snow will fall

***

На выходных Чонин посчитал, что он силён в игнорировании, и это спасёт его от всех бед. В голове изредка проскакивают события, произошедшие накануне, поэтому разум упрашивает в очередной раз заняться повторением материала. Это происходит на автоматизме, и лучше так, чем никак. После обеда звонит Джисон — он предлагает «план Б» на понедельник, который воспринимается как единственный способ бороться с насущной проблемой. Так как в первый день недели всегда запланирована репетиция, Джисон советует не присутствовать на ней в этот раз. — Это может быть хуже для тебя… — говорит он где-то там на другом конце провода. — Я и так уже решил, что не стоит приходить. — Но знаешь, я бы не хотел выступать без тебя. Мне будет очень грустно находиться там одному. И ребятам тоже. — Ты все ещё думаешь, что Минхо относится ко мне хорошо, а Чан меня не ненавидит? После всего этого? — Да это вообще не важно, кто что думает, кто как относится… Может, эм, Сынмину удастся тебя подтянуть? Я не обращаю внимания на колючки Минхо, его не переделаешь никакими разговорами, — Джисон начинает тараторить. — Но нет, я не говорю, что Минхо плохой, просто он не знает, как можно объяснить по-другому, и я сам уже забил на это. — Ты сейчас его оправдываешь? — Нет-нет… Возможно Сынмин даже лучше в плане преподнесения материала. Он окончил музыкалку, а Минхо так, чисто в кружок походил, и сам не знает, как донести свои мысли правильно. Хотя я сам с Сынмином лично не занимался… — Я в курсе этого… И что же ты предлагаешь делать? — Честно, сам пока не придумал… Но ты можешь всё же потренироваться с ним, а не с командой. Чонин кусает щёки изнутри. Свет настольной лампы так привлекает внимание, что в глаза впечатывается его круглый ореол. — Что-то я не думаю, что меня пустят выступать… Даже при таком раскладе. — Уверен, что Сынмину тоже не хотелось бы терять ещё одного напарника. Он сто процентов что-то придумает. Советы звучат дельными только из уст Джисона. Не раз он повторял, что у страха глаза велики, но, говоря о Минхо, Чонин вряд ли сможет по щелчку пальцев перепрошить и себя. Стоит учесть, что всё ещё необходимо переварить факт, что в ближайшем будущем придется самому решать, играть или не играть, петь или не петь. Можно позаниматься с Сынмином или договориться с Чаном об отдельных занятиях в кружке, но второй вариант обещает времяпровождение без команды. Чонин в плане музыки теперь сам себе хозяин и барин. Впрочем, так было весь этот год, и если бы он не загулял так надолго, то, может быть, что-то могло быть иначе. И не нужно было бы принимать этот скоп решений — на его пути и так семь извилин на версту. И, по идее, грустить здесь несколько неуместно; меньше музыки — меньше шансов ещё раз разочароваться в себе и склеивать треснувшее сердце подручными материалами. А ещё не придется прятать взгляд в полках шкафа со стеклянными дверцами, в окне и на подоконнике, и особенно — в клавишах и чужом силуэте. Только всё равно под рёбрами щемит. Гадкое ощущение. Оно стало невероятно осязаемым в тот момент, когда Чонин снова сел за стол с отцом. В этот момент гадким обратилось все на кухне: варево в плошках, щебет воробья в открытой форточке, а также темы для разговора, заводимые отцом. И с каждым словом это чувство усиливалось — отец не является ни шутником, ни авторитетом. И Чонин бы с удовольствием дал ему прозвище «клоун», а что ещё хуже «идиот с бесполезными попытками быть родителем». Обозвать себя он тоже успел. «Гадкий утёнок на гадкой кухне.» Пожалуй, Чонин благодарен отцу только за то, что тот не стал бодаться по поводу лечения и капельниц, которые теперь стали еженедельным аттракционом. На вопрос о музыке пришлось выронить пару невнятных слов по поводу «специальности», которую он якобы всё ещё посещает по субботам. Мама до сих пор думает, что старший сын может серьёзно заниматься фортепиано, а отец снова хмыкает, что толку от этого мало. А Чонин уже и сам не