snow will fall

***

По затылку будто ударили обухом. Остывающий холл совсем безлюден, но это ненадолго — школа ещё держит в себе некоторое количество учеников. Хочется задать самому себе вопрос — почему нельзя было сразу уйти домой? Для чего Чонин сидит буквально под дверью, зная, что увидит удаляющиеся в солнечном свете силуэты? Чтобы что? Наказать себя. Ну, конечно. Чонина исключили. Земля стремительно ушла из-под ног вместе с желанием снова прикоснуться к клавишам инструмента. Твёрдая древесина и камень будто проседают под подошвами, превращаясь в болотистую почву. Вместо балансирования на своих двух сил хватает только усесться на холодные ступени. Наказывать себя за очередную ошибку уже вошло в привычку. Стало очередным хобби. Можно было перетерпеть и прийти, а не вертеть перед командой своими бессмысленными внутренними установками и своим «фи». Никому не нужен напарник, которому все не нравится. Никому Чонин здесь не нужен. Ребятам будет лучше без него. Перемывание собственных костей по несколько раз в день тоже стало обычным делом. От них скоро ничего не останется, но едва ли это делает лучше. И толку тогда пытаться внушить себе, что что-то поменяется? Только идиот будет раз за разом наступать на одни и те же грабли и ждать другого результата. Пока Чонин мысленно хоронит синтезаторы, фортепиано и рояли, воздух разрезают слова другого человека. — Почему ты ничего не сказал? — Сынмин садится несколько поодаль на холодную плитку ступенек. У Чонина с подбородка капает — вода блестит, пока падает на пол, — Эй, ты что, плачешь? — Зачем ты пришёл? Поиздеваться из-за того, что я провалился? Больше не будет ни одного фестиваля в его жизни. Тут даже нечего говорить о годности для работы в команде, каждый участник которой поголовно ненавидит Чонина. А Сынмин, как обычно, нашёл его. — Ну, чисто объективно, ты провалился. И при этом поступил некрасиво. Несправедливо. — Я тебе сказал следить за языком. А ты опять меня не слышишь, — Чонин не поднимает головы и прожигает взглядом свои бедные кроссовки, пережившие уже два лета. Сынмин — как обычно. Делает, как ему вздумается, совсем не беспокоясь о том, что говорит. Над двумя головами нависает гнетущее молчание и, как кажется, Сынмин тоже глядит на потертую обувь. Наверное, думает, насколько жалок его «горе-напарник». За этот проступок простить себя Чонин точно не сможет, и злится до скрипящих зубов: к чему необходимость поговорить именно сейчас? Почему именно в тот момент, когда занятие уже закончилось, и домой хочется не идти, а бежать со всех ног, его никак не хотят оставить в покое? И где остальные ребята? — Эм, ладно, извини, — Сынмин упирается локтями в колени, пародируя чужую сутулую позу. — Я могу объяснить тебе, что да как. Припев и куплет. Всё равно все разошлись. — Ты серьезно? Слишком много чести, — от услышанного в груди все больше разрастается привычные раздражение и обида. — Одолжение делаешь? — Твоё дело согласиться или отказаться. — Сегодня я не пойду. — Твой выбор. Он и так увидел слишком много. Почти начавшуюся драку, слезы, игру на синтезаторе. Чонин ослабил хватку и совсем не понимает, как скрыться от этого человека снова. Ему нечего здесь делать и нечего говорить. Сидеть рядом в молчании среди пылинок, что кружат в золоте солнца так тяжело, что Чонин утирает глаза костяшками пальцев и шагает к выходу. Сынмин остаётся позади, и не произносит ни-че-го.

