Проект "Бетельгейзе"

      Нэнси никогда не имела привычки говорить о том, что чувствует. А её никто и не спрашивал. Все ошибки её юности со счетов списывать никак не позволено было, а она и свыклась. Видите ли, именно она разбила Стиву сердце и поменяла его на другого. Прослыла человеком не самым надёжным и колкие речи в свой адрес мужественно выстояла, а что ещё делать? Никто никогда и не смог подумать, что не Нэнси в разрыве со Стивом виновата, а сердце разбито не только у него. Неужели про её хрупкий сосуд не удосужились подумать? Он ведь тоже потрескан.       Нэнси старалась следовать сердцу. Иногда включала разум, но он твердил то же самое. Стив в её жизнь привнёс так называемых «бабочек», но они имеют обыкновение улетать и живут совсем недолго. У них всегда разные пути были, и она это прекрасно начала осознавать, а ему понадобилось куда больше времени, но в этом её вины и не было. Никто так и не понял, что значит потерять единственного своего друга во всей этой громадной школе, а она потеряла и весь путь пришлось пройти самой. Стив не стал держать её руку, когда она столкнулась со смертью в первый раз, и она никогда его не винила. И в самом деле, так и было.       А когда сердце настойчиво указало на Байерса, она не стала противиться такому решению. Сердце у Уилер своевольное и гордое, точно как она сама, а поэтому противостоять ему было бы большой ошибкой. Джонатан, напротив, руку её крепко взял и до сих пор держит, не отпуская. Его сердце вместе с ней бьётся и пути идут в одном направлении. Он всегда имел смелость выслушать каждое её слово и идею, а сказать что-то против совершенно не стеснялся, и ей было радостно чувствовать себя равной ему. Она никогда не чувствовала это со Стивом, и они оба это понимали.       Пусть, думается, винят её и дальше. Пусть думают, что она тогда, в школе, предала Харрингтона и легкомысленно нырнула под крыло Байерса, как только выдалась возможность. Пусть думают, что она хладнокровна и жестока, бессердечна и только разум лишь ей управляет. Пусть думают, что по её венам разошёлся сладкий яд от разбитого сердца Стива, доставляя ей немыслимое удовольствие. Ей нет до этого никакого уж дела. Свои раны Уилер давно залечила и решила двигаться дальше, а когда увидела, что и Стив сосуд свой хрупкий склеил, успокоилась окончательно.       Теперь неловкие их разговоры не имеют за собой ни капли лишних чувств и сбитых мыслей бывших влюблённых. Сердца их более не болят, а это уже, думается, знак хороший.       Жарким полуднем оного дня Нэнси Уилер поспешила домой, чтобы насладиться маминым летним салатом с молодым картофелем и похвастаться новой статьей, которую редактор газеты по её месту работы одобрил, и теперь в новом выпуске будет красоваться новая колонка с её именем в конце. Таких статей, если подумать, было уже столько, что не сосчитать, а Карен, мать семейства Уилеров, всё равно радуется каждой новой так, будто это самая первая и самая важная.       С возрастом к Нэнси пришло осознание того, что Карен, несмотря на роль родителя, что с другими ролями зачастую плохо вяжется, может быть хорошим другом и верным товарищем. При разговорах о личном мать никогда не относится к вещам, которые ей доверяет Нэнси, с поправкой на родственную связь. Карен старается посмотреть на них со стороны непредвзятого наблюдателя, а такое мнение всегда ценно. К двадцати трём годам Нэнси начала понимать, что родители едва ли отличаются от неё, и в голове перестал формироваться образ нерушимых ничем людей. Как оказалось, они такие же люди, которые могут совершить ошибку и выразить неправильное мнение. Мать может не найти слов, когда обнаружит нехватку осознанности в области обсуждения, а отец не всегда сможет защитить Нэнси от жизненных преград. И осознание того, что родители становятся равными тебе, тоже говорит о взрослении моральном.       Но этим полуднем Нэнси идёт домой не только для салата и сладкой похвалы, а ещё и для того, чтобы посетить комнату брата, помахав перед его носом бумажкой с найденными данными по его последнему запросу.       С Майком её отношения всегда были далёкими от идеала. Потом ей думалось: «А что есть идеал отношений между братом и сестрой и почему их отношения нельзя считать таковыми?». Она его безусловно любит, хоть и вслух эти слова ею никогда не будут произнесены, а им и подавно. Каждый раз, когда Нэнси или кто-либо из команды оказывался на краю пропасти, а перед глазами проносилась жизнь, мысли непременно занимал и брат. Нэнси не может за него не волноваться, не может не думать и не помочь тоже не имеет никакого права, ведь на любую его просьбу всегда отвечала хоть и ворчливым, но согласием. Кажется, на какой-никакой идеал они всё же наскребли. Он будет только их собственный и исключительный, где-то с трещинами и потёртостями, а где-то и с пропущенными частями, но свой.       