знает, нужно ли ему туда. Не знает ровно так же и о том, кто его младший брат — Юнмин достаточно быстро отдаляется как от него, так и от мамы. Пока не закончится средняя школа, ему, возможно, ещё будут позволять рисовать красками в центре дополнительного образования, а потом посыпятся такие же упрёки, ведь «это несерьёзно». Если так будет, Чонин ничему не удивится. В какой-то момент объектом пристального внимания для мамы становятся коленки младшего брата, покрытые не до конца зажившими синяками. Так жалко наблюдать за тем, как ей бывает нелегко! Чонин не может более созерцать данную сцену, и спешно удаляется в свою комнату. Он слышит, как брат неловко признаётся в том, что якобы «плохо себя вёл». Для отца вполне нормально придумать наказание за плохое поведение. Хотя Чонин всё равно верит, что его отец не настолько отмороженый, ведь в противном случае мама отсудит Юнмина, не взирая на все оправдания со стороны её бывшего мужа. В комнате темно. Стены и книжный шкаф периодически заливаются светом от фар проезжающих мимо автомобилей. Вспышки удерживают внимание на себе, и Чонин вопреки этому смыкает веки. Поэтому вместо ярких пятен он следит за проскакивающими образами, как за барашками, которые прыгают через забор, когда пытаешься уснуть. Но уснуть не получается. Слух улавливает перебранку матери и отца, где Юнмин просит их не ссориться, и отвезти его домой. А где его дом? Где настоящий дом Чонина? Руки тянутся за проводными наушниками, через пару секунд он включает себе спокойную мелодию. Под веками все ещё скользят воспоминания, и в горле встаёт ком. Глупо вот так из раза в раз лежать в постели и не пытаться понять, что твердит внутренее «я». Чонин только заглушает и заглушает свое нутро, не понимая, что гасит собственный огонёк. Он не станет слушать никого — ни врача, ни маму, ни Джисона, ни себя. Но и продолжать бездействовать тоже нет никакого смысла. Безысходность заставляет завернуться в одеяло, свернуться калачиком, и проводить взглядом отцовскую машину за окном. В черноте ночи успокаивает только мелодия без слов. Слова он перестал воспринимать; это случилось тогда, когда ложь стала правдой, а правда стала ложью. И нигде не отыскать правильного ответа. Но почему-то у других людей он есть.

***

Библиотека встречает пылью на полках, а Чонин её своим чиханием. Здесь он планирует провести минимум два часа своего времени, иначе ноги приведут всё к той же панели. Началась последняя учебная неделя — народу мало, и единственный минус — соответствующая этому месту тишина, поэтому собственные мысли шуршат не хуже толпы. Заглушить этот шум получается только спустя некоторое время. Не думать о чем-то в моменте он учится сам, но вместо бесконечной нагрузки хотелось бы изобрести что-то получше. Библиотекарша выдаёт обеими руками пособие по физике. Книгу Чонин заберет домой, если вдруг ему не хватит времени. Свободное место находится на раз-два, и в голове действительно зарождается мысль, что он здесь не для того, чтобы разобрать непонятную тему, а чтобы составить пожилой женщине за стойкой приятную или не очень компанию. Взгляд устремляется на саму стойку, которая выглядит чистой, но на лакированное дерево уже лёг тонкий слой пыли, которая, по правде говоря, повсюду, но это придаёт этому месту некого шарма. Отметку по физике точно нужно будет исправить на более высокую. Из-за проблем со здоровьем сложно рассчитывать на хорошее отношение со стороны преподавателей, и на бюджетное место после выпуска. Теорема и формула на первых строках страницы неприятно режут глаза. Утверждение перечитывается несколько раз, Чонин переходит к решению первой задачи. Он записывает её карандашом, тщательно складывает и вычитает; сверяет свой ответ с ответом в конце книги. Неправильно. «Да какого…» В помещении шепчутся страницы и гудит проводка. Каждый звук врезается в уши, слова перед глазами складываются в предложения, но их невозможно понять. Такое чувство Чонин