snow will fall

***

Сынмин нередко заставлял Чонина ждать. Он всегда занят, у него снова появились дела и именно поэтому пришлось отменить встречу. И приходилось верить, ждать каждый раз, и каждый раз снова и снова слушать извинения. Особенно много отмененных встреч выпало на зиму. Чонин очень сильно мёрз, потому что часто забывает шапку дома до сих пор. Даже мерзло сердце, хотя шарф всегда плотно укутывал шею. Вот поэтому не хочется с ним видеться. Сынмин снова опоздает и придумает глупую отговорку, в роде «меня не отпускали». Пошёл семнадцатый год, и он оправдывается такими глупостями; хотя уже довольно взрослый, чтобы решать свои проблемы самостоятельно. Сейчас нужно сидеть на своём месте в классе. Утром лучи солнца трепали подросткам волосы, цепляясь за каждую макушку. Сейчас же наплыли облака, и солнечные зайчики изредка прыгают по школьной доске. Перед ней стоит женщина в возрасте, у которой появились морщины. По классной комнате носятся непонятные Джисону слова — учительница объясняет очередную химическую формулу, фиксируя все самое главное мелом. Чонин все относительно понимает, поэтому позволяет подсматривать к себе в тетрадь, чтобы друг сдал свою с выполненным заданием и не получил ноль. Чувствуется, как у Джисона дёргается нога. Чонин переводит взгляд на него и понимает, что нервничает не меньше. Осталось только три урока до репетиции. Часы показывают половину первого, и с каждой секундой, наряду с витающими в воздухе названиями химических соединений, в голове множатся мысли: «а стоит ли рассказать другу о назначенной встрече?». На электив они идут вместе, Джисон клюёт носом, из-за чего его становится жалко. Лучше бы домой пошёл, ведь сейчас только трёт виски пальцами, сражаясь то ли с головной болью, от которой сбежать сегодня не удалось, то ли с обхватывающей черепную коробку сонливостью. — Нельзя так из огня в полымя. Я ещё два дня буду отходить от такого количества социальных взаимодействий на один квадратный метр. — Ты мог бы пойти домой, — ластик у Чонина в руках стирает «пометки» на полях. За них снизят оценку, если попросят показать домашнее задание. — А долги за меня кто сдаст? — тянет Джисон из-под локтей, в которые он зарылся всем своим лицом, лёжа на парте. Чонин похлопывает его по спине. Он понимает, каково это, хотя сам предпочитает даже в предсмертном состоянии явиться в школу, лишь бы сдать все задания до последнего листочка. Почти сразу появляется порыв неохотно поглядеть по сторонам, и выдать, как на духу: — Сынмин зачем-то позвал меня поговорить. Джисон даже закашливается, мгновенно отлипая от стола. Он одаривает друга таким выражением лица, от которого почти приходится пожалеть о самодозволености лишний раз открыть рот. К ребятам тут же подходит Феликс чтобы убедиться, что всё в порядке, а помимо него ещё несколько человек обернулись на источник резкого кашля. Чонин тут же стреляет в веснушчатое лицо взглядом, стараясь при этом не выглядеть напряжённым, потому что «сколько можно ошиваться где-то рядом, когда он уже не маленький ребенок и может за себя постоять». После того случая Феликс стал появляться в округе, особенно в те моменты, когда ждёшь его меньше всего. Нет, Чонин не злится, но голову пару раз посетили мысли, что не только Минхо тесно общается со старостой параллельного класса. А тут ещё и какие-то детективные выслеживания. В течение всего электива спасает общительность преподавателя — он наконец-то вернулся с больничного. Этим, кстати, тот и хорош — голова становится доверху забита вниманием и цифрами. Зубы обкусывают щёки с внутренней стороны, ногти иногда ковыряют заусенцы. Скоро придется просить еще пластырей, ведь для Чонина существует не так много здоровых способов переключить внимание. Для пущей безопасности Джисон тоже идёт на репетицию. После этой новости он поделился