***

У Джисона дома тихо. Не так часто можно застать его родителей здесь, но ведь до пятницы ещё далеко. Сегодня с кухни стелется запах свежего кофе, и круглолицая женщина в похожей круглой оправе очков читает книгу. Чонин коротко поздоровался с ней, когда только зашел, и через секунду очутился в комнате у друга. Очень неловко находиться в одном месте с одним из своих врачей в настолько неформальной обстановке. — Мне очень жаль. — Чего жалеть-то? — Да это я со своими глупыми советами. Вы же с ним так и грызётесь? — Мы не грызёмся, Джисон. Просто… не могу я ему поверить. Чонин вздыхает. Он цепляет пальцами мочку уха, сидя на пушистом ковре у кровати друга. Руки снова закрыты длинными рукавами тонкой кофты — светить едва проходящими синяками от капельниц не очень хочется. А погода такая тёплая, что кроме как сидеть у самой земли, ничего не остаётся. — Он говорил, что, — начинает Джисон, развалившись на полу рядом, — ему нужно в холл. Ты ведь там был? Он тебя обижал? — Да, был. И нет. Не обижал. Но он мог. Ты поэтому вышел с другой стороны? Джисон кивает. — И другие тоже. Но, послушай, Сынмин никогда не попадался с драками. Ты же сам рассказал, что он за тебя заступился. — Ой, — Чонин отмахивается, — это всё напускное. Он всегда говорит одно, а делает другое. Но в действительности Сынмин только раз появился с обидчиками. Это был такой неоднозначный случай, но следуя своему принципу «в людях мало хорошего», в голове одно — он такой же, как и остальные. Чонин добавляет: — Драка драке рознь. И словами может раскидываться каждый. — Имеешь ввиду, что он обижал тебя словами? А в ответ — молчание. — Я просил его фильтровать базар. Только обещает, обещает, а толку… — Но… если бы ему было все равно на тебя, он бы и не плясал под эту дудку, — Джисон накручивает на палец одну из отросших прядей. — Феликс ещё хоть раз тебе помог после той драки? А их одноклассники вообще не скрываются. — Я Феликсу доверяю даже меньше, чем… ему. — Я бы больше поверил, что это Феликс зачинщик стычек, ведь не каждый ходит в зал единоборств, силы в нем много… — Мы вообще не разговаривали больше. — Вот именно! А ему, — Джисон обозначает это слово кавычками в воздухе, едва ли не подскакивая на месте, — не пофиг на тебя. Было бы пофиг, он бы даже не скрывал своей неприязни. Зачем старосте проблемы? Тем более, борец из него такой себе. — Сам виноват, что проблемы… Ещё один вздох. — Это-то да, но я имею ввиду немного другое… О чём вы говорили? — Он предложил мне позаниматься вместе. Джисон широко распахивает глаза: — Так вот же! Он первые шаги делает, разве это плохо? — Да я скорее умру, чем пойду туда. То всё хорошо, то всё плохо. А Минхо хоть и грубый, но… — Минхо очень своеобразный. Мы с Чаном его отругали уже, что с тобой обходился плохо. Иногда он такой вредина, — усмешка прилипает к лицу, и Джисон на секунду сверкает искорками. — Да лучше уж он, чем кто-то другой… — Чонин, — руку накрывают чужие пальцы, — этот человек… я знаю, что он кое-где неправ. Но просто позволь вещам случаться. Если бы Сынмин творил какую-то дичь, то Хенджин бы уже все растрепал. А видишь, молчит как рыба. Тех парней накажут. Я обещаю. — Меня и так выгнали, я же опозорюсь только… — голова откидывается назад, падает на мягкое одеяло. Тени от ветвей неторопливо ползают по потолку. Джисон достаёт сухоцветы из-под кровати: уже немного растений собрано, чтобы приклеить в блокнот и достоверно описать каждое из них. Страницы листаются, и в тёплый воздух комнаты вплетаются ещё несколько фраз, потому что Чонин сейчас утонет в своих мыслях: — Нам без тебя одиноко, — слова Джисона перекрикивает шум зелёной листвы. — Ты справишься. И не из такого вылезали. «Ты справишься». Лицо Чонина делается ещё печальнее. Все так верят в него, поддерживают, запихивают все эти слова по самое не хочу, и смотрят на то, как рушится пол под его ногами. Кажется, что все это никогда не закончится, ведь не станет лучше, пока он не поверит в самого себя.