испытывает всякий раз, когда не может запомнить новые слова в английском, и пытается вспомнить хоть что-то, ведь понимает он ровно ноль процентов смысла в тексте. Первый пример откладывается, и Чонин приступает к следующему. В момент решения боковое зрение впускает в себя цыплячий пух Феликса — среди стеллажей снуют веснушки. Пол слабо скрипит, но и это слышно лучше, чем собственный шёпот, проговариваемые условия; мало ли Чонина посетит какая-нибудь супер умная мысль. Пока карандаш продолжает механически записывать, Феликс постепенно приближается, останавливаясь на пару секунд почти у каждой полки и на страницах книг в зале. В конечном счёте он выплывает из мира книжек и учебников, подсаживаясь рядом. — Я тоже люблю сидеть в библиотеке, — начинает он. А кто сказал, что Чонину это нравится? Он здесь только потому, что в другом месте бы уже сошёл с ума от скопления народа, или потому что руки чешутся от желания сыграть хотя бы пару аккордов. Но нельзя. — Мне нравится рассматривать книги на полках. Я не люблю читать учебники, а вот художественные рассказы и книги о космосе… — Феликс мечтательно подпирает подбородок ладонью, устремляя взгляд куда-то в никуда. Чонин спешит перебить восхищение: — У меня элективы. Нет времени читать художественные книжки. Бегаю туда-сюда. Феликс согласно кивает, а Чонин пытается ухватиться за возможность вернуться к решению задачи в возникшей тишине. — Скажи, — все такое же задумчиво-мечтательное лицо роняет зрачки на учебник по физике на столе, — те парни… Они все ещё достают тебя? Карандаш в руке у Чонина начинает постукивать по тетрадному листу. В это постукивание вплетается усталый вздох. — Иногда. А что? — Им по шапке настучали. Возможно в следующем году их переведут в другую школу. «Вот оно что…» — Давай не будем об этом. «И так в голове раздрай.» — Ну ладно. Чонин действительно в какой-то мере благодарен, что обидчиков ждёт какое-никакое возмездие, ведь равнодушие старших уже давно привело к ощущению незащищенности. Кому нужно разгребать проблемы школьников, если они все и так попадают в передряги, и каждую неделю назревают новые конфликты? «Это проходит со временем, Уджин не виноват.» Виновато юношеское сердце, которое не умеет любить и прощать. Оно пугливое. Его сложно усмирить, и ещё сложнее заставить его быть настоящим. Таким, какое оно на самом деле есть. Прятать свое сердце приходится изо дня в день, вышвыривать в колючие кусты, и снова подбирать его там, потому что болит и ноет душа. Это сердце живое, хоть и заклеенное пластырем со щенком. — Надеюсь ты в порядке, — отзвуки веснушчатого парнишки будто вылезают из-под толщи воды. Задание из учебника уже давно не решается — цифры все искривились под влиянием сознания. Чонин вопросительно смотрит на Феликса. — Я, конечно, лезу, но мои одноклассники не все такие. — Опять ты об этом… — Просто послушай меня, — Феликс тянется схватить поднимающегося с места Чонина за предплечье, — он очень занят, не успевает следить за всем. А я как птичка вьюсь вокруг него, помогаю чем могу. Чонин не может сдержать недовольного вздоха. Он садится обратно на стул и с сердитым нахмуренным лицом внимает чужой речи. — Не случилось ли чего? Гулять с нами не ходишь, от Сынмина убегаешь… — Феликс поворачивается всем корпусом. — Я же его хорошо знаю, в нашей компании не хватает только тебя и Джи… У нас на заброшке теперь есть старая гитара. Зови Джисона, побренчите вместе. Я скучаю по тому времени, когда мы гуляли компанией… Веснушки тоже становятся хмурыми в ожидании ответа. — Я не могу, — Чонин закрывает книгу. — Помимо факультативов мне нужно готовиться к университету, — в сумку складывается все, что лежало на столе; ручка, карандаш, ластик, учебник по физике, толстая тетрадь, — и к фестивалю. Библиотека скрывается за тяжелой железной дверью со всеми её книжными внутренностями. Такими темпами вся внеурочная деятельность будет проходить только дома — социум без конца капает на мозги.