Дойдя до дома, Нэнси прошла внутрь, поприветствовав радостную мать и эмоционально скованного отца, запустила тонкие пальцы сквозь волосы младшей сестры, ласково проведя по ним, а затем устремилась на второй этаж, где располагалась обитель Уилера, как его называла сама Нэнси, среднего. Она распахнула дверь комнаты, заранее постучав, и аккуратные черты лица слегка скривились.       — Один большой эпицентр хранения мусора, — сказала она, оглядывая комнату. — Куда хоть ступить здесь, чтобы ненароком не испачкать новые туфли?       — А ты их сними и заходи тогда, если выпачкать боишься, — ответил Майк, не поворачиваясь к сестре.       — Нет, Майкл, я и пола то совсем не вижу. Ты предлагаешь мне стоять в проходе и кричать тебе всё, что я пришла сказать?       — Я бы попросил без полных имён. Сейчас, — мальчишка встал с кровати, сдёрнув с него одеяло, и постелил на пол перед Нэнси, заставив ту от удивления лишь вздёрнуть головой. — Пожалуйста. Вот тебе дорожка.       Нэнси посмотрела на брата, ожидая окончания шутки, но осознала, что настроен он вполне серьёзно, и сняла туфли. Босые ноги ступили на одеяло, и она слегка пошевелила пальцами, сложив руки на груди.       — Теперь то что? — спросил Майк. — Чего стоишь?       — Жду, пока ты застелешь кровать. Я не сажусь на чужое постельное бельё, ты же помнишь.       Руки брата пали по обеим сторонам, и он возмущённо выдохнул.       — Да как же я тебе должен её застелить, если ты на покрывале этом и стоишь? Из-под тебя его выдернуть предлагаешь? Я обещал маме убрать комнату завтра, а сегодня, насколько мне известно, ещё не завтра. Не привык перевыполнять обещанное.       Нэнси прикрыла глаза, напряжённо переведя дух, и подняла руку с листами.       — Думаю, что в шкафу найдётся другое покрывало, — заметил Майк, заприметив листы в руке сестры.       — Ох, я уповаю на это, — съязвила Нэнси.       Уилер средний достал из шкафа позади сестры второе покрывало, небрежно застелив поверх кровати, и присел сверху, с особым жаром взглянув на бумаги.       — Это то, что я думаю? Нашла что-то?       — Нашла, — гордо ответила Нэнси, осторожно идя к кровати. — У нас в архивах хранятся все выпуски без исключения, а тот, что тебе нужен был, датируется весной восемьдесят первого.       — В библиотеке газеты только до восемьдесят второго были. Спасибо, Нэнс, ты спасение, — кинул мальчишка, протянув руку к статьям, но девушка резко дёрнула руку, подняв листы выше, и прищурилась. — И за спасение ты, очевидно, что-то хочешь?       — Время благородных и бескорыстных героев давно прошло, Майк. Причина поиска этих статей удовлетворит меня в полной мере.       — Научный интерес, — сухо ответил Уилер.       — Враньё.       — С чего решила?       — По глазам твоим вижу.       — Не так уж и часто ты в них смотришь.       — А если и смотрю, то вижу враньё, поэтому уж что-что, а это определяю без особых усилий.       Майк закатил глаза, откинувшись на спинку кровати, и возмущённо сложил руки на груди.       — Я это не для себя делаю, а для Эл. Ей важно отыскать эту информацию, а я лишь пытаюсь помочь, как и всегда.       — Эти статьи нужны Эл?       — Говорю же: я ей помогаю. Её сны опять мучают, и мы решили узнать их смысл. Даже Морна в курсе, можешь спросить, если сомнения мучают в моей искренности. Вместе же сподручнее.       Нэнси понимающе посмотрела на брата, скрывая за задворками улыбку, и встала с кровати, направившись к двери.       — Не веришь мне, значит? — пробубнил Майк, перебирая пальцами. — Конечно, куда тебе.       Нэнси остановилась на краю одеяла, надев на ноги снятые в начале туфли, и отряхнула юбку, снова посмотрев на брата.       — Нет нужды хранить секреты, а особенно в наших с тобой случаях, Майк. Я бы поняла, если бы я не была вовлечена в события этих лет и такие новости мне казались бы сущей безделицей, но я каждое событие, что ты пережил, лицом к лицу тоже встретила и поверь: ни за что не пожелаю пройти это ещё раз в одиночку. Если Эл что-то терзает и ей требуется помощь информацией — нужно рассказывать мне без попытки утаить. Я не помню, когда отказывала в помощи тебе, а уж тем более едва ли откажусь помочь Эл. Собирайся и поехали, я жду тебя в машине, но не более десяти минут.       — Куда мы? — запихивая вещи в рюкзак, говорил Майк.       — Мы к Эл.       — Так ты всё-таки поможешь?       Нэнси ещё раз вздохнула, поправляя волосы у зеркала, и развернулась к Уилеру.       — Вместе же сподручнее.