***

В следующие дни Чонин старается не приближаться к корпусу с кружками. Дом — занятия — допы — дом. Вся домашняя работа сменилась постоянными комплексными заданиями по математике, английскому, физике, и химии. Это всё неплохо отвлекает. Буквы разбегаются не так резво, как раньше, цифры складываются друг с другом, плюсы и минусы не перемешиваются. Значит, всё не так плохо, как могло быть. Время идёт, дата фестиваля всё ближе, руки и шею снова сковывает страх. На последнем занятии по английскому языку класс снова мучается с конструкциями будущего времени, и Чонин клянётся, что если встретит кого-то на своём пути, изъяснится по-английски коротко и ясно — пошлёт куда подальше. Привычно обувшись и захлопнув шкафчик в фойе, Чонин прикусил себе язык — завтра выходные, до понедельника ещё далеко, Минхо в субботу его не ждёт, и среди ребят ему не место. Либо сейчас, либо никогда. Он снимает кроссовки, небрежно кидает обратно в железную коробку, зачесывает волосы, и ползёт к переходу. На распутье, где с одной стороны абсолютно безлюдный зал по тхэквондо, а с другой — выход из школы, ноги насильно переставляются в сторону тишины и пустоты. И вот Чонин снова сидит на диванчике у кабинета — весь насупленный, сгорбленный, будто его силой притащили сюда, что он, в принципе, и сделал — за шкирку приволок сам себя на этаж. Человек в кабинете вздрагивает; внезапно появившаяся копна белых волос за панелью напугала его. — Я вижу твою макушку. Заходи или уходи. Чонин трёт глаза, вдыхает побольше воздуха, и пересекает порог кружка. — Не знал, что ты придёшь, — Сынмин снимает кепку с головы и кладёт её на свой рюкзак. Видимо, тоже пришёл недавно. Здесь больше никого нет — только Чонин, Сынмин, ноты, микрофоны, синтезатор, и пустой стол лидера. «Я тоже не знал.» — Ребята, конечно, уже распределили партии заново, но все же я за то, чтобы ты пел с нами. У нас есть примерно неделя до выступления, за это время можно всё наверстать. — Значит, теперь ты мой личный репетитор? — «Слишком много чести», но да. На фортепиано играть тебя я научил, петь тоже научу я. Честно сказать, мне самому не нравятся подходы Минхо. «Нет, я сваливаю.» План побега в этот раз проваливается с треском, скрипом, и другими неприятными звуками, даже несмотря на то, что никто не хватает за руки. — Не уходи… Выражение лица у Сынмина резко меняется — брови надломлены, а губы сомкнуты. Он, возможно, хочет сказать что-то ещё, но больше осторожничает, чем идет напролом; не спешит нарушить личное пространство без повода. Всё тело просто замирает на месте. Может, стоит остаться? — Ты же хочешь исправить ошибку? — А я могу выбрать другого репетитора? — А тебе очень хочется вернуться к Минхо? Чонин хмурится. Это шантаж? — Пока разомнись, я не помню куда дел ноты. Заниматься с Минхо невозможно, потому что он чересчур резок и переступает черту. Но и с ним находиться в одной комнате невыносимо: руки дрожат, и сердце будто распадается на три — два в запястьях и одно в горле. Когда-то в их команде было два человека, которые имели «своеобразные» методы преподнесения материала и отработки навыков. Со стороны Минхо Чонин не чувствует ни капли искренности, а лишь сплошные упрёки. Его звали Ким Уджином. Почти не показывать сторону так называемого дружелюбия и быть крайне скрытным — главные характеристики, которые запомнились наиболее хорошо. Он из другой школы, у него другие правила и, в конце концов, другая голова на плечах, но его схожесть с Минхо была явной. Ни дня не проходило без высказываний по поводу недостаточно разогретого горла, неправильно пропетых нот, и, такое ощущение, будто какое-то особенное удовольствие доставляли придирки к навыкам игры на фортепиано. Для Чонина она всегда была чем-то личным и хрупким, её нельзя вот так просто оспорить, ведь в каждой клавише оставались все чувства, всё сердце. Теперь инструмент не звучит ни для кого — даже для автора звенящих мелодий. С лёгкостью стал недостаточно хорош и сам для себя. Сынмин тоже был приятелем для Уджина, какое-то время именовался лучшим другом, но этот факт отвергался Чонином изо всех сил. Их называли братьями по вокалу, так как фамилии одинаковые, а Минхо, так сказать, третий брат по несчастью, быстро освоил нотную грамоту ещё в детстве, и с радостью присоединился к дуэту. При этом устремленности и знания техники в нём через край. По-настоящему хороший музыкант. Быть «слабым звеном» всегда было чересчур тягостно, и это, по всей сути, было заметно только Чонину, а никому другому до этого не было дела. Ошибаясь в пении и игре на инструменте, его «негодность» только подтверждалась фактами. Он не стал напрасно сближаться с ребятами, и это тоже причина того, что квартет не состоялся. Но что-то было в этих занятиях. Не обязательно было даже притираться ко всем и сразу — играть можно было вдвоём, и ездить в автобусе можно было рядом, и не выслушивать о недостатках тоже было можно. Сынмин не был таким, как Уджин и Минхо. Только в присутствии команды он делался подобным, но почему-то все равно не верится, что их дуэт на самом деле того стоит. И не верится, что наедине с ним Чонин не будет обороняться от летящих в его