***

Чонин хоть в каком-то роде и боится музыку, но после исключения мысли продолжают кипеть; несмотря на все принципы, волнение по поводу его нынешнего статуса только возрастает. От мыслей, что «он не может ничего исправить, и из этих попыток ничего не выйдет» никак не отделаться, поэтому в измотанной головёшке спорят двое — ангел и демон. И это касается не только пения. С Джисоном все как-то проще — Чонин знает его как облупленного, может в некотором смысле предугадать реакцию на то или иное переживание и тревогу. И так понятно, какой исход ожидать. Здесь же — полная неизвестность. Да, он знает Сынмина примерно столько же, но они почти перестали здороваться в этом году. Каждый из них сейчас у разбитого корыта. Мысли в голове прокручиваются вместе с ключом в замочной скважине. Дома пока никого. Вокруг тишина — здесь действительно никого, но в такой обстановке он быстрее уснет, чем дорешает задачки. Мысли возвращаются бумерангом; когда-нибудь Чонин точно перестанет думать о каждой мелочи. Если говорить о фестивале, как о возможности найти в себе силы пережить это лето благодаря клавишам и вокалу, а ещё, как об отчаянной попытке броситься в огонь, просто потому что «а если все-таки прокатит» — то это звучит ещё самоотверженнее, чем раньше. Пора, наверное, и себе дать шанс? Если же Чонин продолжит игнорировать своё сердце, больше такого случая не подвернётся. Уже в субботу фестиваль. Он не может узнать, что будет на этой «недо-репетиции», если будет просто сидеть у себя в комнате и бесцельно втыкать в потолок, в котором скоро уже образуются дырки. Он слишком много бегает от своих проблем. Джисон помогает с этим, хотя сам, по правде говоря, не сильно горит желанием смотреть своим страхам в лицо. Жизнь и без того тяжёлая и полна всякого дерьма, так почему же ребятам нужно выживать, а не жить? Сынмин так ничего и не пишет. На сердце мигом становится легче — мало ли, забыл? И, может быть, Чонин позанимается самостоятельно? Один? Почему-то очень хочется верить в это — увидеть пустой кабинет, только своё отражение в панели, и пустой стул у синтезатора. Возможно, сыграть что-то для себя. Возможно, для фестиваля. Но, поднявшись по лестнице, а точнее вскарабкавшись, так как на минувших выходных собственное тело от издевательств уберечь не удалось, внимание устремляется на силуэт; совсем знакомый, встревоженный, немного взлохмаченный. Сынмин пришёл. Он снуёт туда-сюда, напевая что-то себе под нос. На улице пасмурно, поэтому включён верхний свет. Прежде чем заявиться в кабинет, мысли у Чонина уползают в воскресный день, чтобы хоть немножечко подсобраться: с утра у него была капельница, днём отец потребовал объяснений по поводу экзаменационных баллов, а вечером после семейного ужина пришлось воспользоваться старой схемой. Врач точно не будет в восторге. Ноги почти ведут к лестнице, и Чонин готов сдаться, снова облачиться в приевшийся плащ труса, и открывает дверь. — О, ты пришёл. Спасибо. Сынмин тут же перестаёт наворачивать круги по помещению, и поправляет волосы под наушниками. За его чёлкой почти не видно глаз. Сохранять спокойствие сейчас безумно тяжело. А если его будут ругать? Если все подстроено? Если Сынмина снова подговорили? Заставили? Чонин принимает из рук в руки листок. — У меня уже есть листок Минхо. — Давай забудем