***

      В машине Нэнси всегда пахло весенними цветами. Как этот аромат там появлялся и от чего исходил — понятно не было, ведь духи девушки совсем не содержали в себе цветочных нот. Думается, что в моменты, когда Нэнси предельно спешила на работу, в очередной раз проспав вместе с Байерсом, и забывала воспользоваться своими духами, машину наполнял естественный её запах: удивительный и волшебный, лёгкий и тянущийся за ней матовым шлейфом. Джейн казалось, что величавая поступь Нэнси будто оставляла за собой только расцветшие цветы, а каждый сантиметр её кожи и каждая прядь шелковых волос были пропитаны ароматом лазурно-голубого шалфея с троп сосновых лесов, диких флоксов с Хоукинских полей и белоснежных триллиумов из широколиственных и хвойных королевств.       Когда машина Нэнси остановилась у лачуги Хоппера, Майк сразу же вышел, прикрыв дверь, и бросился к входу, с задором постучав. Нэнси же, в куда более медленном своём темпе, не спеша накинула сумку на плечо и успела взглянуть в боковое зеркало, а только затем лишь покинула автомобиль, устремившись вслед за братом. Джейн открыла дверь, весьма удивившись составу компании за ней, но внутрь пригласила и аккуратно закрыла дверь за ребятами.       — Сделай нам чай, — шлёпнула по плечу Майка Нэнси и легонько толкнула в сторону кухни.       Сама же девушка прошла за Джейн, которая открыла дверь в комнату, и огляделась вокруг.       — Как ты? — спросила Нэнси, присаживаясь на кровать рядом с девочкой. — Я вижу под глазами черные пятна, а взгляд совсем усталый и вид порядком квелый. Майк мне всё рассказал, а поэтому я решила навестить тебя лично.       — Это и не было секретом, если быть честной. Я не желала впутывать кого-то ещё в это, потому что и так достаточно людей напрягаю своими поисками.       — Такие мысли абсолютно ни к чему, — ответила Нэнси, поправляя рукой запутавшиеся пряди вьющихся волос девочки. — Не стоит стесняться просить меня о помощи, а особенно в тех случаях, где я каким-то образом всё же вовлечена. Так что же ты ищешь и как я могу тебе с этим помочь?       Джейн глубоко вздохнула, ощутив цветочный аромат, исходящий от сестры Майка, и почувствовала теперь куда больше свободы говорить открыто. Помощь, предложенная Нэнси, была как нельзя кстати, ведь сама Джейн находилась в тупике и совсем не понимала, какую тропу выбрать для дальнейшего своего пути, а Уилер старшая, кажется, в выборе направления движения всегда преуспевала и заручиться её поддержкой было отнюдь не самым плохим решением. Джейн протянула руку к тумбочке у кровати и кончиками пальцев зацепила серую папку, что добыла для неё Морна. Она передала её Нэнси, потупив взгляд на лицо девушки, а в комнату тем временем зашёл и Майк, поставив две кружки с горячим чаем на комод.       — Девушка со страниц документов — Талия, — начала Джейн. — И она является ко мне во снах ещё с того момента, как я бежала с лаборатории. В каждом из снов она просит меня найти пятую. Причина для поиска — неизвестна. Каждый раз эти возгласы девушки я игнорировала, полагая, что то лишь глупое моё воображение играет с головой, а оказалось, что Талия вполне реальна и даже осязаема. Согласно сведениям, которые достала Морна, Талия была участником другого эксперимента Бреннера ещё до начала «МК Ультра», но что это был за эксперимент, кто такая Талия и почему является ко мне во снах — загадка, раскрыть которую сможет лишь некая девушка со шрамом на губах. И её я уже видела в Хоукинсе.       Нэнси перелистнула страницу в папке и слегка нахмурилась.       Не самое ли время узнать, что содержит в себе серый комплект документов из шершавой бумаги?       На первой странице любого открывшего встречает название эксперимента — проект «Бетельгейзе». Чуть ниже имя участника и его порядковый номер, присвоенный известным лабораторным палачом — номер три: Талия. Ни фамилии, ни среднего имени и ничего более личного, что могло касаться полного имени, на бумаге не указано. Получается, корни участников проекта скрывали, в отличие, например, от второго по счету эксперимента Бреннера, где фамилия Джейн красуется рядом с именем без всяких на то таинств. Дата попадания в лабораторию — май одна тысяча девятьсот шестьдесят девятого, на момент которого ей было шесть лет. Местом нахождения была лаборатория Саутпорта вплоть до весны восемьдесят первого, когда было принято решение перевести Талию в национальную лабораторию Хоукинса. Тогда же и проект «Бетельгейзе» был признан официально закрытым.       Далее идёт информация о целях проекта и докторах, которые работали с участниками, а ещё указана некая «точка давления» третьего номера, которой выступают воспоминания. Там же указано и имя того, кто работал с её воспоминаниями, но оно несколько раз перечёркнуто и рассмотреть не представляется возможным. Морна, однако, эту тайну уже раскрыла, а имя человека давно известно — Агата, о которой, к слову, ни одной вести. Страницы документов идут совсем не по порядку, а некоторые и пропущены вовсе. На уголках листов есть будто бы следы золы, а края неровно очерчены, точно подгорели.       — Это, видно, из-за пожара, — заметила Нэнси. — Ты просила поискать интересные случаи в лабораториях и всё, что я нашла, это пожар в Саутпорте весной восемьдесят первого.       — Тогда, когда Талия была переведена в Хоукинс? — всполошившись заметила Джейн, взяв в руки листы со статьёй из газеты. — Это то, что заставило их перевести все эксперименты в Хоукинс и закрыть проект, но отчего вдруг не продолжить всё в Хоукинсе?       — Думаешь, тогда пятая и сбежала? — спросил Майк, заглядывая в статьи в руках девочки.       — Полагаю, что ей даже мог кто-то помочь бежать. Согласно статьям, взрыв произошёл где-то на нижних этажах и вызвал сильное задымление. Если верить словам Морны, то как раз рядом с переходом вниз и находится архив, а если так, то огонь вполне мог дойти до бумаг. Это вполне разумная причина тому, что в папке так мало данных, а некоторые листы испорчены и не в полном своём составе.       — Почему некоторые предложения на русском? — задалась вопросом Нэнси, посмотрев на ребят. — Это довольно примечательная деталь, ведь язык это не самый распространённый для документов из подобных ведомств.       — Я не разобралась. Может, Талия и рассказала бы, но она пропала.       Джейн встала с кровати и подошла к комоду, взяв кружку с приготовленным Майком чаем.       — Что значит пропала?       — То и значит. После последнего раза, когда она поведала мне про книгу, Талия сказала, что это вторая её подсказка, а первой я ещё не воспользовалась. С тех пор во снах ко мне она не являлась. Я пыталась спать и днём, и ночью, и сквозь силу заставляла себя вздремнуть хоть на несколько минут, но всё без толку — она не появляется; не желает больше. Она хочет, чтобы я начала двигаться в направлении к пятой, пользоваться подсказками, но я в таком тупике, что все мои действия скатываются к просиживанию дней здесь, в комнате.       — Ты разобралась в записях на русском? — спросила Нэнси. — Смогла перевести? Может, Морна знает?       — Не знает, иначе сказала бы. Язык этот такой заковыристый. Я сделала несколько попыток и даже Дастина просила помочь, но мы не справились. Перевод, который получился, складываются в какую-то бессмыслицу, а слова не вяжутся с другими такими, после них идущими. С родами слов и прочим ничего не выходит.       — Тогда с твоего позволения давай обратимся к тем, у кого наверняка выйдет.

