Проект "Бетельгейзе"

      Дом доктора Морны располагался к северо-востоку от центра Хоукинса, и скрывался за небольшой лесной чащей, которая странным и неуместным куском выросла там, где быть её не должно было. Шторы жилища всегда были задёрнуты, чтобы скрываться от посторонних глаз случайных зевак, которых, к слову, в районе том было не так и много. По своей природе она была закоренелой отшельницей, которую когда-то ставили наравне с домоседом Хоппером в своей лесной лачуге. За порядком много лет такой изоляции Морна заработала неоднозначную репутацию, которой гордиться хоть и не приходилось, но зато та спасала женщину от неудобных ей встреч и пустых разговоров, которые выносить было сущим мучением.       О её прошлом и том, как она стала тем, кем стала, никто доподлинно не знал и спрашивать не брался, потому что понимал, что Морна и не ответит, а сам вопрос и попытку влезть на территорию сочтёт грубым нарушением всяких норм и порядков личностного общения. Поэтому доктор Морна считалась константой и устоявшимся фактом, который подвергать сомнению никак нельзя было.       Хоппер, при всей своей когда-то замкнутости, к ней сразу же проникся. Принял её, как родную; как кого-то, кого знал очень и очень давно. Она поначалу упорно противилась такой дружбе, потому что в неформальных отношениях не видела никакого для человека смысла, но потом сдалась и ни разу о таком решении пожалеть не успела. Разве что до момента, когда Джим пришёл к ней с просьбой взять Джейн на терапию, чтобы избавить девочку от кошмарных снов. Женщина до последнего отказывалась, упираясь в тысячу разных причин, но в глубине где-то понимала, что Джим, со всей своей недоверчивостью и ужасным отношением к людям в белых халатах и приставкой «доктор», пришёл именно к ней, доверив самое важное для него в жизни. Это что-то, да значило. Это подкупало. Кажется, иногда принцип — это лишь вопрос цены.       Дом Морны был обустроен совсем просто, но с присущим ей только вкусом. Она любила вещи, которые не нагружали лишней информацией, потому что такой информации за день ей хватало вполне. Любила чистоту и педантичный порядок во всём. Не могла уснуть, если знала, что в кабинете на втором этаже ручка на столе лежит не параллельно блокноту, а чуть искривлённо, а поэтому непременно вставала посреди ночи и шлёпала босыми ногами по пути в кабинет, чтобы либо поправить ручку, либо удостовериться, что она лежит именно в таком положении, в каком требует этого её больное сознание. А ещё, кажется, Морна была совсем одинока.       Каждый вечер, приходя с работы, она снимала с себя свой классический костюм, который сросся с её образом в глазах людей настолько, что надень она что-нибудь другое — никто не узнал бы. Затем какое-то время уделяла работе в кабинете, покачиваясь в кресле за чтением книги или же изучением записей в блокноте, если к следующему сеансу от неё требовался анализ и оценка ситуации. И только лишь после этого позволяла себе спускаться вниз, усаживаясь на диван, и включала телевизор, щёлкая каналы. Если ничего интересного не цепляло глаз, то в руки снова попадала книжка, которая лежала на журнальном столике рядом как раз для такой ситуации.       В самый первый раз, январским зимним днём одной тысячи девятьсот семьдесят девятого, когда Морна попала в лабораторию, она была на десяток лет моложе, совсем без опыта, но с подавляющим желанием изучать человеческую голову и помогать людям справляться с тем, что эту самую голову заставляет болеть. Тогда на пороге ещё желанного места работы её встретил доктор Сэм Оуэнс, невысокий мужчина средних лет и к тому моменту уже округлой формы, предложив интерн-программу по психокинетике. В ней, по его утверждению, она получила бы возможность работать с одним из величайших докторов этой области, а ещё увидеть такие способности в деле. По словам Оуэнса, под белыми коридорами творилась самая настоящая история, которая откроет возможность достигнуть вершин не только в психокинетике, но и в покорении тех, кто такими возможностями обладает. Не сразу осознав губительность своего решения тогда, Морна подписала бумаги, согласившись провести год в стенах лаборатории. Программа оказалась не тем, что она ожидала.       