же сторону иголок. По мнению бывшего преподавателя и таких же бывших певцов коллектива Чонин только перетягивал одеяло и внимание главного вокалиста на себя, при этом ничем не помогая ребятам. Ведь чего попусту отнимать время у человека, если вместо этого он может позаниматься с более опытными людьми? Это, отчасти, и сподвигло не влезать в музыку больше дозволенного, ведь улавливать гармонию между тонами хотелось только с одним участником уже бывшего терцета. И Чонин, оказавшись к этой своей мысли настолько близко, как сейчас, просто не может перестать нервничать. «Мы больше не можем оплачивать музыкалку.» «С тобой никто не будет сюсюкаться. Повзрослей!» «Думаешь, ты нужен команде такой?» «Сынмину просто делать нечего, вот и мается.» «Ненормальный.» Все сказанное ранее абсолютно разными людьми снова падает снегом на голову и заполоняет собой до краёв. Чонин убегает из кабинета, пока Сынмин занят поиском нот. Он не может так просто ему поверить. Страшно заставить себя остаться, страшно довериться, но он уже давным-давно привязался. И всё равно они сталкиваются лбами, всё равно, как ни избегай, он окажется рядом. И всё равно Хан Джисон прав. По троллейбусу гуляют вспышки заката. Чонин вспоминает одну из таких поездок домой, когда болел. Солнце греет бок, делится теплом, как это делал живой человек. В телефоне открывается окошко с сообщениями — их накопилась приличная куча. Минхо так и не получил ответа, Хёнджин все так же отчитывает лодырей, а Джисон пожелал удачи перед встречей. Но все равно ничего не вышло — Чонин трус, и не готов взять ответственность за свои чувства. Он отправляет смс-ку: — извини. я не могу петь с тобой. Они втроём причинили немало боли Чонину, ведь тот слабый, он не может стать лучше, сколько бы ни тренировался. И он не сможет стать лучше хотя бы внешне. Он не ровня Минхо, а Сынмину — вдвойне. Сынмин пел с Уджином почти весь этот год — от этого дуэта нечего ожидать. Несмотря на то, что в школе немало музыкантов, художников, спортсменов, да и тех, кто посещает другие секции, бóльшая их часть не представляет из себя ничего хорошего, как и одноклассники Сынмина. Они действительно входят в количество таких людей. А такой ли сам Сынмин — остаётся загадкой. Об исключении не узнает даже мама — это явно не то, что она будет рада услышать в конце рабочего дня. Не хватало только, чтобы это все дошло до отца, тогда ближайшей перспективой точно станет ругань и неоднократные нелестные выражения о том, что Чонину правда не место в музыке, а он сам только даёт лишние поводы поругаться. На этих выходных отец и так привезет Юнмина с возом наводящих вопросов и маленькой тележкой вещей — своих и младшего сына. И, пожалуй, тележка была бы самой полезной в этом визите. Поэтому он всегда сомневается в собственной ценности. Это доказывало отношение многих людей — сверстников, отца, а сейчас — его собственное отношение к кружку. Музыка оставила ему отпечаток радости, и вместе с тем рану на сердце. Поэтому со своими проблемами он справится сам. Поэтому он бежит от помощи. Поэтому никто не может его понять. Поздним вечером высвечивается уведомление — Сынмин всё-таки ответил. — Почему? «Он будто сам не знает.» — а ты подумай. Холодно и грубо. Явно не так, как хочется себя вести. Чонин старается не быть нуждающимся в чужом внимании, и всегда показывать своё равнодушие. Ведь оно и даёт понять, что страданиям здесь нет места. Глубоко внутри от собственной речи неприятно ноет, и это ощущение не перекрыть ничем, кроме как забить на все чувства. Он просто не может поступить иначе, знает же — получит новую рану, и будет больно вдвойне. Что-то между ними есть похожее — только топают ногами в предупреждающем жесте, и кидаются своими иглами, как дикобразы. — Ты сегодня особенно грустный. — Да там… с ребятами поссорился, — руки всё ещё ледяные, и больше всего хочется сбежать от расспросов и уточнений. — Может, у них просто был плохой день? — Мама и в этот раз оказывается рядом и успокаивающе гладит по спине. Она верит словам сына. И даже если он рассказывает не всё, она знает — оказаться рядом бывает лучше даже десятка тысяч слов. «Я им его и испортил.» — Может. — Будь собой. А что происходит вокруг — не так уж и важно, — стрекот с улицы убаюкивает в маминых объятиях. — Ты большой молодец. Ты мой самый родной хлебушек. Все пройдёт. Сердце тяжело стучит под рёбрами. Он каждый раз приносит все новые и новые печальные вещи, и обременяет маму не только не утихающей болезнью. Ком в горле вынуждает зажмуриться — водопад из слез нужно сдержать. Он и так уже плакал на этой неделе. В наступающей ночи Чонин думает о том, как бы не закрыться в себе окончательно, и его разум держат только ощущение маминых рук на лопатках и брякнувшее уведомление от Сынмина: — Спасибо, что пришёл сегодня. Я горжусь тобой. Слёзы снова лезут из глаз, как зонтики одуванчика, когда подуешь на них. Последний приём пищи пропущен, так как очень поздно, сердце щемит от безысходности, последнее сообщение остаётся без ответа. Чонин решает твёрдо — если к выступлению он не подготовится и провалится на виду у публики — то больше никогда не посмотрит Сынмину в лицо.