про Минхо, — отрезает Сынмин. — Если что-то пойдёт не так, мы все поправим. Это же не экзамен. Распечатка, где нет ни одной пометки пастой, рассматривается с надеждой. — Всё нормально. Давай немного разомнемся и потренируем дыхание. Подготовка и разогрев начинаются в полной тишине. Чонин помнит что-то из техник, поэтому старается привлекать как можно меньше внимания. Вдох. И выдох. Снова вдох. Размять плечи. Выдохи с шипящими. Самые базовые и простые упражнения. И теория, выученная уже давным-давно, лезет в голову сама собой. Чонин бы и не вспомнил, как разминаться, не помоги ему в первое занятие фактически за семестр Сынмин. Он вспомнил абсолютно все. Хватило трех секунд, чтобы в голове снова что-то щёлкнуло. — Давай попробуем спеть бридж. Вы же на нём остановились? — Да. — Настройся на ноту «ля», как камертон. Заранее включённый синтезатор издает мелодичный звук. Чонин повторяет за ним. — Отлично. Давай вместе. Первая строчка зажатая — Чонин недостаточно разогрелся. Голос Сынмина отлично дополняет клавишный аккомпанемент, и мысли в том числе об этом все равно сбивают с толку. Он отвлекается. — Расслабь плечи. Чонин как по команде старается их расслабить. В голове возникает образ надзирателя Минхо. Строчка пропевается ещё раз. — Ты снова напрягаешься. Присядь. Он закрывает глаза, чтобы не видеть кабинета, и старается пропеть аккорд — каждый звук один за другим. Раньше это помогало прийти в себя, особенно перед зачетами. Голова наклоняется вправо и затем влево, чтобы потянуть мышцы шеи. — Нужно наоборот напрягать живот. Ну, ты понял. Чтобы звук не проседал, нужно тренировать брюшные мышцы. А ты плечи напрягаешь. Говорил же уже… — Я в курсе. Не напоминай. Чонин кладёт ладонь на грудь и пропевает две строчки сам. Сердце колотится, и это он чувствует больше, чем вибрацию голоса. До конца строчек он старается быть максимально сконцентрированным — слушать аккорды, напрягать правильные мышцы и чувствовать свой голос. Такая бешеная концентрация внимания приводит к головной боли. Закончив играть один и тот же отрывок, Сынмин садится спиной к синтезатору. Всё это время он играл и пел стоя. — Не знаю, что там он на тебя ворчит… Есть, конечно, над чем работать, но получается очень хорошо. — Да все равно не очень-то и хорошо. Вряд-ли это то, что от меня требуется. — Эй… Попробуй спеть бридж один. Всё должно получиться. После этих слов от тревоги удары сердца ощущаются уже где-то под черепушкой. У Чонина дрожит голос даже несмотря на то, что Сынмин подбадривает и хвалит каждый шаг. Выходит недурно, но всё равно недостаточно хорошо — разум продолжает твердить это. Вряд-ли он споёт что-то путное, уже год посещая занятия как попало. Нужно работать каждый день, чтобы достичь чего-то стоящего. Под конец настрой становится совсем никаким — силы на исходе. Чонин отворачивается и часто переводит дух, сидя на диване за панелью. Это все не хуже кросс фита, кардио, или ещё какой-нибудь комплексной тренировки. Всё замолкает. Аккорды не звучат, никто не поёт, и до ушей доносятся только далёкие звуки из-за пределов школы. Эта тишина сейчас очень давит на виски, и вместе с тем навевает какую-то сонливость. Сынмин подсаживается рядом, и Чонин снова ощущает себя пойманным. Его веки прикрыты, но их вынуждает разлепиться звук от слов рядом. Этому