Следующим, кто встретил её, был доктор Мартин Бреннер: высокий мужчина с тёмными раскидистыми волосами и возраста, схожего Оуэнсу. Он поведал будущей коллеге на поприще о том, что изучает и какие активности подготовил для неё, чтобы ввести в курс дела и помочь продвинуться в знаниях, ведь даже тогда уже увидел в ней потенциал, который собирался использовать в своих целях. Бреннер не рассказывал много, зачастую скрывая детали того, над чем конкретно работает, но тем не менее старался отвечать на все вопросы касательно профессии. Он замечал её прогресс и рвение к изучению, а поэтому быстро проникся, хоть и был всегда уверен, что не располагает подобными качествами.       — Знаешь, когда я был в твоём возрасте, я думал абсолютно так же, — говорил он, сидя на стуле в одном из кабинетов.       Рядом с рабочим местом стояла небольшая платформа, на которой лежала роторная машинка с иглой и чернилами в ней, а другие пару флаконов стояли поодаль.       — Я беру эти мысли из книг, доктор Бреннер. На свои пока не хватает знаний и опыта.       — Придёт время и от своих мыслей будет голова ломиться, — улыбнулся он, надевая перчатки.       Потом покрутил в руке машинку, осматривая корпус, и аккуратно, почти беззвучно, положил её обратно на платформу. Следом за этим в кабинет вошёл юноша, ростом чуть ниже Бреннера, и предельно молодым лицом. Тёмные волосы спадали на лоб, и он едва заметно окинул взглядом Морну, кивнув Бреннеру.       — Приведи сюда Джейн, — сказал доктор своим спокойным голосом, не переводя взгляд на парня, который тут же покинул кабинет, услышав приказ доктора. — Я должен тебя кое с кем познакомить сегодня, Морна. Если ты так заинтересована в работе с человеческой головой и мыслями, что в ней заключены, тебе стоит познакомиться с человеком, кому в этом нет равных. Она работает с людскими воспоминаниями, помогая понять природу самого себя, и иногда даже побороть страхи, которые не сразу заметны. Но это должно остаться нашим секретом, хорошо? Люди в белых халатах не делятся секретами и не раскрывают тайны, — после сказанного он лишь едва улыбнулся и выпрямил спину, взяв в руки машинку. — А сейчас прошу простить, меня ждёт работа. Можешь заняться архивами, пока я занят здесь.       Морна всегда знала, что правительственная программа, которой был занят Бреннер, далеко не самая прозрачная. Не строила себе лишних ожиданий, ведь делала это исключительно для опыта и другими вариантами не располагала, но под обычными на вид коридорами лаборатории, которая вскоре начала казаться ей совсем родной, творилась не история, а ужасающие эксперименты, и люди, запертые там, никогда не видели дневного света. О более подробных деталях при подписании контракта Оуэнс умолчал, поэтому открытие тайны стальных коридоров навсегда изменило отношение Морны к лабораториям и людям в белых халатах.       Рано утром оного дня женщина уже неторопливо шла по улице, держа в руке бутылку воды и холодный бутерброд из супермаркета, а в другой тащила блокнот, с которым привыкла ходить даже в магазин. Немного щурила глаза от во всю светившего солнца, а затем прикрывалась вышеупомянутым блокнотом и вскидывала бровью.       — Морна? — послышалось позади неё, что заставило сразу же нахмуриться и оглянуться, после чего она закатила глаза и продолжила идти.       — Спешу, — сухо ответила женщина, не сбавляя скорость.       — Морна, остановись хоть на секунду, я же прошу.       — Я не настроена на разговор этим утром, Хоппер. Ко всему прочему уменьшение количества вафель, съеденных на завтрак, поможет в следующий раз догнать меня без отдышки.       — Я не займу много времени. Остановись на одну лишь неформальную беседу.       — Ты знаешь, как не люблю я неформальные беседы, Хоппер, — ответила Морна, наконец остановившись, и вскинула брови.       — А ты знаешь, как плох я в формальных.       Шериф остановился перед женщиной, пытаясь отдышаться и восстановить дыхание, а поэтому руками уперся в колени и немного зажмурился, громко дыша.       — Как там Джейн? — спросил он после небольшой паузы.       — Откуда мне знать? Ты проводишь с ней куда больше времени, а я встречаюсь лишь на сеансах. Ты прекрасно осведомлён, что я не раскрываю данных о клиентах. Чего сам у неё не спросишь?       — Джойс научила не переступать личные границы, — пробурчал Хоппер, почёсывая затылок. — Не хочу их нарушить своими расспросами.       — И не нарушишь, если не знаешь, где эти границы начинаются, а ты, вероятно, абсолютно не в курсе. Проявлять интерес к психическому состоянию своего ребёнка естественно и я бы на твоём месте не затягивала. Ты поймёшь, если наступишь на её личные границы, поверь.       — Что, если она не захочет рассказывать?       — Я говорила это Джейн, а сейчас скажу и тебе. Не стоит бояться отказов. Право на ответ девочка оставит за собой. Твоё дело — спросить. А коль не захочет отвечать — не лезть. Вот это уже про границы. Вся дальнейшая информация платная, пробная версия сеанса окончена. Ещё вопросы имеются?       — Куда ты так торопишься? — нахмурился Джим.       Морна подошла к машине, открыв дверь с водительской стороны, и бросила бутерброд с водой на соседнее кресло.       — Благодаря стараниям и пылким речам Джейн Хоппер я еду в самое прогнившее и безжизненное место во всей Индиане, чтобы встретиться с одним из мерзавцев, работающих там, — выпалила Морна, усевшись в машину, и хлопнула дверью, выехав с парковки перед супермаркетом.       — Тогда, полагаю, привет Оуэнсу, — еле слышно проговорил Хоппер, усмехнувшись.

***

      После закрытия лаборатории усердными стараниями Нэнси Уилер и Джонатана Байерса, учреждение было перенесено в ближайший к Хоукинсу город — Саутпорт. Совсем крохотный городок, который был лишь запасным вариантом, стал вдруг эпицентром принятия решений, и новым местом работы Оуэнса, дослужившегося до главного председателя министерства энергетики США.       Для расположения лабораторий всегда выбирались невзрачные и тихие города с большим лесным составляющим, чтобы население не превышало двадцати тысяч лиц. Это позволяло повысить безопасность обеих сторон.       А ещё в этом самом здании Морна начинала свой путь, и всё тот же доктор был первым, кого она встречала каждый раз, когда приближалась к массивным дверям.       К обеду машина женщины остановилась на парковке перед лабораторией, но сама Морна не спешила выходить, отсиживаясь внутри. Пальцы стучали по рулю, а зубы нещадно впивались в мягкие губы, с особым пристрастием срывая высохшую кожу. Сердце забилось ещё сильнее, когда на ступенях здания появился седовласый мужчина в белом халате. Он спустился на нижнюю ступеньку, держа руки в карманах, а потом широко развёл ими, приветствуя. В каждом движении сплошная ложь, и Морна, кажется, никогда не сунула бы нос к порогу этой бездушной организации, как когда-то зареклась, но принципы всё же дело цены.       Морна вышла из машины, не одарив приветствующего её мужчину взаимным радушием, и хлопнула дверью, начав движение навстречу.       — Весьма спонтанный визит, Морна. Я сначала даже не поверил, что это ты, но решил удостовериться, и посмотрите только, — сказал Оуэнс, легко улыбаясь.       — Я по делу. Давай обойдёмся без холуйства. Не стоит утруждать себя неуместной учтивостью.       — Всё так же остра и груба. Что ж, на большее надеяться и не приходится. Прошу, — чуть приклонился доктор, указывая ладонью на дверь. — Продолжим обмен любезностями в более уединённом месте.       Кабинет Оуэнса был размеров, скажем, весьма внушительных. Посередине стоял огромный стол с закруглёнными углами, а на нём располагались различные приблуды в виде ручек, карточек, фигурок странной формы и документов, что призвано было буквально кричать о статусе их владельца. Прямо при входе по левой стороне небольшой шкаф, на котором стоят рамки с фотографиями, и прочие вещи, которые показывают заслуги уважаемого доктора, а в дальнем углу стоят горшки с растениями и продолговатый диван с парочкой кресел.       — Всё над тем же трудишься? — спросила Морна, разглядывая фотографии.       — Сейчас уже не так часто. По правде говоря, новая должность дарит невероятную усладу, но организаторские дела не дают полностью окунуться в научные мои глубины. Завидую тебе в этом, — усмехнулся мужчина.       — А его проекты?       — Его? — поменялся в лице Оуэнс, косо взглянув на женщину.       — Последствия его проектов зачистил уже или продолжаешь корпеть над жестокими экспериментами под стальным полом? — Морна опустила глаза вниз, глубоко вздохнув, и снова посмотрела на доктора. — Это того стоило?       — То был твой выбор, Морна. Уйти и не остаться было твоим выбором и не следует тебе меня во всём винить.       — Ты сделал выбор первым. Солгал об экспериментах и о том, что там происходит.       — Это не в моём праве было, — серьёзно заявил мужчина, чуть повысив тон. — Я не имел права рассказывать о том, чем занимался Бреннер, потому что это не мой эксперимент. Не дело всей моей жизни и не мне его рушить. Секреты Мартина — только его секреты и никого другого, и ему нести это бремя. То, что ты тогда увидела, не было моим решением. Он сам доверился тебе и решил посвятить в проект. Интерн-программа не включала в себя участие в действующих экспериментах. Она была направлена только на получение знаний и практику в комнатах депривации, а все испытуемые были исключительно добровольцами.       — И где теперь эти добровольцы?       Оуэнс замолчал, рвано дыша, и протёр платком успевший вспотеть лоб.       — Где Терри? — продолжила женщина. — Может спросим её о том, какие впечатления остались у неё от проекта? Ах, полагаю, она уже ничего не расскажет, ведь вы, благочестивые доктора науки, лишили её разума и заставили принять немой обет на всю оставшуюся жизнь. А дали ли право выбора? — спросила Морна, усмехнувшись, и оглядела доктора, в отвращении скривившись. — Сомневаюсь. Потом подвергли пыткам её ребёнка. Жестокость из поколения в поколение без права на жизнь. Очевидно, что ты не разгребаешь последствия экспериментов Бреннера, ведь их теперь разгребаю я, и второй год подряд это дитя сидит в моём кресле и молит о помощи, потому что не может спать и трясётся от каждого шороха. И ты говоришь, что это был мой выбор — не остаться. Моим выбором было не стать соучастником этого преступления против человечности и этичности.       Оуэнс кивнул и развёл руками, хлопнув ладонями по ногам.       — Значит, ты была не готова стать одной из нас. Не оправдываю поступки — мы много ошибок допустили. Я признаю, довольна? Но это наше бремя и я согласился нести его всю свою жизнь, а Терри не стоило лезть на рожон и являться сюда с пистолетом в руках. Терри была неадекватна и собиралась совершить нападение, а ответ на такое будет соответствующий. Я не думаю, что на месте Терри ты бы вломилась в защищённую до зубов лабораторию с кучей охраны, покручивая в руках пистолетом.       — Ты прав, — кивнула Морна. — На месте Терри я бы не расхаживала с пистолетом в руках, а непременно воспользовалась бы им, прострелив Бреннеру голову. Но на месте Терри была она сама, а поэтому о возможных исходах не будем рассуждать. Я здесь за другим.       — Я весь в внимании, — выпалил Оуэнс, присев в кресло во главе стола.       — Мне нужны все документы, касающиеся Джейн и её детства. Всё от начала и вплоть до окончания проекта.       — Я уже предоставил тебе все необходимые документы для работы с Джейн. В архивах осталось только то, что ты знаешь, или совсем старые файлы с информацией, актуальность которой давно истекла. Не вижу смысла.       — Мне нужна вся информация, включая неактуальную, если я хочу добиться чего-то и помочь Джейн, в помощь которой втянул меня ты. Теперь, кажется, не в твоём праве отказывать в предоставлении документов, которые мне нужны, ведь в этом случае я не смогу помочь девочке и сеансы придётся завершить. Будет весьма досадно, — Морна покачала головой и состроила гримасу.       — Ты не поступишь так с Джимом.       — Но с тобой, безусловно, поступлю. Что скажет Хоппер, когда узнает, что многоуважаемый заместитель чего-то бесполезного и их верный помощник доктор Оуэнс, в действительности лишь позорный палач и вестник смерти, который покрывает жестокие эксперименты под стальным полом лаборатории? — женщина вскинула бровью, упёршись руками в стол, и уголок губ потянулся вверх. — Думается мне, он будет весьма удручён тем фактом, что ты отсиживаешься в тёплом кабинете, где тебя никто не достанет, пока в Хоукинсе каждый год погибают десятки ни в чём неповинных людей по вине такого же палача Бреннера, а помощь в удочерении вряд ли скрасит твою учесть. Повторю запрос: мне нужны все документы касательно номера одиннадцать до и после программы «МК Ультра».       Пару мгновений Оуэнс помолчал, раздражённо покусывая губу внутри, а затем выдохнул и протянул женщине ламинированную карточку со своим именем и фотографией.       — До программы у нас есть только папка с личной информацией, а с начала программы в восьмидесятом всего парочка файлов и они размещены в девятом ряду на стеллаже девяносто три. Третья папка справа от края с пометкой «Номер одиннадцать: Джейн Айвз».       Морна аккуратно взяла бейдж из рук доктора и приподняла брови, натянув гордую ухмылку.       — Благодарю за сотрудничество, доктор Оуэнс.