***

      Нэнси знала, о чём говорит. Почти всегда. Иногда не знала, но делала вид, что уверена, и уверенность такую пробуждала и в остальных. По природе своей донельзя горделивая и статная — она не позволила бы позорной неуверенности погубить её имидж, а она ведь так долго его строила. Нэнси ни на секунду не пожалела, что ввязалась в дело Джейн, потому как понимала, что без загадок её кровь стала такой спокойной, будто речушка в штиль. А с каждым словом Джейн о том, что она чего-то не знает, огонь в Уилер загорался сильнее прежнего. И если бы позволила Талия взглянуть на свою игру свысока, то на игровом поле Нэнси была бы королевой; самой главной фигурой, которая движет всё остальное. В ней девушка из лаборатории нисколько не сомневалась — Нэнси свои ходы знает и лишнего не сделает.       Уилер провела с Джейн ещё немного времени, прежде чем покинуть девочку. Помогла распутать волосы, которые из-за частых попыток провалиться в дневной сон, совсем спутались, а потом прочитала лекцию о том, что круги под глазами и квелый вид никогда не приведут к хорошему. Спать стоит в меру и совсем нет необходимости превышать допустимые пределы, иначе не избежать головной боли, а это ещё хуже грусти. Заставила Майка сделать Джейн ещё кружку горячего чая, потому как прежний совсем остыл, а на возгласы о том, что прежний так и не был выпит — ответила строгим взглядом, и слушать более ничего от него не пожелала.       Хоукинские события научили ценить жизнь по достоинству, ведь ничего нет крепче, чем связи дружеские и семейные. В бессмысленном расстоянии смысла нет, а дистанция лишь разобщает. Нэнси научилась разумному трепету в человеческий адрес, а проявляла его весьма уместно и по делу, оттого, кажется, и росли цветы на её следах.       Спустя некоторое время лачугу Хоппера она всё же покинула, оставив Джейн в заботливых руках брата, а сама отправилась к торговому центру, где другая игровая фигура в руках Талии размеренно покуривала, иногда выпрямляя спину от сгорбившегося состояния.       Она заприметила его ещё издалека, потому что его поза не менялась со школы. Чуть сутулится, а пышные волосы спадают на лоб, и он их непременно тормошит рукой. Стоит ли говорить о ярких синих шортах и матросской футболке, которую обычные люди едва ли носят.       Он заметил её только тогда, когда услышал торопливый стук каблуков в его сторону, а никто другой это быть и не мог. Парень, наоборот, цветов за её поступью не замечал, потому что острый каблучок все бутоны давно передавил бы, а следы её для него были тонким слоем льда на луже в январе, который под давлением веса хрустел. Так звучала для него Уилер.       — Неужели это — капитан команды Хоукинса по баскетболу? Позволь признаться: мне ведь стыдно, — голос её звучал язвительно, но в то же время тепло и с некой долей заботы.       Стив кивнул головой, делая затяжку, и чуть поклонился.       — Я бывший капитан, чего уж лукавить. Что в баскетболе, что на работе. Поэтому курить мне разрешается и даже, я бы сказал, по статусу положено.       — Когда же ты перестал быть капитаном на своём то корабле? — с усмешкой спросила Нэнси, остановившись перед ним.       — Когда молчаливая коллега из Портланда пришла сменить мою верную подругу.       — Ах! — воодушевилась Уилер. — Люблю сильных женщин. И Слоан, кажется, не из робкого десятка, раз капитана свергла. Женщина на корабле — к счастью, слышал такое?       — Мне кажется, что пословица эта не совсем так звучит, — ухмыльнулся он, делая затяжку.       — А вот Робин, думается мне, пришла бы в восторг.       — Уже в нём пребывает, не сомневаюсь, — согласился парень. — Чем обязан? Я, как видишь ли, на обеде: перекусываю. Не уверен, что смогу удовлетворить твои потребности.       — А сегодня они и не сильно завышены, — вскинула бровями Нэнси и достала серую папку из сумки. — Это задание.       Стив нахмурился и взял папку в руки, искоса заглянув внутрь.       — Что же ты прикажешь мне с этим делать?       — Внутри важные записи, поэтому для начала убедительно попрошу не потерять. Я спешу к Джонатану, потому что у нас поле непаханое работы по новой статье, а в этой папке есть тексты на русском, которые следует перевести.       Заслышав это, Стив быстро выдохнул сигаретный дым, и протянул папку обратно девушке, прислонив к ней.       — Нет, нет, вот такого мне добра не нужно. Я больше не желаю в подобном участвовать. В прошлый раз перевод с этого языка мне обернулся весьма плачевно, а поэтому пусть эти строки хранят свои секреты и дальше, я не рвусь их прочесть. Нэнс, прошу, забери бумажки и дай докурить мой обед.       — Это не было просьбой, Стив, — ответила девушка, оттолкнув листы от себя. — Не помню, чтобы в моих словах звучала вопросительная интонация. Это не мне нужно, а Эл. И тебе ничего серьёзного делать и не стоит. Переведите и привезите это мне сегодня вечером. У нас собрание в подвале нашего дома.       — Да ты, верно, шутишь, — Стив скривился ещё сильнее и открыл папку, рассматривая теперь с особой подробностью. — Не люблю я эти собрания.       — Коль ты не капитан больше, то и вопросы задавать не в твоей ситуации. Я жду это вечером, — она поправила сумку на плече и собралась было уходить, но напоследок развернулась и укоризненно склонила голову. — И брось ты уже этот яд из своих пальцев. Тебе так не идёт сигаретный дым, Стив.

