмоции. За последний год бездельничать так осточертело, что как только наступает третий день — потому что во второй и первый Чонин безбожно отсыпается, — руки уже тянутся чем-то заняться. Чаще всего они находят порошок осветлителя и литровую бабайку девятипроцентного оксида у мамы в шкафчике с какими-то штучками для волос. Чонин видел, как она закрашивает седые волоски на голове. И если матушка их закрашивает, то чадо её совсем ополоумело, раз каждый месяц перекрашивает черноту в белый. Как бы его волосы не покинули макушку скорее, чем появится хотя бы один настоящий седой волосок. Хотя если так подумать, то Чонин уже рекордсмен по седине. Или он как-то привлек своим белоснежным цветом уйму проблем. Мало того, что ему устроили совсем невеселые аттракционы парни из параллели, так ещё и эта неприятность не обошла стороной. На майской «золотой» неделе отец снова учудил одну из таких. Застолья как такового он не устроил, но все равно надавил на больное: «Уж больно ты жертву из себя строишь. Оценками ты меня не порадовал, сидеть за одним столом отказываешься. Разве так я тебя воспитывал?» Пришлось держаться целые сутки, чтобы не съесть всё то, что отцовская рука то и дело подкладывала в тарелку, и не выступить перед ним с речью под названием: «Как же ты мне надоел со своими истерическими нравоучениями». И если в первом случае пришлось денёчек-два помучаться от тошноты, может быть, даже рвоты, невыносимой головной боли и желанием наложить на себя руки, то во втором мучиться пришлось бы значительно дольше, и руки наложить захотелось бы отцу. Но шутки, как говорится, в сторону. Чонин хотя бы уважает своего родителя. Мама, в присутствии мнимого главы семьи, как и ожидалось, оказалась кроткой. Умыла и одела младшего сына Юна, съездила с отцом за продуктами, даже вернулась домой со скромной улыбкой на лице и накрыла стол. Первая неделя мая считается выходной, поэтому это можно почти назвать семейным празднеством, но Чонину от этого только тошно. О какой семье может идти речь, если отец уже два года донимает маму? Они развелись с крупным скандалом, и теперь, как ни в чем не бывало, сидят за одним столом. Юн уплетает за обе щёки наваристый бульон с рисовыми клецками, попутно запихивая себе в рот жареное мясо. Сколько же в него помещается? Родители едят в противовес размеренно, стуча палочками и ложками о посуду. На кухне помимо керамического звона — тишина. Отец и мать не роняют ни слова, правда, в первые десять минут. И отец, видя, как Чонин ковыряется в еде, не выдерживает: — Ты можешь нормально есть? Палочки зависают над едой. Мог бы и помолчать. — Да нормально все с ним… — Не лезь. Я вижу, что он ни ложки не съел, — его рука поправляет манжету. — Ты материн труд вообще не уважаешь? Теперь есть вообще не хочется. — Я... — Ешь, сказал. Чонин едва поднимает взгляд, и становится ясно — отец на него даже не удосужился посмотреть. Он все так же увлечённо ест зелёный салат с помидорами черри и ростками бобов, запивая супом. Труд-то уважать отец горазд, а вот личность — нет. И так каждую встречу. Поэтому видеть семью в полном составе жутко. Поэтому каждая такая семейная посиделка заставляет Чонина злиться. Взгляд переходит на маму. Она нахмурилась и теперь так же почти не ест, с силой впихивая в себя еду. Мама сводит концы с концами каждый месяц, и семейный обед порой выглядит сущим спасением для неё. Отец платит алименты, но приходится откладывать больше половины Чонину на университет, если он вдруг не пройдёт по баллам. — Я поел! Можно мультики пойду посмотрю? — Нельзя, сиди, — отец резко кладёт палочки на стол, поворачиваясь в сторону младшего сына. — Пока Чонин не поест, никто из-за стола не выйдет. — Ну папа-а-а! — мальчик начинает строить обиженную гримасу и хныкать. — Юнмин, посиди немного с нами. Расскажи, как твои успехи в художке? Мать всегда при удобном или не очень удобном случае интересуется жизнью Юнмина. Это помогает переключиться с обидных вещей и маме, и десятилетнему мальчику. Он немного веселеет и посвящает родителей в свои успехи. Пока отец внимает его словам, Чонин под шумок выкладывает бóльшую часть своей тарелки обратно в большие блюда, оставив себе лишь четверть от того, что было. Мать сочувствующе и равнозначно незаметно гладит его руку под столом. — Я поел.