***

      По плиточному полу в торговом центре Хоукинса торопливо шла девочка, витиевато уворачиваясь от идущих навстречу прохожих. Одной рукой она держала скейтборд с тремя колёсами, а в другой — четвёртое колесо, на котором развевалась клейкая лента. Девочка обошла фонтан, свернув направо, и остановилась у стеклянных дверей кафе, сделав глубокий вдох.       Сколько бы Стив не просил и не предлагал Макс обращаться к нему за помощью без всяких на то стеснений и стыда, она не могла. Не имела привычки, ведь обычно обращения за помощью к старшему брату отпечатывались на ней лёгкими синяками и мокрыми от слёз глазами, которые путали ресницы. Она молчала и никому не имела обыкновения рассказывать, но все и так, кажется, знали. Да и она знала, что едва ли хороша в маскировке.       Дастин донельзя уверен был, что это лишь гордость в ней играет: не даёт показаться слабой и ищущей поддержку, потому что безумная Макс на то и безумная, что помощи не ищет. А на самом же деле в ней играл страх. Страх перед более сильным соперником, который и мокрого места от неё не оставит в случае чего. Макс даже не позволяла себе думать, что Стив едва ли её соперник, и что едва ли может позволить себе поднять руку на девочку, если его не устроит её тон или то, с кем, как говорил Билли, якшается Мэйфилд в свободное время. А Стив был терпелив. Терпелив настолько, что на любую колкость или раздражённое рычание рыжего котёнка, тот лишь легко улыбался и безотрывно смотрел в глаза, стараясь вызвать хоть грамм доверия. И иногда у него выходило. Она верила.       Макс наконец сделала шаг в заведение, остановившись в проходе, и слегка нахмурилась. За стойкой — никого, а где-то отдалённо раздаётся непонятное шуршание, и источник такого звука не заставляет себя долго ждать. Из-за стойки показывается женская голова, что-то с усердием пытающаяся достать из звонкого пакета. Затем она оборачивается и немного пугается при виде девчонки, но после прикладывает ладонь к груди и выдыхает.       — Напугала ты меня порядком, — говорит Слоан, принявшись снова открывать пакет.       — Что ты делаешь? — настороженно спрашивает Макс, крутя в руке колесо.       — Пытаюсь достать вафельные парусники из пакета, а он не открывается. Для чего здесь нарисованы линии, если эту бандуру не открыть никак.       — Отчего Стива не попросишь?       — Стив на обеде, а ещё я, кажется, слишком горда, чтобы просить помощи в открытии этого дурного пакета, чтоб ему пусто стало, — буркнула Слоан, наконец разорвав шов упаковки, и самодовольно хмыкнула.       Это заставило Макс впервые искренне улыбнуться за последние несколько месяцев, а поэтому девочка сделала пару шагов вперёд, подойдя теперь ближе к стойке.       — А где Робин?       — Занимается исполнением своей мечты. А я ношу дурацкую шапку вместо неё. Вот забава, да?       — Не то слово, — кивнула девочка, осматривая новую знакомую. — Ты, значит, Слоан? На бейджике написано.       — Так и есть. А у тебя вот бейджика нет, и мне до сих пор неизвестно твоё имя.       — Макс. Я к Стиву пришла. Вот, видишь ли, — рука протянула Слоан сломанное колесо и ленту скотча.       — Думается мне, что липкая лента совсем неважный способ приклеить колесо. У тебя явно там болта не хватает. Хотя мои познания в устройстве этих штук вряд ли можно назвать экспертным, поэтому слишком важничать не буду.       Двери позади Слоан распахнулись, и Стив вошёл в помещение, вскинув бровями.       — Макс, — сказал он, одарив девочку улыбкой. — Не ожидал увидеть тебя здесь. Где остальные оболтусы?       — Дастин с Уиллом над прибором зависли. Лукас на тренировке, а Майк с Эл весь день в библиотеке. Я собиралась к ним присоединиться, но вот, — она хлопнула ладонью по стойке, обратив внимание Стива на колесо, и тот в удивлении поднял его, покрутив в руке.       — А остальное где?       — Вот оно, — приподняла Макс доску с тремя колёсами.       — У тебя болт отлетел с подвески. Колесо само собой держаться и не будет. А это что ещё такое? — спросил Стив, протянув в руке скотч, намотанный на колесо.       — А что мне оставалось делать? — нахмурилась Макс.       Девчонка шмыгнула носом и отвела от Стива взгляд, потупив его на плитку на полу. Такое выражение эмоций всегда провоцировало Стива на улыбку и лёгкую усмешку, но он упорно держался, чтобы сохранить лицо перед Макс и не нарушить сосредоточенный образ.       — Принести мне, как я и просил. Я тебе ещё в прошлый раз сказал, что болт непрочно закручен, а теперь он у тебя вообще отлетел и потерялся. Я смогу сделать это завтра. Давай сюда доску, — парень взял в руку скейтборд, от тяжести которого на предплечье выступили вены, и положил её за стойкой.       Макс вскоре покинула заведение, поблагодарив Стива за согласие помочь, а страха перед парнем стало теперь чуточку, кажется, меньше. Харрингтон ещё несколько раз покрутил колесо в руке, осматривая, а потом сорвал оставшийся на корпусе скотч, протерев пальцем по клеевому следу.       — Твоя сестра? — спросила Слоан, опершись спиной о стойку.       — Нет, что ты, — выпал из мыслей Стив. — Так, знакомая одного моего хорошего друга.       До определённого момента в своей жизни он не обращал на неё никакого внимания. Кому сдалась сестра Харгроува, от которого у Стива кровь в венах закипала и болела голова? Впервые узнал о ней от Дастина, когда тот до беспамятства влюбился в рыжеволосую девчонку и ощутил на своей шкуре отсутствие взаимности. Стива и тогда она не шибко волновала, и спустя год после этого, ведь в компании Хоукинских исследователей неприятностей он был куда лучше знаком с Хендерсоном и более ни о ком не планировал беспокоиться с таким же трепетом, но ночь в торговом центре восемьдесят пятого оставила след в каждом, добавив Стиву парочку пустых мест в сердце, одно их которых Макс с таким удобством заняла.       — Её брат погиб в том пожаре, — сказал Стив после небольшой паузы. — В этом торговом центре год назад. Билли был противоречивым человеком. До сих пор не могу сказать и одного хорошего слова о нём, ведь, по правде говоря, он был настоящим садистом. И с Макс обращался так же. Дастин как-то рассказывал, что девчонка с синяками приходит и ссадинами, глаза мокрые, да я и сам порой замечал, но какое моё право вмешиваться было? Я и не вмешивался. А он погиб, и она замкнулась вдруг. Вот так неожиданно. Надо же, ведь он её жизнь в сущий кошмар превращал день ото дня, Слоан, и не только её, а Макс не просто скучает, но и винит себя даже в какой-то степени за произошедшее. Понимаю, чувство вполне стандартное, но по таким, как мне кажется, не скучают. Помнят, но не скучают, — парень опустил глаза на колесо, которое до сих пор вертел в руке, и кивнул головой. — Ей с большим трудом даются походы сюда, а поэтому я и удивился, что она пришла. Со смерти Билли я стараюсь всячески помочь ей почувствовать себя в порядке. Не хочу, чтобы она думала, будто бы то, что происходило между ней и Билли, является примером здоровых отношений между братом и сестрой, да и вообще людьми, в целом. Пожинаю плоды, — усмехнулся Харрингтон, приподняв колесо в руке.       Теперь Слоан впервые увидела в этом добродушном парне и нотку грусти. Она была совсем маленькой и еле заметной, но имела большое влияние на то, как светится его улыбка и с каким блеском переливаются глаза. В такие моменты этот блеск начинал гаснуть, становясь матовым, а Стив замолкал и погружался в раздумья, покручивая в руке первое, что попадалось.       За свой длинный путь Слоан повстречала много людей и у каждого манера выражения эмоций была донельзя интересная, а у парня в кафе-мороженом в центре Хоукинса эта манера имела совсем другой оттенок. Стив чувствовал себя достаточно комфортно и свободно в присутствии незнакомого ему человека, а ещё проявлял небывалую доброжелательность к окружающим его людям, которые боролись с чем-то поистине тяжёлым внутри себя. А с чем же борется сам Стив? Какие мысли в его голове будоражат сознание глубокой ночью, не дав сомкнуть глаз, и о чём он думает, когда говорит о прошлых событиях в городе? Какой след на нём они оставили и оставили ли?       