snow will fall

***

— Почему вы не разговариваете? Руки собирают листы в небольшую стопку. По окончании репетиции Чонина попросили собрать все ноты в одну папку и скрепить степлером свои. К ним Минхо приложил двойной листочек с заметками для работы над ошибками, который весь исписан зелёными и красными чернилами. Чонин немного думает перед тем, как ответить, пока продолжает забвенно складывать бумаги одну за другой. — С чего ты взял? — Ну… — Минхо неопределённо ведёт плечом. Он царапает локоть ногтями, оставляя на коже пару белых полос, и наклоняется к ящику с вещами для уборки, — ты будто избегаешь его. С улицы пахнет скошенной травой. У Чонина морщится нос. — Ничего я не избегаю. Я просто разговаривать с ним не хочу. — Как скажешь, — у Минхо в руках появляется сухая тряпка, что тут же опускается на чёрно-белые клавиши, сбивая с них блестящие пылинки и разводы после игры. Если бы была возможность, то Чонин бы избегал и Минхо. Нет, он вовсе не плохой, только вот порой угадывает — будто телепатически — уязвимые точки. Ему бы в гадалки или в тарологи. — Сынмин сказал, что хочет с тобой поговорить. Чонин слишком резко проводит пальцами по бумаге, но вместо идеально выровненной стопки получает идеально ровную полосу с проступающей кровью на бледности кожи. — Минхо! Зачем ты под руку говоришь? — конец фразы во рту пропадает вместе с недовольным шипением. — Я не виноват, что ты такой неосторожный, — хмыкает Минхо в ответ. — У меня пластырь есть, дать? — Не надо. Пальцы другой руки зажимают ранку посильнее. Чонин не торопится зализать порез или вытянуть руку вверх, он наклоняется к рюкзаку и расстёгивает маленький боковой карман. В прошлый раз Феликс на всякий случай дал ещё пару пластырей с мордочками животных, но Чонин обычно такие глупости с собой не таскает — только если обезболивающие и активированный уголь, или ещё что-то, что посоветовал врач. — Нам с ним не о чем разговаривать. Чонин ощущает пристальный взгляд, пока заклеивает палец сбоку. Комок из шуршащей обёртки оказывается в кармане, вместо того, чтобы отправиться в урну совсем рядом с синтезатором. Злосчастные листы в итоге складываются в папку. — Послушай… — Если ты позвал меня дополнительно заниматься только из-за этого, то я отказываюсь, — под языком зреет горькая злоба. — Вы тут все, что ли, сговорились? — Нет, — тряпка летит обратно в ящик, — Чан правда попросил меня дополнительно позаниматься, чтобы мы успели до фестиваля. Не хочу, конечно, тебя дёргать, но я уже не первый день вижу, как ты будто специально увиливаешь от ответов. Минхо не получает внятного пояснения: — Я пошёл. Сынмин и сам в курсе, почему я… не важно. Извини. Лямка от сумки ложится на плечо хмурого Чонина, вышедшего прочь. В сторону чужого лица даже не хочется смотреть. Вот знал же, что не надо соглашаться! Подготовка — это, безусловно, хорошо, а раз у Минхо есть совесть, и он готов раскаяться, то без проблем, не заведи он разговор о Сынмине. Это же немыслимая наглость! Ещё бы не хватало, чтобы у Чонина вынюхивали какие-то подробности. Он теперь вообще никак отвечать не будет. Устроит Минхо бойкот, как два года назад, и пусть хоть на ушах ходит. Весь оставшийся день досиживается дома. Сразу, как только Чонин ступил на порог, пришла смс-ка от лидера с вопросом, как прошло занятие. С готовностью можно сказать: ощущения двоякие. Когда заставляешь себя петь, а не делаешь это по собственной воле, всё напрягается, особенно если при этом постоянно напоминают об ошибках. Сегодня Минхо играл эту мелодию из раза в раз, и под конец заедающий звук клавишного инструмента записался на подкорке, как на диктофон. Даже сейчас, сидя поздно вечером в своей комнате и сплетая леску с бусинами, в голове, как по накатанной, всё играет дотошный мотив. Плетение должно отвлечь, но все без толку. И Бан Чану он смог ответить только серое «нормально». На фортепиано Чонин уже не играл столько же, сколько не брался за вокал. И это было позорно — пальцы сбились прямо в том месте, которое он оттачивал ровно два месяца при подготовке к районному концерту. Его номинировали вместе с Сынмином и Минхо, когда те тоже активно занимались. Руки у Чонина затряслись уже за час до выхода на сцену, за что он постоянно себя ругал. «Тебе нельзя волноваться! Это важное выступление, нельзя ошибиться!» — Слушай, если будешь так волноваться, запнёшься. — Не слушай его. Минхо, тебе лишь бы замечание сделать, — Сынмин