исчезновением всякого желания вернуться домой, но навязываться тоже не собирается. Просто побудет рядом в случае чего. И не то, чтобы Джисон изначально не хотел идти. По его рассказам, все уроки должны были быть пропущены, и силы — только на одну лишь репетицию. И раз уж так получилось, то парень выдержит все сегодняшние испытания. Главное с Чонином. Сынмин приходит в кабинет немного позже, чем остальные, поэтому времени на приветствие не остаётся. Минхо предупреждает — ему нужно будет уйти пораньше на подработку, и что «опоздашка» поступил некрасиво, ведь дел сегодня выше крыши. — Я и без тебя знаю, — говорит Сынмин, пока разминает шею. — У меня копчик затёк сидеть на совещании. Я стоя буду. — С электива хотелось сбежать, но я выдержал. Отсидел себе всё, что можно, но зато «энку» не поставили, — на слова Джисона у Минхо закручиваются уголки губ. — Общество стариков, — такой вердикт выносит Сынмин, и берет в руки ноты. — Так, продолжаем. Расслабились. Лидеру остается на это лишь вздохнуть, он не желает отчитывать никого из своих ребят. Никто не хочет, чтобы они перессорились. Сконцентрироваться на этом «увлекательном» занятии получается со скрипом, в отличие от недавно закончившегося. Секунды текут медленно, а когда уходит Минхо — голову пронзает боль от виска до виска. На пятиминутном перерыве Джисон советует выпить таблетку и вместе выполнить дыхательные упражнения, чтобы совсем не ударить носом в грязь перед Бан Чаном. Команде они нужны сильные духом и телом. Ноги несут из кабинета сразу же под предлогом, что Чонин ещё вернётся за нотами, стоит только Сынмину шагнуть за порог на пару минут. Он не выдержит разговора наедине, это заранее обречено на провал. Пока Бан Чан и Джисон заняты проверкой материала за компьютером, Чонин идёт в сторону выхода из корпуса. Он нервничает, потому как хочет скорее уйти отсюда. Кстати говоря, в планы изначально хоть и входила эта встреча, а вот встреча с малоприятными парнями со склонностями к драке, стоящими метрах в двадцати от дверей кружка — совсем нет. — Куда это ты? Чонин замирает всего на пол секунды, но все равно продолжает идти мимо. Его хватают за предплечье, от чего тело без сопротивления останавливается, чтобы не сделать себе хуже. Подсознательный страх сжимает мысли и руки. Последние — в кулаки. — Мы ещё в тот раз не договорили. — Че ты без конца шастаешь в этот корпус? Все ещё чувствуешь себя певчей птичкой? — чужого выражения лица не видно, однако Чонин готов поспорить, что хитрая ухмылка и два бешеных стеклянных глаза и сами не желают видеть некрасивое лицо. — У тебя же голоса нет. Не будешь хорошо кушать, силенок не будет. Слабак. — Ага. Мы ещё многое не выбили из тебя. Учись уже постоять за себя, — интонация становится наигранно жалобной, а хватка на плече каменеет. — И че ты молчишь? Молчание — знак согласия. Поднимается рокочущий хохот. — А ты с ним не болтай, а сразу в ход. — Да тише ты, тут Бан Крис Чан в конце коридора. Щас мы его припугнем и отпустим. Чонин чувствует, как его толкают в спину, и бьют в плечо. Затем уши почти закладывает: — Чёрт вас дери! Сколько докладных на вас можно писать, идиоты?! — Звонкий голос Сынмина слышится не чувственным, как на пении, а злобным, даже с толикой упрёка. Чужие руки снова вцепляются в ткань рубашки, оставляя после себя болезненное ощущение. Округленные глаза испуганно бегают по силуэту парня перед собой, после того как тело по инерции делает выпад вперёд. За душой мгновенно становится холодно и жутко, что отпечатывается и на лице. Чонин со стороны напоминает только появившегося на свет лисёнка, пойманного браконьерами. — Тц. Он сам виноват, что странно себя ведёт, — парень, который ранее не давал сдвинуться с места, будто изо всех сил пытается держать себя в руках и не басить слишком громко. По всему коридору