***

      Парень вернулся в кафе спустя несколько минут, когда сигарета была полностью докурена, а последний пепел прочь унесло ветром. По дороге мысли занимала теперь папка и документы в ней, которые не приносили никакой радости, а русские буквы ворчливо отворачивали от него свои головы, не желая выдавать секреты. Тексты на этом языке никогда не сулили ему ничего хорошего, и сейчас он чувствовал то же самое.       И как перевести эти манускрипты славянские, ежели ни Робин, ни Дастина рядом с ним сегодня нет, а сам Стив не имеет даже самых элементарных сил, чтобы ещё раз вернуться в эту бездну, которая на вечернем собрании его только настойчиво утащит на дно? Тщетное, тяжкое воспоминание!       К его редкому счастью, папка из головы ненадолго пропала, когда за стойкой он увидел знакомую фигуру, за которой за пятнадцать минут своего перерыва успел порядком заскучать. Она не изъявила желания провести этот перекур вместе с ним, а на настойчивые приглашения, коих было несколько, ответила уверенным отказом, даже не взглянув. И он почти уверен, что за время его отсутствия её глаза ещё раз поменяли цвет, а он с досадой в сердце это пропустил.       Думается, никаких особых чувств он к ней не испытывал, но смотреть на Слоан ему определённо нравилось. Он безусловно бы хотел, чтобы она стала его другом, как Робин, ведь таких он по пальцам пересчитать может в своей жизни. Хотел бы собираться с ней и Бакли на вечерние просмотры фильмов, потому как традиция эта ему особенно близка, но, кажется, он слишком робок в моменты, когда хочет попросить её присоединиться. Да и есть ли смысл в этом, коль она не задержится в городе надолго? Семейные дела не длятся вечность и это полезно себе напоминать.       Ох, а ведь ещё ему нравилось рукой невзначай проводить рядом с ней и чувствовать тепло тела, к которому он, естественно, не имел права прикасаться. Стив любил помогать ей надевать эту шапку, и в тайне надеялся, что она никогда не захочет надевать её сама, ведь тогда он потеряет единственный повод подойти к ней вплотную и посмотреть на её глаза как можно ближе. А глаза эти никогда на него не смотрят. И это ему тоже, к сожалению, нравится.       — Всё не хочет третий парусник стоять прямо? — прервал её Стив, гордо запрокинув голову.       — Я поняла, в чём здесь может быть дело, — ответила Слоан, не отвлекаясь от мороженого. — Правая сторона отчего-то слишком быстро тает.       Харрингтон прошёл за стойку, кинув папку с ненавистными бумагами на правый угол, и подошёл к Слоан, которая была наклонена над картонной формой с пломбиром.       — Твоё сопение над ухом едва ли помогает, — спокойно сказала она, помещая вафлю на мороженое.       — А моё сопение и не призвано помогать. Я лишь решил понаблюдать за очередным твоим провалом, ведь мороженое совсем уж неважно выглядит, а ты, — не заканчивает говорить он, как спина девушки выпрямляется, и голова поворачивается в его сторону, а нос её случайным образом касается щеки.       А он ведь стоит так невероятно близко. Не думал, что скрюченная коллега решит вдруг выпрямиться, упершись в его щёку своим горячим носом. Левой рукой он упирается в стойку, опоясывая Слоан вокруг, а правой постукивает пальцами с другой стороны, но голову не поворачивает. Знает, что если повернёт, то между лицами совсем не останется благого расстояния, а это допускать никак нельзя. Она бы не стала, и он таким обыкновением не славится. И Стив терпелив, поэтому лишь устремляет на неё свой взор и не двигается с места, искоса смотря.       В её глазах — добрая раздражённость на грани с улыбкой, которая выуживает у Стива ровно такую же.       — Закончи мысль, — говорит она, чуть отклонив голову.       — Ты меня с неё сбила. Я позабыл, что сказать хотел.       — Верное решение.       Слоан снова наклоняется к стойке, протянув руки к мороженому, но решает выпрямиться обратно и поворачивается к его лицу, а он, опешив, прикрывает глаза и усмехается.       — От тебя пахнет сигаретами, — тихо говорит она.       — Кажется мне, это оттого, что я курил.       — Зачем же ты куришь?       — Хочешь, чтобы поведал? — отвечает вопросом он, хитро улыбнувшись. — Обязательно расскажу после того, как услышу повесть о том, кто такая Слоан.       Она ухмыляется и возвращается в привычную позу, легонько оттолкнув его от себя костяшкой указательного пальца.       — Из-за тебя моё мороженое тает.       — Так тебе сигаретный запах не мил?       — Мне, в общем-то, дела нет, куришь ли ты, а запах сигарет вполне привычен и никакой неприязни не вызывает, так что дело сугубо твоё.       А вот он бы хотел узнать, почему сигарета касается её губ, коль касалась бы. Слоан иногда так быстро предаёт вопросы, которые задаёт, и, кажется, совершенно не заинтересована в том, чтобы узнать эту невзрачную тайну его губ. Неужели действительно ей совсем не любопытно, отчего он предпочитает этот яд в своих пальцах? Или же её тоже робость берёт настаивать на ответе? Ведь если бы она настояла — он непременно бы сломался, да только вот Стив и сам не знает, отчего курит. Это, думается, встало бы на пути искренней истории.       — Я раздумываю о том, чтобы съесть банан, — констатировал он, начав движение к дверям служебного помещения.       