замахивается, чтобы отвесить другу подзатыльник, но Минхо ловко уворачивается. — Вдохни, выдохни. Расслабь тело. Посиди. Всё будет хорошо, — он усаживает Чонина на стул в общем хоровом кабинете. Чонин вздыхает и вытирает вспотевшие ладони о брюки. — Ты знаешь, какую затрещину ему дала классуха за то, что он перед концертами трясётся? Он уже не первый раз ошибки из-за этого делает. Каждый раз одно и то же. — Это было только на репетициях и на зачетах в малом зале. Никогда на сцене, — сидящий на стуле поджимает губы и неловко смотрит на друзей снизу-вверх. Минхо восклицает: — Но было же! — Эй, ребят, у вас все ок? — с заднего ряда отзывается четвёртый пианист. — Уджин, ей-богу, только тебя не хватало, — Сынмин трёт переносицу, скрестив после этого руки на груди. — Чонин, ты справишься. Главное дыши. И Чонин не справился. Он перенервничал — нажал бемоль вместо диеза, затем взял не тот аккорд, у него сбился темп и левая рука на басовом ключе, но конец он вывез за счёт импровизации, ритенуто , и аччелерандо . С концерта коллектив ушел ни с чем. Сынмин был расстроен, а Минхо скривил губы, якобы доказывая свою победу беззвучным: «ну я же говорил». Говорил. Минхо говорил об ошибках сотни раз, и никогда Чонина не хвалил. Теперь в нём, наверное, проснулась совесть благодаря Чану, и на каторгу сослали не только самого младшего человека в команде. Сейчас от этой мысли не особо проявляется жалость к тому, что Минхо так крутится. Чонин с того момента больше не занимал призовых мест, они доставались только Сынмину и Минхо. И от этого не хочется их видеть, но Сынмина — больше. От Минхо сбежать удавалось всегда. До сегодняшнего дня. Среди этих размышлений Чонин чувствует вибрацию от входящего вызова. — О, привет. — Чонин, не отвлекаю? — в трубке слышно спокойный голос Джисона. — Нет. Я браслет делаю. Поздновато правда уже. — Ты сегодня был на допе по пению? — Был. Но лучше бы вообще туда не совался, — Чонин вздыхает, — с Минхо заниматься тяжело. Джисон тоже вздыхает: — Минхо всегда таким был. Не обращай внимания. — Он слишком назойливый. — Я знаю. Когда он меня шуганул на репетиции за то, что я неправильно баррэ ставлю, это меня только сбило. — А я о чем? В музыкалке он тоже был таким. Это из-за него я петь и играть не могу, — на леске завязывается узел. Одна из бусин выскакивает с пледа на пол, почти закатываясь под кровать. Джисон через секунду молчания вздыхает и говорит о том, что не только из-за него. Чонин меняет тему. — Мне завтра ко врачу. Если с витаминами будет все плохо, то буду ходить на капельницы. — Я надеюсь, что все обойдётся. Просто… прислушивайся к себе, что ты чувствуешь, — закатившаяся бусина достаётся из закромов подкроватного пространства. Чонин не желает слезать с пледа, поэтому лезет вниз головой, и кряхтит себе под нос. — А ты вообще, как? Из-за уколов я и сам трясусь от страха. — У меня голова кружится и соображаю туго. Наверное, из-за этого математика не идёт. — Может быть. Я читал об этом, тебе не хватает всяких минералов для соображаловки. Хочется бесконечное количество раз это отрицать. Он сам все это придумал, ему и отдуваться. Когда внешний вид будет его устраивать, можно будет подумать об остальном. Это только его ноша, но Джисон порой заземляет своими словами, давая понять, что Чонин играет в игру на особых правилах, где проигрыш может быть наиболее вероятен. — Заходи потом к моей маме. Она утром будет в больнице, передаст тебе немного витаминок. — Хорошо. Джисон рассказывает, что всю субботу читал книгу. Он хотел выйти за мороженым, но в итоге решил, что лучше никуда не ходить, ведь он очень устаёт от каждодневной общительной рутины. И его мама — Доктор с большой буквы — помогает всем, что в её силах, хотя не всегда имеет возможность быть рядом. Джисон предпочитает ориентироваться на свои чувства и эмоции, читая при этом умные книги с работы родителей. Это, разумеется, даёт плюс к начитанности, но не всегда к общительности и ориентации в пространстве за стенами своей комнаты, где полно людей. Чонин слушает и о том, что не только он очень не хочет наступления понедельника. Смотря на множество пропущенных занятий, и скорее всего, не взирая на все отпускные и справки от врача и от мамы, Джисона все же пару раз пропесочат. Всегда малоприятно это лицезреть. Чонин даже сказал бы, что он был бы не против перенять все эти выговоры на себя, лишь бы друг не отдалился от общества ещё больше.