разносится звук от пощечины. — Ты че, охерел совсем?! — Руки тянутся сделать ответный удар, но Сынмин лишь хватает человека за ухо и тянет на себя. — Я поставлю в студсовете вопрос о том, чтобы вами как следует занялись. Если ещё и экзамены сдали снова абы как, я вас исключу нахер. В десятке шагов щелкает дверь. Кто-то из художки направился в строну туалета. Слава богу, что не сюда. Чонин замечает напрягшиеся руки где-то сбоку; ступор понемногу улетучивается, появляется гениальная идея для побега. Хватит с него этих разборок. — Бомсок, если ты хоть на шаг сдвинешься, я позову Бан Чана, и он быстро с тобой расправится. А ты меня понял? — Цедит музыкант сквозь зубы парню, чьё ухо он намертво зажал меж своих пальцев. В момент Сынмина бьют в живот, на что он резко пинает чужую лодыжку. Начинается потасовка. — Бан Чан! Это последнее, что слышит Чонин от ребят. Ему все равно, кого побьют. Главное — не его самого. Сынмин просто выпендривается, на самом деле в нем нет ничего хорошего. От такого частого бега уже болят мышцы, но Чонин просто не знает, как ему все это разрешить. То, что за него якобы заступаются, лишь маска на идеальном лице. Больше не хочется быть участником мешанины из обид и решений проблем на кулаках. Почему подросткам не хочется жить спокойно? Рука почти хватается за ручку главной двери, ведущей в школьный двор, но Чонин снова оглядывается. — Хватит бегать от меня! Что за дерзость! Чонин разворачивается к Сынмину — всё-таки догнал. — Хватит бегать за мной! — Я же говорил, что… — Что? Что ты ещё хочешь мне сказать? Чонин хмурится, стараясь оставаться в здравом уме и не вывалить всю подноготную. Сынмин закусывает нижнюю губу, на которой поблескивает кровь. Помедлив, он отвечает: — Перестань убегать от самого себя. Ты думаешь, что я ничего не замечаю? Весь студсовет уже на ушах из-за этих раздолбаев. Я даже не мог догадаться, что они тебя… — А ты думаешь, что я снова поведусь? Сколько раз ты оставлял меня одного, и тут вдруг решил стать героем, как и Минхо? — Да с чего ты взял что я геройствую? — стены дрожат от накалившейся обстановки. Сейчас кто-то из ребят выйдет из себя. — У Уджина спроси. Он, может быть, и хороший парень, но показал себя не с самой лучшей стороны. И ты был с ним заодно. — Хватит упоминать ошибки прошлого, — Сынмин делает шаг вперёд, скрещивая руки на груди. — Ты тоже не идеальный. И мои одноклассники — те ещё уроды. Быть старостой с таким стадом тяжело. «Тяжело ему. Ага, конечно.» — Они всегда хулиганили, но такое от них вижу впервые на территории школы. — Продолжает Сынмин. — Плохо следишь, значит. За классом, и за языком. Это все? Чонин садится на корточки, чтобы завязать снова развязавшиеся от бега шнурки. — Я хочу извиниться. Раздражение смешивается с недоумением. Он встаёт на ноги, отряхивая колено. — Словами у тебя не получится, Сынмин. Доказывай что-то действиями. Полезный навык — приучать себя не только языком молоть, — Чонин натягивает капюшон на голову и выходит на улицу. На ткань сразу летят капли дождя. Ведь действительно — сказать можно все что угодно. Зачастую появляется ощущение, будто Сынмин раскидывается словами направо и налево. Он не из тех людей, которые действительно держат обещания. Чонин уже устал от постоянной смены планов, из-за которых зимой приходилось ждать в десятиградусный мороз, даже если в один из таких дней он дождался. Хлюпая подошвами, Чонин ощущает чувство дежавю. Как и, в принципе, всегда, стоит только встретиться с Сынмином. В тот день все дела получилось закончить пораньше и выйти из школьных ворот заблаговременно. Кто-то спохватился бы запрячь делать что-то дополнительно, если бы он не подсуетился. И, по этой причине, казалось, что больше мозги напрягать не придётся, однако в голове зашлись другие шестерёнки. А хотелось бы, чтобы они встали наглухо.