Безусловно. Он — мягкий человек, и любая травма отпечатается на нём весьма отчётливо, оставив след, но как он так умело скрывает эти следы? А скрывает ли? Как умещается в нём столько сочувствия и желания принимать участие в жизни других? И что стоит говорить Слоан, когда глаза парня наполняются этой матовой грустью?       Слоан взяла картонную продолговатую коробку с ванильным мороженым и тремя парусниками из вафель, придвинув к парню, отчего один из парусников отвалился и беззвучно припал на подушку из пломбира. Стив засмеялся, поправив вафлю в нужное положение, и повернулся к девушке, широко улыбнувшись.       — Так держать, юнга.

***

      Морна тем временем двигалась по стальному коридору, парочка ламп на потолке которого совсем не горели и создавали темные пятна, расползающиеся по стенам. Коридоры лаборатории были продолговатые и прохладные, а с приближением к архиву звуков становилось всё меньше, пока у дверей в помещение с папками звуки совсем не исчезали, погружая каждого входящего в умертвляющую тишь. Морна приложила пропуск к небольшому экрану и толкнула дверь, пройдя внутрь.       Архивы Саутпорта насчитывали десятки тысяч файлов о каждом проекте и каждом эксперименте, имеющим место в лаборатории. После закрытия организации в Хоукинсе документов стало ещё больше, и способы хранения пришлось изрядно поменять, добавив парочку новых пространств.       Ты никогда не найдёшь здесь и один листок необходимой информации, если не знаешь, где искать и в каком порядке они располагаются, но Морна и не представляла, что ищет. Байка со старыми документами Джейн была лишь завесой для возможности поиска документов о Талии. Возможно, следовало поискать в папках с пометкой «МК Ультра», ведь именно это было проектом Бреннера, и Морна, не раздумывая, двинулась к восемьдесят седьмому стеллажу, где хранятся данные восьмидесятых годов, которые её интересуют.       Женщина настигла нужный шкаф и прошлась по содержимому папок, но ни слова о Талии. Более того, на стеллаже с участниками проекта первая папка начиналась с шестого номера, что заставило её задуматься о версии Джейн.       Что, если у Бреннера действительно был другой эксперимент, который он и Оуэнс так упорно скрывают? Если бы так было, то Морна непременно стала бы его свидетелем, когда проходила стажировку в этой лаборатории в семьдесят девятом, но она видела только участников проекта, указанного в архивах перед ней. Даже если другой эксперимент и существовал, то найти его будет невозможно, потому что о названии нет ни малейшей информации.       Женщина опустила глаза вниз, читая строки о номере шесть, и внимание вдруг привлёк год. Начало проекта «МК Ультра» датируется от восьмидесятого, как и сказал Оуэнс, но Морна проходила стажировку в семьдесят девятом и тогда уже побывала на показательной терапии с участником. Если проект Джейн начался только в восьмидесятом, то что Морна видела в семьдесят девятом? Свидетелем чего она стала тогда, когда навсегда поменяла отношение к лабораториям и впитала отвращение к людям в белых халатах и Бреннеру в частности?       Во всех папках ни слова о человеке, с которым Бреннер познакомил её в один из дней стажировки. Морна захлопнула папку и ринулась к стеллажам семьдесят девятого, а затем и семьдесят восьмого, доставая каждую папку по очереди, но ни одна не цепляла глаз, как должна была. Но в один момент рука замерла над очередной папкой, которая цветом была чуть темнее других: бумага сероватая и плотная, будто картон. Морна аккуратно достала папку, раскрыв её, и первое увиденное имя на главной странице щёлкнуло её по носу — «Номер три: Талия».       — Это оно.       Случайная оговорка Оуэнса стоила ему главного скелета в шкафу.

