snow will fall

Врачи напишут мне в карточке: неврастеник, Лечение: медикаменты и физический труд. А я, тонущий в иле, молча смотрел вокруг. Я просто хотел, чтоб меня любили.

Любовь моя, Элли на маковом поле

***

Утром Чонин просыпается разбитым. За окном хлещет дождь, часы показывают семь часов. Как обычно. После таких неоднозначных встреч хочется только рвать и метать. Голова пухнет от всего, что её владелец небрежно складывает внутрь, и никогда не выносит этот мусор своевременно. Рука прикладывается ко лбу. Горячий. Всё-таки не нужно было идти на поводу у своего уставшего забитого доверху мозга, а воспользоваться все теми же услугами троллейбуса. Как сейчас себя чувствует Джисон? Он ведь увязался следом, отказываясь оставлять Чонина мокнуть под дождём в гордом одиночестве. Путь они держали до самого дома, а на собственное здоровье снова было предпочтительнее забить. В желудке же наоборот — шаром покати. После посещения врача завтраки пропускать не выйдет, а расклеившийся после «прогулки» организм вряд-ли восстановится самостоятельно, если не топить так называемую печку. Придётся побороться с первым приёмом пищи и заодно с головной болью, но школу пропускать Чонин не будет, это исключено из правил. Джисон приходит только уроку к третьему (Чонин их уже не считает), вид у него ничем не отличается — оба слегка недомогают. Поэтому до перерыва перед элективами весь рацион ребят заполнили противовирусные таблетки, капли в нос, потому что Чонин резко засопливил, и салфетки, которые Минхо чуть не запихал в самую глотку, когда встретил их недалеко от кабинета английского языка. — Задолбали разваливаться на глазах. — Спасибо, что напомнил. Я и так в курсе, — шмыганье Чонина, наверное, слышно в другом корпусе. Затем разносится чих, и Минхо нервно дёргает бровью. — Если не поправишься к субботе, то я тебя напорю. — О-хо-хо, мистер Ли, вы переигрываете, — Джисон усмехается, уставившись на друга. Хотя тоже получает нахмуренный взгляд, ведь тоже без пяти минут в постели с горячим напитком от температуры. — Приму за комплимент. Концерт будет тридцать первого, Чан уже распорядился. Так что не расслабляемся. — А так хотелось… — в шуточной манере сокрушается Джисон, сразу ощущая хлопóк по плечу. — Лечитесь, лодыри мои ненаглядные. Ещё раз пригрозив пальцем, Минхо покидает их за минуту до звонка. И, достигнув поворота, сталкивается с жёлтой макушкой Феликса. Чонин старается быть как можно меньше заинтересованным в том, что происходит где-то впереди. Видимо Феликс до этого был не один. На перерыве еда становится поперёк горла, и, как обычно бывает, совсем не выходит впихивать что-то насильно, но таблетки не дадут обещанного эффекта, если не съесть хоть что-то. Поэтому при прочтении английских текстов второй час подряд, пока сопли рекордно почти достают до колен, желание освободить желудок растёт в геометрической прогрессии. Если он не дотерпит до дома, то точно сделает это в кустах, или, в самом худшем случае, прямо в троллейбусе на ходу. Беспорядочное шмыганье тоже доставляет ему дискомфорт. Мама, заметив явную простуду в собственной квартире, а заодно и мышечную слабость в чужом теле, начала суетится и усиленно следить за рационом. Это только больше нервирует — Чонин набрал почти пол килограмма. Эта информация, записанная в открытом ежедневнике, досталась ему по ошибке. Он не читал чужие записи преднамеренно, а просто задержался взглядом на страничке, и информация дошла достаточно быстро, несмотря на всё ещё рассеянное внимание. Чонин слышит только утешения, что это нормально, что вес отстаёт на десяток килограммов от нормального веса подростка, поэтому и нужно кушать, и что привес вовсе не помешает повседневной жизни. Нагруженный размышлениями и об этом, после электива по физике, где от «здравых» извилин осталась дай бог одна, он бредёт не абы куда, а к залу по тхэквондо. В щели приоткрытых дверей среди школьников можно различить Феликса и его лучшего друга Чанбина. Чонин слышал о Чанбине как о сильном парне с большой мышечной массой, но никогда не просил его помощи, чтобы, например, насолить своим обидчикам и принять участие в «поединке