***

Вот он садится в троллейбус: двери со скрежетом впускают вовнутрь, где пахнет пыльным бетоном, и духота оседает где-то в глотке. Достаточно лишь тронуться железной гусенице, чтобы ладони похолодели. Свободная от поручня рука хватается за краешек пиджака и мусолит его. Глаза никак не находят себе места — они пробегаются по содержимому средства передвижения. Кильке в бочке и то дают больше места! Сейчас многие возвращаются домой, и в толпе мелькает знакомая ткань школьной формы — у Чонина совсем такая же. Пестрят и цветные шарфы с шапками, лица превращаются в едва различимую кашу. Рядом освобождается место, но Чонин предпочитает усадить на сиденье кого-то другого. В ладонях непонятно как оказывается троллейбусный билетик, о чём можно судить только по его очертаниям — бумага уже превратилась в тряпичную, с еле-еле различимыми цифрами. Чонин складывает числа. Несчастливый. В животе разрастается неприятное ощущение, чешется шея. Душно. Прямо по курсу сосредотачивается пробка и можно уловить, как сигналят особо недовольные водители. Включается экран телефона. Лишь бы не опоздать! На своей остановке Чонин с извинениями протискивается сквозь зевак — он кому-то наступает на ногу, а сумка застревает между кем-то и кем-то; будто этих людей посадили на клей, и они не могут сдвинуться хотя бы на шаг; от этого полыхают уши. Железо рычит, и даже кажется, что троллейбус машет своими усиками на прощание. Наверняка он бы бросился в сугроб, но все же ограничивается расстегнутой до этого курткой. Шапку Чонин забыл в школе, или, может, железная каракатица её съела. Тем не менее, в запасе ещё есть время. И чем чаще он смотрит на часы, тем больше понимает, что минуты не станут спешить. На снегу появляются рисунки с животными и ещё какой-то несуразицей. Руки, все ещё трясущиеся, не согреваются. Чонин ждёт на обговоренном месте ещё и ещё, и осознает, что человек, из-за которого желудок и сердце устраивают весь этот цирк и готовы вот-вот вывернуться наизнанку, задерживается. Стоять посреди лесопарка в окружении темных елей, сосен и яркого жёлтого фонаря в одиночестве, мягко говоря, неуютно. Нос кутается в тёплый шарф, хотя щёки красные от холода, и уши кусает мороз. Наконец слышится характерный хруст снега где-то поблизости. По мере приближения шаги становятся мельче, как если бы завидев добычу хищный зверь рванул прямиком к Чонину. Это заставляет обернуться на источник звука. — Меня в кружкé задержали, торопился как мог, — Сынмин упирается ладонями в колени, пока изо рта валят клубы белого пара. — Привет, Сынмин. У парня напротив за спиной темнеет гриф гитары, облаченный в жесткий чехол. Зачем притащил гитару с собой? — Ты не замёрз? Почему без шапки? Сегодня так холодно. — Потерял, — в голове снова появляются мысли о головном уборе. Этот день и без того горел суматохой, и уже с самого утра хотелось броситься в кучу снега, чтобы охладить стучащее набатом в висках сердце. Из равновесия его вывели одноклассницы, что уговаривали съесть что-то из их обеда. Они как мухи кинулись на лакомый кусок, настаивая, то и дело указывая палочками для еды на тонкие запястья и впалые щёки Чонина. Поначалу он отшучивался, говоря, что не голоден, благодарил за беспокойство и пытался надеть улыбку на лицо, ведь в улыбающихся не стреляют. Он даже сморозил, что в его термосе чай, после которого он обязательно съест свой обед — хоть в термосе покоился лишь кипяток, а припасённой для перекуса еды не было вовсе. Над девочками вырос Джисон, шустро обогнул их, подхватил Чонина под локоть и вывел из класса. Сейчас Сынмин точно так же пристаёт со своей заботой, но Хан Джисон спасти уже не может. — Не застуди уши, болеть всегда не вовремя, — он улыбается, приоткрывая рот. Каждый раз, стоит только уловить цветные резиночки брекетов на чужих зубах — сразу вспоминается упрятанное детство, он ведь тоже носил их тогда. Раньше Чонин ни о чём не думал, и ему было всё равно, как к нему относятся люди. Он жил счастливее всех детей; абсолютно каждый прожитый день сверкал солнечными зайчиками на полу и стенах, и безудержно бушевало ребяческое бунтарство. На коленках всегда красовались ссадины, пластыри, зеленые пятна от приложенного к ранкам подорожника, а ямочки никогда не пропадали со щёк. Но это ничего, это нисколько не расстраивало! Брекеты только больше заставляли улыбаться, и не было никакого дела до того, сколько осталось до окончания школы, и стоит ли съесть лишнюю ложку риса. Сейчас Чонин видит в Сынмине маленького себя, ведь тот не боится показать заботу своим особенным способом, с подмогой которого люди обычно выражают, насколько дорожат другими. Ему так же все равно, будет ли он выглядеть глупо. Сынмин живёт в моменте, а не в эфемерном ожидании пугающего неопределенного будущего. И ему поистине дорог Чонин. По крайней