***

Под выражением «заняться чем-нибудь на выходных» в голове в последнюю очередь могла возникнуть мысль о занятии вокалом. Чонину удастся по-настоящему отдохнуть, разве что, после ещё одной встречи с Минхо в музыкальном кабинете. — На тебе и живого места нет. — Зато меня в следующий раз Феликс подменит. У нас с ним уговор. Чонин только качает головой, разглядывая парня напротив. Минхо сегодня остался в магазине на ночь — об этом чуть ли не кричат его уставшие глаза. И как он в таком состоянии собирается петь? — Чем быстрее начнём, тем быстрее закончим, — руки Чонина выворачиваются в замке в привычном жесте, как при разминке перед игрой на инструменте. — А ты вперёд паровоза не беги. У нас много работы, — Минхо даёт Чонину тот самый листок со словами, над которым пришлось попыхтеть в прошлый раз. — Распеваться помнишь как? Такое забыть невозможно. Сложно вспомнить, как не сорвать голос. Минхо падает на кресло Бан Чана — если бы лидер увидел, что его младшие орудуют за его же столом, то тоже грустно покачал бы своей кудрявой головой. Но компьютера здесь нет, эту технику он всегда уносит домой и работает с файлами и там. — Чана сегодня не будет? — Они поехали в пригород сортировать мусор, — Минхо широко зевает, — только часам к десяти вернётся. Чонин глядит на часы и невольно оценивает, сколько ещё времени Бан Чан проведёт под палящим солнцем. За последние пару дней погода пообещала исправить свое поведение, а следующая неделя ожидается комфортной и тёплой. Минхо одет в спортивные штаны, большую, как одеяло, футболку, а на ногах у него потертые кроссовки. В таком же виде хочется отправить его спать, чтобы хоть за воскресенье тот отоспался и хорошенько отдохнул. — Я ему даже завидую. Он гуляет, дышит воздухом, — белые волосы треплет сквозняк. Чонин прокашливается и пробегается по строчкам в своём листе, пытаясь вспомнить мелодию по одним только нотам. — Мусор собирать — это тебе не в одуванчиках купаться. Дышит он там разве что пылью и отходами разной степени твёрдости. Ещё и в такую тёплую погоду, — Минхо трёт всё лицо руками и слегка хлопает по щекам, чтобы привести себя в чувства. — Так, давай-ка разогреемся. Он встает со стула и подключает к сети синтезатор. Пальцы интуитивно, по памяти, нажимают на несколько кнопочек, и в помещении расплывается аккорд в привычном до-мажоре, задающий тональность. Чонин внезапно чувствует запах осветлителя от своих волос и вспоминает, как вчера у него дома они с Джисоном виделись фактически впервые. Друг снова побоялся оставаться дома один. Его родители, так же, как и Минхо, вышли в смену ночью, ведь оба врачи, и мама Чонина с радостью приняла в свое гнездо второе чадо. Только при условии, что ребята оставят после себя порядок. И своё обещание они выполнили практически в полном объёме — испачканной оказаласть разве что футболка Чонина, которую он надевает всегда, когда красит волосы. С этой задачей он и до этого справлялся один, поскольку обычно его волнуют только корни волос. Но тут, как говорится, вышло объединить приятное с полезным. Они снова обсуждали всякое. Краской пропахло всё — Джисон до самых пят, небольшая комната Чонина, и больше всего, конечно, его же голова и одежда, уже пребывающая несколько месяцев в кислотных пятнах. Соучастник сего действа пообещал выстирать футболку и расшить ее нитками, чтобы