***

Когда Чонин просыпается, на кухне уже хозяйничает мама — это слышно по звону тарелок и приглушенному шуму старого телевизора. Наверное, сразу после разговора с Джисоном голова отключилась. Последние две недели полны событиями, которые заставили ещё больше оглядываться по сторонам. Чонин теперь спит почти «без задних ног», зато почти каждую ночь, как по расписанию, во сне приходят клыкастые и когтистые вурдалаки и страшилища, читая что-то на латыни. И единственное, что удаётся понять: «Ты ни на что не годен». Около минуты зрачки буравят потолок и линию книжной полки. Веки болят. Чонин по кусочкам вспоминает кошмар, который видел ночью. Он снова ошибся. Запнулся. Весь зал смеялся над ним. Ступни касаются холодного пола. Волосы спутались, а футболка перекрутилась. Часы показывают семь утра. Мама остаётся дома только по воскресеньям, когда у неё нет работы. Это её единственный выходной в неделю. — Встал? Доброе утро, — женщина с пучком на голове закалывает выбившиеся волосы невидимками. — Собирайся потихоньку, нас тётя Ли подвезёт. — Куда ей нужно в такую рань? — Чонин прямо босиком шагает к столешнице. Он берёт подготовленный стакан воды. — Закупаться. Завтра у неё смена. Ты сразу после воды не ешь, и не спеши. Витамины на столе, — женщина волчком крутится у плиты. Приходится кивнуть. На огне помешивается овсянка на воде, а в соседней кастрюльке о стенки ударяются два куриных яйца, булькающие в кипятке. — Сегодня не переживай. Если нужна будет капельница, я все равно буду рядышком. У мамы приподнимаются уголки губ. Чонин смотрит на неё больше с сочувствием, чем с неким удовлетворением от своеобразной поддержки. Хотя он правда ей благодарен, никто не заботится так, как она. У мамы тоже уставший вид — в уголках глаз собрались крохотные морщинки. Она кутается в свою вязаную кофту, переминаясь с ноги на ногу в таких же вязаных тапочках. Завтрак проходит в окружении чириканья синичек, свежий воздух покусывает голые щиколотки. За столом не принято разговаривать, и это молчание ощущается даже комфортным. Мама не вытаскивает из Чонина слова, не давит разговорами о еде и взвешивании, и только терпеливо ждёт, когда тарелка опустеет хотя бы на две четверти. После еды она по возможности спрашивает о самочувствии, на что сын почти всегда ссылается на неприятную тяжесть. Раньше родители ему задавали гораздо больше вопросов, особенно когда отец магическим образом узнал, что его старший сын болен нервной анорексией с приступами булимии. Чонин всячески умалчивает свои тревоги, потому как желает справляться со всем самостоятельно. В его детстве отец только этого и хотел, а с появлением Юнмина и вовсе скинул большинство работы по дому. Тогда его впервые лишили игры на фортепиано, ведь бесполезное клацанье по клавишам не приносит никакой пользы. Пусть уже все эти тревоги уносят в лес единороги. По дороге в больницу Чонин засыпает в машине под задорную программу по радио, пока тётушка Ли — хозяйка круглосуточного магазина недалеко от дома — о чём-то радостно щебечет с мамой. Голоса становятся всё тише; возможно это потому, что взрослые заметили, что их попутчик на заднем сидении уснул. В салон просачиваются слабые лучи света через набирающие массу кроны деревьев. В какой-то момент в уши и глаза даже не проникает весь фоновый шум. Только тишина. Автомобиль останавливается прямо у больницы. В голову снова лезет мысль, что нужно было остаться дома, но если проблемы с восприятием информации продолжатся, то на дополнительных занятиях можно будет поставить жирный крест рубленым шрифтом, ведь никакого проку от них не будет. В больнице как обычно стоит запах болезни и «медикаментозного ассорти», давно прилипший к стенкам носоглотки. В регистратуре маме выдают карточку, а Чонин с максимально отстраненным видом шагает вслед за ней. Он оказался в этом отделении первый раз относительно недавно — в начале учебного года, но до последнего молчал о том, как сильно ненавидит свою внешность. Хотя не только ее, а ещё своё внутреннее «я», свои желания и самую омерзительную черту — бездействие в безысходности. Частые взвешивания, ограничения в еде, длительные