мере, так кажется. В это хочется верить. Сынмин очень внимательный. Чонин боится бросить на него лишний взгляд. Они бредут по усыпанной снегом мощеной дорожке. Сынмин рассказывает, как прошла репетиция. Музыкальный кружок готовится к новогоднему выступлению и занятия проходят каждый день. Перед самым кануном Рождества в их школе проведут концерт, в котором поучаствуют несколько групп волонтёров, даже из других школ. Возникает некое сожаление, что Чонин зря просиживает штаны не с ребятами, а на факультативах подготовки к экзаменам. В последнее время он только этим и занимается. Человека рядом так и хочется рассмотреть — Сынмин до безобразия тепло одет: чёрный пуховик до колен, толстый шерстяной шарф, завязанный на манер бантика, и массивные зимние найки; руки у него укутаны варежками, на голове белая плюшевая шапка-ушанка. Почему-то именно этот вид отзывается теплом в сердце. Голову посещает порыв схватиться за чужую руку, когда та оказывается свободной от варежки. Чонин перебивает это неоправданное желание мыслями о добротном подзатыльнике самому себе. — Блин, слушай, ты, случайно, не голоден? — Сынмин достаёт из кармана телефон и проверяет время, — тут недалеко есть кофейня, ты пьёшь кофе? Чонин сжимает пальцы в кулак. — Нет, спасибо. Не хочу. Собеседник несколько меняется в лице и поднимает глаза. И если так подумать, Сынмин похож на лабрадора или ретривера. Взгляд у него — щенячий, добрый, внимательный и временами даже цепкий. И цепляется он сейчас открыто, даже не моргая. Чонин пытается отшутиться и развернуться на пятках: ему бы сейчас прыгнуть обратно в усатый троллейбус, завязать поплотнее шарф, чтобы никто не увидел его земляничного румянца, и никогда больше не смотреть никому в глаза. — Не уходи из кружка, — его хватают прямо за запястье. Сынмин тёплый. Вот как ощущается его рука после шерстяной варежки. Чонин только таращится на то, как их ладони соприкасаются друг с другом. Ветер подмораживает пальцы, и Сынмин освобождает вторую ладонь, подхватывая чужую замерзающую конечность, согревая. — Ты нужен нам. И отчего-то почти слышится: «ты нужен мне». Ноги примерзают к стоптанному снегу. Чонин не отводит взгляда, и совсем не знает, что сказать. Он чувствует тепло и холод одновременно — сердце скалывается от скачка температур. Сынмин терпеливо ожидает услышать хоть слово, но его так отчаянно избегают, перестав даже петь вместе дуэты и играть ансамбли. Он оказывается гораздо изворотливее, догадывается, с какой стороны у его почти бывшего напарника появилась трещина, которая все расползается и расползается в стороны. Это его желание добиться ответа граничит с осторожной подсознательной необходимостью помочь и быть рядом. Сынмин не дурак — ему и так понятно, что у Чонина что-то случилось. Только вот Чонину слабо верится, что в следующий раз удастся получить хотя бы один взгляд в свою сторону. — Я подумаю, — слова звучат до ужаса тихо. Слышно только падающий снег, молчание звёзд и тоску туч. Мимо них обоих редко проходят люди. У Сынмина мёрзнут кисти, и он прячет их обратно в варежки, хотя можно было бы ещё немного вот так постоять; молча прислушаться к внутреннему вороху переживаний, не произнося ни слова. Он в итоге покупает горячий чай с какими-то лечебными травами и ягодами, и вручает замёрзшему Чонину. А тот почти ничего не отвечает. Правда замёрз. Разговор никак не идёт, односложные неловкие ответы заставляют сомневаться, а стоила ли встреча того. Но тем не менее, по направлению к остановке завязывается ещё один крошечный диалог. — Родители… грозятся запретить заниматься музыкой, — Сынмин смотрит вперёд, пока на его ресницы ложатся снежные хлопья. — Почему? — Потому что это несерьёзно… они хотят, чтобы я поступил в юридический. Всегда хорошая стабильная работа и всё такое. После сказанного Чонин хмурится. Когда-то ему об этом говорил отец. «Это все закончится, как только придётся выбрать работу с более высокой зарплатой. А быть музыкантом и при этом иметь три копейки в кармане — самое низкое, что может себе позволить молодой человек, только пробивающийся в люди». — Это не так. — Да. Знаю. — Тебе ничего не будет за гитару? — Чонин ищет тепло, держа стаканчик в руках, но ветер все равно обдувает пальцы. Это, однако, не самый лучший обогреватель. — Завтра утром я отнесу её обратно. Родители не дома. — Я бы не рисковал. — Я бы тоже, но… не могу прожить и дня без неё. — Без гитары? — брови подскакивают, а зрачки снова устремляются на собеседника. — Без музыки, — Сынмин встаёт на месте, почти заставляя остановиться вслед за ним. Хмурое выражение лица Чонина меняется на завороженное, так как рыжеватый свет ложится на чужие скулы, и честно, почему-то щиплет в носу. К горлу подступает неприятный ком. — Я очень люблю музыку, — заключает Сынмин, вглядываясь в лицо напротив.