выглядело красиво, и чтобы впоследствии эта вещь стала приятным воспоминанием. — Ты снова в облаках витаешь? Я же сказал, что перед этим словом нужно сделать вдох, — Минхо показательно шлёпает свое лицо бумагой с нотным станом и буквами. — Давай ещё раз. Чонин жмурится и через силу слышит чужой голос. Когда они уже успели распеться? А что там по дыхательным упражнениям? В последний год он действительно стал улетать чуть ли не в космос при непосредственном участии в каком-либо деле. И чаще всего это происходит, когда необходима высокая концентрация внимания. Минхо прочищает горло, будто обращая этим внимание на вошедшего, и как бы говоря: «Ян Чонин, Вас вызывает Земля, доложите обстановку!». Потому что тот напрочь завис и даже не заметил, что кто-то вошёл. Чонин заторможено поднимает глаза. «Он-то что здесь делает?» — Я всего лишь за гитарой, — будто прочитав чониновы мысли, парень в дверном проёме сразу выставляет руки вперёд, растопырив пальцы, и действительно берёт гитару. — Он совсем меня не слушает, — Минхо нажимает на клавиши, заставляя звучать новый мажорный аккорд песни. — А ты пой, не отвлекайся. Чонин с невероятными потугами старается брать воздух правильно и использовать именно тот вид голоса, который Минхо ему показал, даже проконтролировав, что за ним повторяют верно. Он делает вдох на той самой ошибке, и поёт не одну строчку, а все четыре. Кое-где у него дрожит голос и он не попадает в «ля», но положительная реакция не заставляет себя ждать. — Ну можешь же! — Минхо подскакивает в кресле. — Сынмин, скажи? — Да, молодец. Он спел? У него даже не сел голос? И от нервов не свело горло? Ладонь накрывает колотящееся сердце, веки часто смыкаются и размыкаются. Чонин ловит на себе взгляд. Минхо в это время не перестаёт хвататься за голову, приговаривая, что ошибки не такие уж и страшные, и все ещё можно наверстать. Он даже на радостях пытается наиграть мелодию той же песни по памяти. — Всё-всё, ухожу, не буду вам мешать. Минхо поворачивается корпусом к Сынмину, не переставая мучить синтезатор: — Уходишь? Если вдруг встретишь Феликса, передавай привет. — Передам. Пока, — Сынмин кивает на прощание и выходит за дверь. Синтезатор ещё некоторое время издает звуки, но те, всё-таки, обрываются: — А ты чего застыл то? Чонин отзывается не сразу, взлохмачивая себе затылок. — А, я… да просто… не выспался, наверное, — смаргивает он и совсем не знает, куда себя деть. Он все ещё рассматривает щёлкнувшую с два десятка секунд назад дверь, переходит к изучению стены прямо за синтезатором, и в конечнем счете встречается зрачками с чужим лицом. Минхо тут же наклоняет голову вбок и дёргает бровями в немом вопросе, хотя тот, как по команде, всё равно слетает с языка: — У тебя точно все хорошо? Чонину приходится кивнуть. Он чувствовал себя слегка потрёпано перед репетицией, уговаривал самого себя остаться дома, и написать Минхо, что он заболел, уехал, лёг в больницу, что угодно. И все равно, что сказал бы Бан Чан. Только вот мысль быть исключённым и не иметь возможности даже хоть глазочком наблюдать за ребятами хотя бы через окошко, как он это делает весь этот год, никак не радует. Чонин ещё не настолько опустился, чтобы пойти у себя на поводу и ослушаться лидера ёще раз. Какой же в голове кавардак. — Извини, — он глубоко вздыхает, — я в порядке. Давай продолжим петь.