физические нагрузки и плохое настроение с раздражительностью, как итог, забеспокоили родительницу. Но Чонин не принимал своего нездорового взгляда на тело и жизнь. Он убеждал и убеждает себя из раза в раз, что нужно стать лучше хотя бы внешне. Ведь с ним всегда что-то не так. Процедурный кабинет встречает с распростертыми объятиями. Первой заходит мама, и подзывает к себе, показывая, что опасности здесь нет. Врач в строгом белом халате и с полупрозрачной зелёной шапочкой на голове повествует о неутешительных результатах анализов. Плохие оценки вследствие рассеянности внимания и высокий коэффициент кортизола становятся не такой уж и выдумкой, а правдивым заключением. Также страдают и некоторые другие показатели. Кисти рук деревенеют после слов о том, что капельницу желательно поставить хотя бы сейчас…

***

При выходе из процедурного кабинета разбегаются глаза. Хотя по воскресеньям собирается не очень много людей, стены пестрят вывесками с напоминаниями о сохранении здоровья, за которые так и хочется зацепиться на пару секунд. Может, найдётся что-то полезное среди букв. У информационного табло видно тёмную копну волос с высветленной чёлкой. Поначалу Чонин не придаёт значения какому-то человеку, которых здесь и без того куча. Но все-таки теперь он сожалеет о том, что сегодня пришлось куда-либо выйти. Он даже представить не мог, что звёзды могут с такой точностью сойтись. В сгибе локтя неприятно ноет от проделанной процедуры. Рука крепче сжимает марлевую повязку, скрывая от непрошенного взгляда. Ну как двое из ларца, только звёзды сегодня сошлись совершенно неудачно. — Анализы сдаёшь? — Э… да. Человек появляется рядом до безобразия внезапно. Когда-нибудь Чонин покрасит волосы в чёрный и не будет выходить из дома без маски, а белый цвет точно станет похоронным. — У тебя вид будто неважный. И ты бледный весь, — Сынмин дотрагивается до чужого плеча и бегло, с долей смятения осматривает лицо. Чонин отдёргивается. — Кровь из вены, — он недоверчиво заглядывает в глаза Сынмину и сразу же отводит взгляд вправо, где нет почти ни души. — Ты тут почему? — Подтяжка. Возможно к осени мне снимут брекеты. Точно. Сынмин носит брекеты чуть больше года. Обычно челюсти оказываются в их тисках на пару лет, но сам Чонин был знаком с металлом не меньше трех. Но представить Сынмина без брекетов — то же самое, что представить кошку без хвоста. Уже как-то привычно видеть его с постоянно меняющимися резиночками на скобах. Они снова встречаются взглядами. — Понятно. Нет. Не хочется его видеть. Как только разговор заходит в тупик, Чонин замечает маму, которая вышла из процедурного кабинета гораздо позже, и вздыхает с облегчением. Они с Сынмином расходятся, повесив в воздухе только совсем короткое «пока». После капельницы приходится взять направление в кабинет психотерапевта. Туда Чонин заходит чуть ли не в три раза реже, чем к диетологу и обычному терапевту. У него совсем нет времени на это, ведь учёба важнее. Врач каждый нерегулярный сеанс уточняет, ощущались ли какие-то склонности к самоповреждению и изо всех сил пытается натренировать Чонина наконец снова найти на горизонте эту любовь к собственному внешнему виду. Воля к победе действительно подталкивает не к смирению, а к принятию, но стоит покинуть здание больницы — всё начинается сначала. И нет, нет такой мысли, что «мозгоправ» эффективен лишь на самой сессии, но все же Чонин и сам нечасто копается в своей голове. А позволить какому-то незнакомцу делать это вместо него — то ещё испытание. Беседа проходит более-менее спокойно. Всю подноготную Чонин не собирается рассказывать, но вынужденное понимание того, что врач хочет помочь из искренних побуждений, в голове есть. Мама Джисона заходит во время сессии, пройдя на невысоких каблуках к врачу за столом и сделав при этом небольшой поклон. — Я ухожу через полчаса, все документы заполнила. Завтра у меня будет полная загруженность в первой половине дня, — тётушка Хан подходит ближе и говорит спокойным тоном, присаживаясь почти на корточки. — Чонин-а, вот витамины. Я ещё положила тебе вкусняшку, не беспокойся, она не содержит сахар. В конце Чонин снова чувствует