за справедливость». Да и сам Чанбин, наверное, не промышляет таким подпольным бизнесом. Но все же порой хочется заиметь телохранителя для какой-то уверенности, что попасть в передрягу будет порядком сложнее. Зал для боевых искусств был одно время почти мечтой, ведь ты можешь постоять сам за себя и не выглядеть жалким со стороны. Грёзы быстро растворились горечью в реальном мире как сахар в чае, где всё-таки больше хотелось бы получить образование для мозгов, нежели для лишнего повода распустить руки, и иметь плюс один к преступности. Можно было бы заниматься этим дополнительно, но экзамен по борьбе тоже в любом случае не придётся сдавать. Дверь от кабинета открывается с сопровождающим щелчком. Чонин стащил ключи фактически без спроса из кармана пиджака Минхо. Он точно будет этому не рад, и точно пожалеет, что взял под опеку такого нестабильного парня. Окно открывается почти настежь. На этаже сплошное безмолвие, весь шум собрался этажом ниже в зале и за оконной рамой, откуда стелется свежий воздух вместе с криками детей на школьной площадке. Атмосфера позволяет хотя бы на минуту расслабиться; асфальт поблёскивает лужами, по краям которых собралась пыльца цветов и деревьев. Ночью снова шёл дождь, по этой причине выбор в гардеробе был очевиден; тёплая кофта на застежке в контраст школьной форме пришлась как раз кстати. Чонин ловит себя на мысли о том, что они с Феликсом тоже имеют сходство — выглядят ярко, и неосознанно делают свой образ пестрее, не только надевая разноцветные худи, но и проявляя свою резкость и такое же ярко выраженное желание быть услышанными. Как птенцы — все маячат своими выбеленными макушками. Выключатель Чонин предпочитает не трогать. Солнце садится, оставляя на полу апельсиновые полосы. Жалюзи остаются наполовину закрытыми. Клавиши синтезатора оказываются пыльными, когда пальцы поддевают крышку инструмента. В свете сразу начинают танцевать пылинки, и приходит осознание, что эта самая пыль проникает даже в самые маленькие щёлочки, хочет она того, или нет. И у музыканта всегда есть выбор — злиться на неё и ненавидеть, или принять, бережно смахивая махровой тряпочкой. От пыли никуда не деться. Она везде. И она не плохая, просто нужно уметь жить с ней. Пальцы касаются клавиш, и Чонин не даёт себе отчёта в этом действии. Он задерживает дыхание, будто пытаясь не наткнуться на колечко гранаты где-то между белым и чёрным цветом. Музыка всегда его пугает, но все так же притягивает к себе сильнее, чем к собственной идеальности. Без музыки Чонин чувствует себя неполноценным, лишенным возможности выместить все эмоции на пластик или дерево, как писатель, лишённый ручки и бумаги. Лишённый рук, потому что наткнулся на эту самую гранату по невнимательности. Загнанный в самый угол, лохматый, со слегка вьющимися от влажности волосами и ледяными от волнения пальцами, Чонин играет первый аккорд. А затем с губ слетает первая строчка песни, которую уши уже заслушали до дыр в перерывах между кошмарами. Любовь моя… всегда выходила мне боком Занозой под ноготь, Жить мешает, да больно вытащить. И жду, когда загорится красный На пешеходном, и никогда не шагаю — Жалко водителей. Сколько раз клялся себе и стенам Не быть тяжестью, якорем, Не цепляться за руки людей. Начинаю гулять по кругу и кричать Не в первый раз, сквозь тьму прожитых дней… Крышка инструмента едва не прищемила Чонину всё что можно и нельзя, когда позади него раздался восхищенный вздох. Аккорды сбились и стекли по пластиковым ножкам точно так же, как и все ещё мучающие сопли. Он слишком сильно погрузился в собственную печаль, что забыл — он как минимум не один в этом корпусе. Обернувшись, Чонин встречается с все тем же щенячьим взглядом. Треск электричества где-то под кожей головы только больше раздражает. Маска, надетая для того, чтобы никому не передать заразу, до боли давит за ушами, а они в свою очередь предательски вспыхивают краплаком. Глаза сверлят непрошенного гостя до момента, пока не начинают слезиться. Гробовую тишину разрезает громогласный чих Чонина. — Будь здоров. — Не подлизывайся. Чонин желает в секунду стать таким же мраморно белым, как его