Слоан прекратила работу, и руки расслабленно пали вниз. В самом деле, какой ей толк до того, стоит ли парусник ровно или криво? Она ни пломбир, ни вафлю не жалует, а корпит над этим так, будто это что-то действительно важное. Она ведь здесь совсем не для этого.       Взгляд бегло окинул папку на краю стойки, и Слоан потянулась к полотенцу, чтобы вытереть руки.       — Что ты принёс? — спросила она Стива, негромко крикнув.       — Бумажки, которые мне Нэнси передала. Там внутри некоторые части на русском, а мне нужно это перевести. Ума не приложу, что с этим делать, ведь в прошлом году этим Робин и Дастин занимались. Там ерунда, не бери в голову.       Слоан кивнула и подошла ближе, взяв папку в руки, после чего резко отбросила её, отпрянув назад, и схватилась за руку.       Вот она, лежит прямо на столе, дьявольская серая бумага. На ней кроткими черными буквами написано «Совершенно секретно», а у края стоит печать: знакомая печать, которая на сердце её выжжена и костях. Слоан и не надеялась, что когда-нибудь снова увидит её, а надеяться и не приходилось. Бумага всё такая же грубая и шершавая, отчего-то серая. На краях чёрные следы от когда-то охватывающего её огня, а в нос бьёт запах гари.       — Что же ты? Бумагой порезалась? — раздаётся ласковое Стива где-то перед ней, но она его будто и не видит. — Что с рукой?       Она потирает пальцами ладонь, до дыры будто стирая, а в голове звучит сладкий голос Талии: мурлычущий и протяжный, там же бьёт стальной шест о пол, разбрасывая искры, и слышится повторяющаяся по три раза фраза: всё в голове, всё в голове, всё в голове.       — Хей, капитан, ты чего? — его рука слегка сжимает плечо, заботливо поглаживая пальцами, и она чувствует прохладу, отходящую от рук Стива.       Слоан выходит из мыслей и натягивает лёгкую улыбку, вопросительно кивая ему с хмурыми бровями.       — Ты меня напугала. Я спрашиваю, ты порезалась? О бумагу в папке. Если так, то я, — опять не успевает закончить, как она легко ведёт плечом, вырываясь из его руки, и показывает ладонь.       — Не порезалась. Всё целое, — удивительно безэмоционально и собранно, будто бы даже с холодом в голосе отвечает.       — Пусть так.       Стив минует её, проходя к стойке, и начинает перебирать картонные формы для сладостей, погружаясь в работу.       — Ты опять не закончил мысль. Снова позабыл, что хотел сказать?       — Я могу наклеить на порез пластырь, если таковой имеется. Скажи только, если поранишься, — ответил он, не отвлекаясь от работы. — На этот раз помню.       Слоан взяла в руки пакет документов и приоткрыла его, с еле заметной улыбкой прочитав любимое имя и порядковый номер.       — Откуда же она у Нэнси? Такие документы не валяются, где попало, а хорошо охраняются архивами. Это ведь совершенно секретная информация.       — Как ты это поняла?       — Умение читать спасает, — Слоан повернула к Стиву папку лицевой стороной, где были написаны два этих слова, и он хмыкнул.       — Не знаю, где она взяла это. И, если честно, меня источник мало волнует. Важно то, что по неведомой мне причине, Нэнси считает, будто я хвалёный переводчик и могу снова взяться за это. Я ни одну букву в алфавите русском не знаю, кроме тех, что на наши похожи, да и те звучат бессмысленно, а письменность? Ты письменность видела? Там буквы порой звучат так, как острое лезвие, а режут ничуть не хуже. Я далёк от этого, понимаешь? Далёк. А Нэнси, — она опять не дала ему закончить, перебив в начале предложения.       — Всё равно доверилась тебе.       Стив выдохнул и потёр переносицу носа, будто слышал это уже сотню раз; будто готов был к пламенным речам и мольбам о помощи, которую он, как дурак последний, всегда оказывает.       — Да дело ведь не в доверии, Слоан. Я бы и рад помочь, но я плох в языках. Особенно в заковыристом русском. А Уилер хочет здесь и сейчас, быстро и желательно к вечеру, да ещё и с доставкой.       — Я помогу тебе с этим, — Слоан захлопнула папку и взглянула на Стива. — С переводом. Здесь всего-то пара пустяковых фраз.       — Ты, думается, русский знаешь? — выразил недоверие Харрингтон, облокотившись о стойку позади.       — Знаю, — скривилась она в ответ на выраженное сомнение. — Не говорю ведь, что в совершенстве владею, но пару фраз перевести не составит никакого труда.       — Ты не представляешь, что делаешь для меня, — воодушевился Стив, сняв опору со стойки. — Ты, Слоан, лучший капитан, уверяю тебя. Серьёзно, в твою честь готов даже надеть эту шапку, да в крайности биться не хочу, — продолжал он гримасничать ей в след. — Даже обнял бы тебя, но, — она очередной раз за день не дала ему договорить, резко обернувшись у двери в служебное помещение.       — Что но?       Стив разомкнул губы, выпрямившись, и чуть поводил руками, безысходно их разводя.       — Закончи мысль. Что но? Что мешает меня обнимать?       Он от внезапного вопроса такого опешил, водя ладонями по ногам, а губы затряслись в попытке сказать хоть слово, но с них и звука не сорвалось.       — Ничего не мешает. Мне ничего, — растерянно и до какого-то слепого безобразия бормочет он. — Я вообще не говорил, что мне, — и снова перебивает его, строго оглядывая, а в правой руке напряжённо покачивает папкой.       — Но «но» ты всё же сказал. Посчитал настолько важным, что вдогонку кинул. А мне что же думать? Что ты не хочешь меня обнимать?       — Я хочу, — продолжает вторить он, а слова в предложения не собираются и всё, что парень может, это лишь оправдываться перед ней, пытаясь доказать невиновность. — Я хочу тебя обнимать. Я могу обнять, если ты хочешь. Слоан, и в мыслях не было задеть тебя, поверь же. Иди ко мне, и я обниму тебя настолько крепко, насколько сама того пожелаешь.       Ещё на несколько секунд её хватает, чтобы сдержать за зубами эту подступающую улыбку, которую она упорно скрывала во время всего акта, а затем Слоан всё же негромко смеётся, и кладёт руку на дверную ручку, приоткрывая её.       — Расслабься, юнга, — мягко говорит шатенка сквозь лёгкую ухмылку. — Я ведь шучу. Посмотри только: твои колени будто бы даже слегка дрожат.       — С коленями у меня всё в обыкновенном порядке, а вот шутки твои вызывают мои глубочайшие опасения.       Слоан скрылась за дверью, оставив его одного за длинной стойкой кафе, а он продолжил смотреть туда, где стояла шатенка, так заманчиво и язвительно над ним смеясь. Напоминала ему Робин, когда он только её встретил на этом же самом месте. Та всегда открывала ставни в стене позади стойки, кидая в его адрес издёвки: сначала кажущиеся колючими, но на самом деле — добродушные и не призванные разбить то хрупкое, на что были направлены.       А Стив был терпелив. Тогда и сейчас. А ещё, кажется, он был искренен. И ни в одном предложении не позволил себе выразить витиеватое лукавство, чтобы выкрутиться перед Слоан. Ей не было дела, как и в любом другом случае, но он готов поклясться чем угодно и склонить колено перед Обероном и Титанией, но никогда не быть уличенным во лжи. В его словах ей места нет.       Он не испытывает к ней никаких чувств, ведь они такие донельзя разные. Он не испытывает к ней ровным счётом ничего, но горячий нос касается щеки, и он теряется, а несколькими минутам позже вторит эхом, что хочет её обнимать и обнимет сию же секунду, стоит ей только к нему подойти, а она смеётся и ей дела нет. И отчего он курит ей не любопытно, но правда — отчего? Поди сам вспомни.       Стив не испытывает к ней ничего, но ему определённо нравится на неё смотреть, а это, милый друг, знак отнюдь не самый понятный.

***

      Строчки, строчки, строчки, горелые обрывки. Руки пачкаются в обугленные углы, которые чуть сыплются, а от пальцев запах гари. Как иронично, что уцелела только папка с Талией: с родной и светлой. Слоан помнит, как сейчас: кудрявые волосы, запутавшиеся в форме стога сена, острый нос и еле заметные коричневые веснушки, которые то появятся, то пропадут. Пальцы тонкие и холодные-холодные, жуть просто, а голос то звонкий, то предельно тихий, то мелодичный, то строгий и выдержанный; даже монотонный. В руках любимая книга, и нос бродит по строчкам, которые наизусть знает, а всё равно, поглядите: читает! Что только вычитать можно в изученном вдоль и поперёк фолианте. Ничего порядком нового, а Талия и не в поисках. Она настойчива и иногда даже слишком. Не видит границ и порой ненароком их переступает, как любопытный кот, заблудший в чужой двор, но быстро возвращается к исходной своей точке.       Талии тоже не нравится запах гари. И пожар тот восемьдесят первого её страшит ужасно; до чёртиков пугает, но прямо перед ним она говорит упёртое «нет» и стоит на месте, будто в землю вкопанная.       «Я — выстою. Пожар — это больно, ты знаешь? Пожар — это больно. Пожар — это страшно. А я — выстою.»       И стоит. Стоит на месте, оловянная, а ведь олово плавится в огне. Должна бы вычитать в своих книжонках о его температуре плавления.       «Я — выстою. Не дам боли главенствовать.»       Талия не любит боль. Не выносит её у себя, так эгоистично и гордо, и у других пытается забрать, даже несмотря на отказы. И заблудший кот снова нарушает границы, приземляя лапы без когтей на чужую территорию.       «Ты должна себя защищать. Ты должна давать отпор. Есть большая разница между человечностью и самозащитой. Ты должна себя защищать. А я — выстою.»       И она остается там навсегда, а спустя почти четыре года приходит во сне и зовёт к себе.       «Я — выстою, а вот она нет. Хоукинс. Индиана.»       В папке ничего нового Слоан не находит. Только ненавистный порядковый номер, который ей претит настолько, что хочется выбросить эти палёные бумаги в мусор, где им самое место. Корявые надписи на русском от руки того, кого она слабо помнит, но всё же помнит. Он писал здесь. Позволял себе пятнать её светлое имя. И на последней странице написано неровное и русское: «Ликвидирована.»       Надежда Слоан умирает. Её Талии уж нет уже в живых. Зачем-то же она звала её сюда. Кто не выстоит? Кого так хочет уберечь Талия? За кого болит душа?       Этого Слоан, наверное, не узнает, ведь принимает решение Хоукинс покинуть. Она в правильности решения совсем не уверена, но тратить время на поиски кого-то мистического она не станет, а сердце уже иногда порывается наружу. Это пора заканчивать, пока худо не стало. Если медлить, то Хоукинс пустит в ней корни, а она так быстро привыкает к месту, а потому медлить нельзя.       — А мой парусник вафельный стоит ровнее ровного! — раздаётся громкое за пределами служебного помещения, и Слоан ненароком улыбается.       Медлить нельзя, пока худо не вышло, и она не станет.