***

      — Суп или картошка? — спросил Хоппер, держа в руках контейнеры с готовой едой.       — Может лучше приготовим сами? — скривилась Джейн. — Миссис Уилер готовит невероятно вкусные вафли, и они даже не из пачки.       — Ты, видно, шутишь, — удивлённо повернулся к ней Джим, состроя гримасу на лице. — И такие бывают?       Джейн засмеялась и повернула голову на кассу, разглядывая покупателя, который стоял к ней спиной.       — Смотри, и очереди совсем нет, — заметила девочка, дёрнув мужчину за рукав кофты.       — В этом смысл ходить в магазин в такое время, дорогая. Мы единственные балбесы, которые покупают еду столь поздно. И в этом есть свои плюсы.       Джейн вскинула бровями и сложила руки на груди, одарив Джима полным сомнения взглядом.       — Стесняюсь спросить, какие? Свежего хлеба не осталось, в автомате закончилась горячая вода для какао, а из всей контейнерной еды только картошка с горошком, да капустный суп.       — Согласен, с супом перебор, — усмехнулся Хоппер, не отводя взгляд от полки, а Джейн повернулась обратно к кассе, разглядывая покупателя.       У девушки, стоящей к ней спиной, были прямые чёрные волосы, аккуратно лежащие на спине, а костлявая нога была выставлена в сторону, немного притопывая стопой. Если бы Джейн могла представить её, как сказочного персонажа, то кем бы она стала? Возможно, тиффлингом: одним из персонажей игры, в которую играют мальчишки.       Признаться честно, Джейн и понятия не имела, как выглядит этот герой, но если бы знала, то выглядел бы он точно так, как эта девушка. А кем бы она была: главным и гнусным злодеем или персонажем с большим сердцем и чистой душой? Исходя из внешнего вида — злодеем, но судить об этом нельзя, ведь внешность не всегда говорит нам правду. Эдакая черта-врунишка.       На девушке надета мешковатая толстовка с капюшоном и брюки, а на ногах — кроссовки. Для летнего вечера она одета непривычно тепло, что странно, но на Хоппере тоже далеко не летнее одеяние, а поэтому эту странность мы со счетов спишем. Она протягивает руку, беря пачку сигарет и баночку с кофе, а затем благодарит кассира и разворачивается, накидывая на голову капюшон толстовки, но Джейн успевает заметить то, что нужно.       Улыбка с лица пропадает, и всё вокруг замирает, когда девочке на глаза попадаются шрамированные диагональю губы и тёмные глаза, мельком взглянувшие на неё. Джейн стоит какое-то время на месте, будто в землю вросшая, а затем срывается и бежит за человеком, который успел выйти за дверь магазина, игнорируя при этом возгласы Хоппера. Она подбегает к двери, распахивая её, и вылетает на ступеньки, но округа вокруг пустует. На улице ни звука, кроме капель дождя, падающих с фонарей в лужи на асфальте, и слабого ветра, завывающего где-то вдали. В остатках воды на земле отражается свет витрин, искажаясь, будто в разбитом зеркале, а влажный воздух бьёт по носу. Таинственная девушка со шрамом испарилась, превратившись в туман, и от нее не осталось ни малейшего следа или намёка. А видела ли Джейн то, что думает, или то было лишь разыгравшееся воображение от неистового желания найти человека, к которому ведёт Талия?       Нет, она была здесь. Купила сигареты и накинула капюшон на голову, скрывшись во мгле тёмного перекрёстка. Она была здесь, постукивая стопой по кафельному полу. И только её тёмные глаза мелькнули под искусственным светом супермаркета, привлекая внимание.       Джим выбежал, спустя мгновение, и взял Джейн за плечо, потирая замёрзшую кожу.       — Что случилось? Как с цепи сорвалась.       — Она здесь, — тихо сказала девочка, осматривая улицу. — Она в Хоукинсе.