шевелюра и медицинская маска, которую пальцы спешно натягивают до самого лба. Он превращается то ли в паровоз, то ли в огнедышащего дракона, ведь становится так жарко, что хочется вернуться в разгар зимы и утонуть в сугробе. Или снова попасть под дождь и получить в придачу озноб и лихорадку, лишь бы унять эту красноту. — Ты правда хорошо сыграл. Красиво. Я давно не слышал, как… — чуть было начинает Сынмин, как его перебивают нахмуренные брови. Чонин его не ждал. Отчаянно хотелось быть в полной уверенности, что, поддавшись своему нутру, ничего плохого не случится, но случился Ким Сынмин. Как всегда не вовремя. Чонин уже пытается предпринять попытку уйти, схватив свой рюкзак, но не успевает ступить и шагу вперёд. — Постой, — внезапно появившаяся рука на его плече вводит в состояние ступора. — Чего тебе? Он — напуганный лисёнок, который если не спасется бегством, то окажется на барбекю у охотника. Его дыхание чересчур громкое, воздух свестит, просачиваясь не только в распахнутое окно, но и в дыхательные пути простуженного человека. — Ты болеешь? — И что с того? — Держи… — ему протягивают леденцы от боли в горле, несколько шипучих таблеток от насморка и крошечную горькую шоколадку. Ладонь Сынмина продолжает греть плечо, а лицо выглядит беспокойным. Волнуется или придуривается? «Я не заставляю тебя прощать его. Но советую хотя бы дать шанс». Чонин недоверчиво смотрит на «подарок», но все же принимает его. Мама не может бесконечно тратиться на его болячки. Дают — бери, бьют — беги. — Я хотел позаниматься сегодня, но вижу, что помешал тебе, так что… — светлая чёлка зачесывается назад, а грустные глаза устремляются вниз, не встречаясь с лицом в маске, — я могу уйти. Чонин садится на диванчик. — Занимайся. Я всё равно не в состоянии петь. Он сморкается во всё те же салфетки Минхо, сразу же съедая одну из таблеток. Сынмин всматривается в этот слабый вид с сочувствием, в которое Чонин не особо верит, даже если это и выглядит достаточно правдоподобно. Он и сам понимает, что не противится помощи со стороны только тогда, когда нуждается в ней больше всего, хотя и продолжает попутно уговаривать себя не быть безэмоцианальным чёрствым хлебом. Он и так уже распугал своим недовольным видом всех людей вокруг себя. Ниточка мыслей обрывается примерно тогда, когда в вереницу приглушенных звуков снаружи вплетается игра на синтезаторе и мелодичное пение. Перед тем, как провалиться в сон, Чонин окидывает взглядом ровную спину и копну темных волос с наушниками на голове перед собой. Что снится, не понятно. Это похоже на бред — гранаты взрываются, как все несказанные слова, преступники похищают все его здравые мысли, прыжки в сотни метров высотой заставляют почувствовать колкий мороз, а затем следует совсем идиотское продолжение — отцовский автомобиль с братом внутри попадает в метель и настоящую вьюгу; три белоснежных лабрадора преграждают им путь прямо на дороге в сопровождении эскимосов, и следует ещё один взрыв. Сознание твердит одно четкое «проснись», и, судя по кипяченым ощущениям, у Чонина действительно поднялась температура — его лихорадит. Он ощущает тепло рядом с собой, холодный компресс на лбу, и ладонь в собственных волосах. Заложенный нос шумно вбирает воздух, а тело чуть не теряет равновесие, когда приподнимается не без помощи человека рядом. — Эй, ты как? Мягкий голос заставляет облокотиться на холодную стену. Компресс шлёпается Чонину на колени. — Херово. — Ты проспал почти три часа. Остается собрать в себе последние капли рассудка и хлопнуть по своим щекам. Взгляд ожидаемо затуманенный и совершенно нечитаемый. Ясно одно: — Чонин-а… хватит себя мучить. — Всё в порядке. — Ты только что сказал, что тебе херово. Я могу проводить тебя, ты один не дойдёшь. Чонин хмурится и без всякой радости соглашается. В этот вечер он позволяет себе сесть в один троллейбус с Сынмином. Солнце почти село, последние его отблески золотят его спутнику волосы. Чонин изо всех сил борется с простудой, сидит ровно, но все равно прикладывается скуловой костью к жёсткому плечу. Сынмин не спешит ни залезть в телефон, ни разговорить, а просто наблюдает за видом за