***

Сынмин всегда казался слишком. Слишком опрятным, слишком правильным, слишком умным и слишком внимательным. И последнее, честно, не нравится больше всего. Он часто понимает людей с полуслова. Как ему это удаётся? Почему Чонин не может иметь хотя бы одну его настройку — быть умным? Он буквально вынужден прятать все свои проблемы и недостатки в глубине сердца, лишь бы не стало хуже. Причин радоваться встрéчам все меньше, потому что страшно быть отвергнутым. Тогда уж пусть Чонин вообще не видится с ним. Изо дня в день Сынмин делает вид, что он никого рядом с собой не замечает; то он вызывается помочь и выражает сопереживание, то вовсе игнорирует, забывая о существовании Чонина. И эти качели — явно не первое, что хочется ощутить на себе. — Я понимаю, что они натворили делов, но не стоит так категорично относиться к Сынмину, — Джисон обхватывает себя руками, прибывая в полулежащем положении на стуле. Ребята встретились почти сразу в пустой столовой. — Ты себя вообще слышишь? — произносит Чонин, не регулируя громкость голоса. Джисон показывает жест в призыве быть тише. — Как я ему могу доверять? — Не нужно ему доверять. У тебя портится настроение, когда ты его видишь, и всё пытаешься ужалить, хотя он уже давно к тебе не лезет. И от этого тебе самому хуже, — Джисон шмыгает носом и утирает его указательным пальцем. — Неоткуда достать причину напасть на него. Поэтому ты нападаешь сам, будто тебя это обезопасит. «Лучшая защита — это нападение», — цитирует он. «Ты просто не знаешь.» — Разве не так? — Я не могу его простить. Он всегда ищет отговорки. Кроме того, он защищал Уджина и не верил мне. И мне плевать, что они лучшие друзья. Или были ими. Знать не хочу. Джисон вечно пытается найти оправдание каждому человеку. Он был благосклонен даже к Уджину, просто принял всё, как должное, и не пытается навредить. Он никогда не желает зла даже преподавателям, которые регулярно качают головой по поводу его пропусков и нежелания заниматься дополнительно, кидаясь порой не самыми лестными словами в его адрес. Вокальный кружок — отдушина Джисона, и ему вообще до лампочки, сколько и где баллов он наберёт. В нем ещё есть вера, что его могут принять за качества, а не за то, что написано в бумажке. Хотя и регулярно эта вера разбивается вдребезги о реальность, где все убегают вперёд, а Джисон изо всех сил держится, собирая по сусекам надежду на светлое будущее без походов к психотерапевту. Прямо как те сухоцветы, которые он собирает последние два лета. И в этом, кстати, главная их с Чонином схожесть — надежда на справедливость и на добрые, принимающие взгляды со стороны сверстников. Только вот Джисон весьма по-детски верит, а Чонин закрывается сразу, не оставляя шанса. Он отрывает пластыри от сердца, и не позволяет ране затянуться. Синяк, кстати, только что зажил. Было бы очень неприятно получить второй, не заметь Сынмин белую макушку в коридоре. Нет, ну точно, нужно менять цвет волос. — Людям свойственно меняться. — Джисон, я сам решу, что делать. И всё, что ему остаётся — это печально изогнуть брови в ответ и опустить взгляд: — Я не заставляю тебя прощать его. Но советую хотя бы дать шанс. Он же не сбежал? — Сбежал я, — тёмные глаза наливаются проливным дождём за окном. Джисон мычит в согласие. — Тяжко…