сейчас невозможно противостоять, например, кинуть колкую фразу или вовсе уйти. Он не может сделать ничего после пения. Устал. — Ответь, пожалуйста… Сынмин подходит к основной мысли осторожно. Находится на дистанции, приручает. — Ты меня боишься? За окном проплывает грязно-серая вата хмурых облаков, такая же серая путаница в голове. Нужно дать ответ, а Чонин, видимо, оставил весь свой голос в кабинете. — Не боюсь. Он берёт силы в кулак и поднимается с места, чтобы замять тему и пройти мимо. Воздух похож на жвачку — руки и ноги шевелятся с трудом. Сынмин преграждает ему путь; беспокоится и нервничает, без конца отрывая кожицу вокруг ногтя на большом пальце. Сбежать не получится. — Чонин… ты меня избегаешь, и… «Открыл Америку, во дает…» Чонин поднимает взгляд и застывает на месте от того, что их глаза встречаются. Он правда устал сегодня. Нет сил на бессмысленные пререкания. — Это не совсем моё дело, но я правда не понимаю, почему. Выдать всё, как на духу? Соврать? Что нужно делать в такой ситуации? На элективах по точным наукам подобного точно не рассказывали, а учебники по обществознанию и психологии остались далеко в шкафу. Вдох. — Потому что ты не держишь обещаний. Выдох. Молчание. У Сынмина сложены руки на груди. Его плечи опускаются вместе с уголками губ; на лице нет напряжённости и он явно не хочет выяснять отношения, особенно в коридоре, а Чонин не может так долго смотреть ему в глаза. Они возвращаются в кабинет. — Я подготовлю тебя к фестивалю. Вот моё обещание. Чонин ничего не отвечает. Он следит за двухцветной чёлкой и пытается запомнить эти слова, вцепиться в каждую букву, чтобы потом не забыть, кто и что в очередной раз ему пообещал. И предъявить, когда это обещание снова нарушится. — Давай споём ещё раз, и закончим. Ты устал. Я знаю. Сынмин сегодня ведёт себя тише воды ниже травы, и это в каком-то роде удивляет. Но все же, вряд-ли бы он согласился на такое, повесив на Чонина три тонны нот и все техники вокала разом. Репетиция не вызвала никакой радости, что вполне логично. Этой радости он не испытывал ни занимаясь с Минхо, ни с командой за все те жалкие пару раз, которые он всё же соизволил объявиться в этом учебном году, и снова свалить в закат к своим проблемам. Было знакомым ощущение, что прилипло к душе на все эти часы — примерно то же, когда Минхо его впервые за долгое время похвалил; когда одна из гитар была утащена Сынмином во время заучивания куплета перед бриджем. Пока они стоят на остановке, в небе кричит ласточка. Закат сменился пурпурным цветом, фонарь над козырьком начинает светиться ярко-жёлтым. Подошвы кроссовок прирастают к влажному асфальту. Чонин думает о том, что осталось четыре дня до каникул. Голос Сынмина звучит жутко непривычно всего в десяти сантиметрах от: — Приходи завтра тоже. И не слушай Минхо. Ласточка очередным своим криком привлекает внимание к небу. У Сынмина шуршит ветровка. — Окей. Перед тем, как разойтись, а точнее, пока Чонин не залез в свой старенький троллейбус, Сынмин протягивает ему мизинец. Чтобы сообразить, что нужно сделать, проходит пара секунд, и ребята дают друг другу клятву на мизинцах. Двери троллейбуса закрываются, колеса начинают крутиться, и в мыслях всплывает одно-единственное: теперь ответственность за подготовку к фестивалю точно полностью на Сынмине.