окном, пару раз поправляя белые волосы. Все лучше, чем соскребать себя с нагретого асфальта, или где-нибудь в тех же кустах с температурой. Дорога до дома кажется невыносимо долгой. Мало того, что Сынмин ведёт его буквально под ручку, так ещё и идёт несколько позади, придерживая за рукав. А все из-за того, что Чонин чуть не споткнулся. — Спасибо, что доверился мне, — выносит свой вердикт Сынмин, оказавшись недалеко от нужного подъезда. В небе кричат ласточки; это отвлекает Чонина от шума в голове. «Просто больше никого рядом не было» — Пустяки… — Поправляйся. Если ты не против видеть меня на занятиях… не убегай от меня. Говорить что-то больному человеку почти бесполезно, но Сынмин тоже ждёт. Можно расслышать его ровное дыхание и пальцами ощутить секунды, складывающиеся в пол минуты. Думать о том, как разрешить недопонимания между ними, Чонин явно не в состоянии ровно так же, как и петь, поэтому ответ вываливается такой же неоднозначный, как и его сегодняшнее самочувствие: — Ладно. Я понял. Ничерта он не понял! Ни то, почему он расходует свои нервные клетки на Сынмина, ни то, как выглядит этот «шанс», который он собирается дать по чужому совету, ни почему хочется поскорее сбежать; как сделать уборку в собственной черепной коробке — тоже. Чонин ловит чужую печаль, и только больше убеждается, насколько много проблем он сам приносит Сынмину. Они кратко прощаются. Сынмин уходит обратно к остановке, а Чонин утопает в болезненных ощущениях простуды до полуночи. Но сегодня ему не приснится ни одного кошмара. И это правда — когда он до невозможности устал и не задумывается о своих предрассудках, все идёт гораздо спокойнее; идёт своим чередом.

***

Однако в день репетиции с Минхо Чонин видит кошмар наяву. Не остаётся никаких сил выйти на улицу — он спит весь день и пытается не сойти с ума, пока мама пропадает на работе; Сынмин со всем спокойствием проводил его домой. Он просто так дал лекарства и помог с компрессом. Нет. Это не могло произойти просто так! Он сделал это нарочно. Теперь Чонин не сунется в кружок. А что, если сегодня Сынмин тоже придёт? На него и не взглянешь, потому что сердце снова топчется в грудной клетке. Он просто хочет втереться в доверие, чтобы потом сделать больнее. Чонин на это больше не поведётся. — Ян, мать твою, Чонин, где ты? Раздраженный Минхо вместо приветствия начинает с озлобленной тирады. — Если ты не придёшь в течение получаса, тебе конец. Только не говори, что тебе стало хуже. — Минхо, я не приду. — Как это не придёшь?! — Я не хочу. Я на больничном. Чонин вешает трубку. Рука без сил свисает с кровати, тяжесть в голове не позволяет отлепиться хоть на миллиметр от подушки. Кто ему Минхо, чтобы шантажировать такими глупыми угрозами? Сегодня выбор сделан в пользу своего здоровья, хотя, наверное, стоило так поступить не в этой ситуации. Но Чонин предпочитает об этом не думать. На телефон приходит сообщение. Пересиливая свою слабость, Чонин нехотя печатает пароль для разблокировки экрана, который сменяется текстом; следом за этим сообщением приходит ещё одно, второе, за ним и третье. В строке никнейма видно перечеркнутые буквы и совсем пустой диалог, начинающийся с самого очевидного. Если бы к Чонину в комнату с ноги ворвался незнакомец, то эти две ситуации были бы похожи как две капли воды. — Чонин-а — Привет — Чан хочет тебя исключить — Они разговаривают с Минхо — Минхо пишет мне — Он зол Моментально оперевшись на локти, Чонин обрабатывает информацию в голове, но не даёт ответа. Сколько же лишнего беспокойства! Он не хочет создавать лишние проблемы. — Чонин-а, пожалуйста, ответь — Я не хочу, чтобы ты уходил — Останься — Если ты не придёшь в понедельник — Он тебя исключит Переписка до этого была пустой, так как Чонин всё удалил на эмоциях. Но приходящие одно за другим предостережения — это всё глупости, меньше народа — больше кислорода. Если его и исключат, то появится ещё одна возможность не видеться лишний раз с Сынмином. Значит так должно быть. Телефон снова разрывается от звонков Минхо. От лидера не поступает и смс-ки; из этого понятно, что он вряд-ли сможет сдержать свой гнев, так как уже миллион раз