какой-то непонятный комок силы в груди, подсказывающий, что ещё не всё потеряно. Что его вина только в жёстком обращении к себе. На руку сыграли многие болезненные факторы, собравшиеся в одном месте и в одно время, только вот за это вины у четырнадцатилетнего мальчика не было и нет до сих пор. Логично при таком раскладе начать думать, что это с тобой что-то не так. Однако же, когда нужно выйти из кабинета, прямо в центре лба прорезается тупая боль. Мама ушла в аптеку за ещё одной порцией пищевых добавок, на случай, если на приёме не получится присутствовать ещё около месяца, и идти домой пока рано. Нужно дождаться, когда она вернётся. Чонин поворачивается к лестнице, ведущей в холл, и вместе с болью чувствует, как в него кто-то врезается. Лобная кость пульсирует ещё более неприятно, под повязкой снова ноет от укола. От неожиданности зубы клацают по кончику языка, и поэтому сдвигаются брови. — Прости, тебе больно? Я в кабинете сумку забыл, вот и спешил, и… — Сынмин тараторит, и от неловкости, а может быть, от стыда у него краснеют уши. Чонин смотрит устало, явно раздражаясь. — Сынмин. Зачем ты так носишься? У меня всё ещё повязка на руке. — Прости, — он осторожно подхватывает ткань длинного рукава Чонина в районе локтя, будто пытаясь загладить этим жестом свою вину, и замолкая. — Это, я могу после репетиции попросить тебя задержаться? Первый раз встретишь случайно, а второй — уже как будто нарочно. Ну всё не слава Богу. Чонин убирает чужую руку. — Если будет время. Время можно найти на всё, что угодно. На домашнюю работу, на ещё одну пытку по математике, на уборку в доме, и на визит к Джисону. Меньше всего хочется тратить что-либо на Ким Сынмина. Свое время — в особенности. — Но если ты снова куда-то уйдёшь и скажешь, что забыл — то я тебя больше не знаю. От проговариваемых слов чувствуется знакомое, уже породнившееся напряжение и холодеет в сердце, а ногти в этот момент вцепляются в ладонь до крапинок на коже. Сынмин прикусывает щёку и опускает взгляд, отвечая, что всё понял. Он сразу скрывается в коридоре, оставляя Чонина спускаться одного по лестнице. И Чонин крутит в голове только одну вещь — оборачиваться он даже не собирается. Оказавшись внизу можно заметить, как количество людей почти равно нулю — коридор едва ли не пустой. Мама выходит из аптеки, совмещенной с больницей, и подходит к сыну. Она с теплотой приобнимает его плечи, и поправляет волосы на макушке. Чонин находит в себе силы улыбнуться уголками губ. Домой они возвращаются на троллейбусе. Чонин, только сев на пассажирское место, снова внимает ставшему родным поскрипыванию дверей и жужжанию двигателя. Солнечная погода сменилась легкой облачностью. Сквозь одежду можно почувствовать тепло от солнца, но от этого вовсе не жарко. Помимо городского пейзажа за окном и ласкающего взгляд солнца, марля на локте то и дело привлекает внимание, надоедая с каждой минутой всё больше. Осточертела. Дома на её место наклеивается последний цветастый пластырь от Феликса. Уже в комнате Чонин открывает домашнюю работу, ведь не сделает сейчас — не приступит уже никогда. Поэтому до вечера корпит над задачкой для электива и заучивает новые слова по английскому. Под конец на полях вырисовываются незамысловатые рожицы: Чонин отвлекается очень много… Завершая последнее задание, мысли в голове зудеть так и не прекращают: как вообще дожить до этого фестиваля? Петь на публику страшно, неприятно и в какой-то степени больно. Ещё страшнее не оправдать ожидания ребят и вылететь. Заниматься музыкой всегда хотелось одному, чтобы никто не видел и не слышал, потому что критика всё ещё заставляет думать, что все недостатки делают Чонина хуже. Если он ошибётся на людях и в этот раз, то Минхо не станет больше сдерживать внутреннего демона-подстрекателя. Он начнёт буквально выпытывать, что же случилось и откуда возникло столько волнения, при том оттачивая каждый навык, чтобы запнуться было негде. Это чертовски тяжело. Чонин никому не позволит собой командовать, даже если в учебных целях. Ослушаться до мурашек страшно лишь Бан Чана, но лидер не имеет никакой возможности заниматься дополнительно вместе.