пытался привлечь Чонина. Бан Чан, пожалуй, единственный человек, который не даёт волю эмоциям без повода. Он конструктивен и терпелив, иногда даже холоден, но это и делает из него лидера просто потому, что он ответственный человек. В отличие от Чонина. И следующая репетиция начинается без его участия — он похоронил в себе все способности, снова оступившись и не дав себе возможности исправить ошибки. Ему пора перестать издеваться над собственными чувствами — так считает Джисон; видимо, Минхо и ему уже все растрепал. Но Джисон уже давно не заставляет говорить насильно, все оговаривалось уже не один раз. Он, разве что, подводит, что второй шанс Чонину следует дать и себе, так как незнание как жить по-другому вышло вот из чего: все страхи всё ещё «подтверждаются» среди всего окружения, исключая лучшего друга и маму. Нужно идти всем страхам наперекор, чтобы стало легче, и эта информация, между прочим, не была взята с потолка — Джисон все ещё пытается ужиться со своей тревогой. Голова продолжает кипеть. Чонин уже все испортил, и никакая беседа не исправит этой ситуации. Совсем забывшись и рассматривая свою сутулую спину в большое зеркало, позади выскакивает Минхо, и через мгновение хватает за самую душу, напугав своей внезапностью в который раз. Это заставляет прокусить губу, и злость начинает копиться, заполняя всю голову до самых краёв. Эмоции скоро хлынут из ушей. — Ты повёл себя как ребёнок. — Не велика потеря. Охранника в главном холле нет на своём месте; наверное, он ушел за очередной кружкой чая, поэтому некому подслушивать их разговор. У Минхо раздуваются ноздри от негодования: — Мы начали пол часа назад. Чан хотел с тобой поговорить, убедиться, что ты просто по болезни, из-за самочувствия остался дома. Но ты что тогда, что сейчас, даже не имел совести предупредить! — он старается не повышать голос, но интонация у него не самая спокойная. — Мы из-за тебя потеряли чёртовых тридцать минут! Чонин ослаблен только утихшей болезнью, поэтому еле переставляет ноги. Без надзора мамы он ел меньше, чем сказал доктор, из-за чего минувшим днём ему прокáпали больше витаминов, чем было запланировано изначально. Лестница встречает своими угловатыми рёбрами, но Минхо тянет за кисть руки, поэтому риск свалиться заметно сокращается. В кабинете воздух застыл, как и время на настенных часах. Стрелка встала ровно на пяти — в это время должен был прийти Чонин. — Я тебя предупреждал. Бан Чан снимает с головы чёрную кепку, высвобождая кудри. Черный пластик синтезатора больно колит в сердце лишь своим видом, Джисон дёргает обеими ногами, сидя в самом углу, а Сынмина в кабинете почему-то нет. Но это волнует мало — опозориться перед ним никогда не поздно. — Что тебя не устраивает? Чонин, едва ощущая вину, пытается держать фокус на неприятном ощущении голода. Все выходные он уделил учёбе, чтобы ни о чем не думать, и не успел поесть даже в обед. Он вздыхает вместо ответа, и лидер воспринимает это как призыв к действию — сказать все, что у него на уме: — Ты заставил Минхо таскаться туда-сюда, а он, между прочим, ещё и работает, и так безответственно отнёсся не только к нему, но и к себе. К Сынмину. Ко мне. Мы найдём ещё одного человека, без проблем, но следующий год выпускной. Мы не можем просто так менять людей как перчатки, я не могу уследить за всеми людьми, просить участвовать в нашем концерте вообще не тех, кто состоит в кружке, — Бан Чан зажимает между пальцами свои завитки волос, и показывает горькую полуулыбку. — Знаешь, я в тебе разочарован. Чонин молча поджимает губы. Это совсем не то, чего он ожидал. Они могли бы просто забыть о его существовании и спокойно заниматься дальше, но, видимо, не все люди такие же. Они не могут просто забить на важные для них вещи, сделав вид, что ничего не было. И как будет себя чувствовать лидер, если ему нужны люди для того, чтобы пробиться в свет, чтобы быть примером для других, авторитетом, и исполнить одну мечту из очень немногочисленных? Не хватает разве что Уджина, который покинул ребят по собственной же вине. А Минхо даже работая приходит сюда, чтобы поддержать команду. Позорище… какое же Чонин позорище.