***

      Вечером этого же дня Стив уже стоял у машины, докуривая очередную сигарету, и иногда отводил взгляд от документов в папке ко входу в торговый центр. Она бывает медлительна, и иногда даже слишком. А Стив терпелив.       Шатенка появляется в зоне видимости и вызывает улыбку, которую парень тут же смахивает, не желая баловать такими широкими жестами. Она идёт достаточно быстро, потом зачем-то останавливается, сдёргивая с себя красный шарфик от формы, и запихивает его в карман: небрежно и скомкано, а затем снова наращивает темп в шагах. Поднимает на него глаза; не улыбается сначала, несколько удивляясь, что ждал, а потом уголки губ вверх всё же ползут, и он на жест отвечает взаимностью.       — Вовсе не обязательно было ждать, — говорит она, подходя ближе. — За весь день мы друг другу порядком надоедаем, а вечером тебе нет нужды мне улыбаться.       Он ухмыляется, согласно кивая головой, а потом щёлкает пальцами и указывает на неё.       — А ты знаешь, почему одной из прошлых ночей я приехал к тебе, чтобы показать то местечко за городом?       — Не имею и малейшего понятия.       — Я и не расскажу.       Улыбка на её лице ползёт всё шире, а брови теперь взмывают вверх от удивления.       — Тебе же теперь стоит утолить моё любопытство, ежели ты сам на этом вопросе моё внимание заострил.       — Оставим это на какую-нибудь другую нашу встречу.       Говорит это, но понимает, что встреча, возможно, и не настанет.       — Оставим, — соглашается Слоан, но уже готова попрощаться с ним, однако, сделать это не решается и просто обходит вокруг, минуя парня с сигаретой.       — Вообще-то, — останавливает он её, кидая сигарету на землю. — я не просто так ждал тебя сегодня. У меня были планы на твою компанию.       — Очередные планы, о которых я не в курсе? — усмехается Слоан.       — Я косвенно их упоминал. Не сказал лишь о твоём в них участии, но я и сам только недавно понял, что хочу твоего участия в них. Это касается записей в папке.       — И что же с ними? Я тебе, думается, всё рассказала. Их не так много, так что вполне посильно запомнить.       — Да, только вот я никогда не отличался хорошей памятью.       Ей хочется улыбнуться, как и ему, но они оба держат на лицах исключительное сосредоточение и умеренность, словно одна простая улыбка, даже невероятно маленькая, испортит представление.       — Это вовсе не беда. Я могу записать тебе перевод на листе.       — Листа то у меня и нет, — пожимает плечами Стив, и Слоан вздыхает, покачиваясь на месте.       — Тогда для письма придётся использовать твои ладони, а затем запястья и предплечья, если потребуется. Мой почерк бывает достаточно крупным и корявым.       — Идея бесподобная, правда, только у меня и ручки не сыскать. Не так уж часто я что-то и записываю.       Она не сдерживается и улыбается: совсем легко и играючи, а он не может не подхватить эту мимику, от которой теплеет холодное стекло его пустого сердца.       — Парень с плохой памятью, да ещё и без бумаги и ручки. Как досадно и неудобно. Что же ты делаешь для того, чтобы запомнить информацию? Ведь порой она бывает искомо ценной и важной, а ты ресурсами для её сохранения совсем не располагаешь.       — Сейчас как раз такой случай. И я стараюсь находить самый подходящий мне из него выход. Я не желаю ехать на собрание в дом Уилеров сегодня, но у меня нет никакого выбора.       — И ты решаешь отобрать его и у меня, — констатирует она, негромко хлопая ладонями по ногам.       — Мы приедем на собрание, ты расскажешь о том, что скрывают за собой надписи на русском. Возможно, запишешь их на листок, а потом я отвезу тебя домой и через день встречу на работе, будто ничего и не произошло. Или не встречу, — взгляд его совсем слегка тускнеет и брови спадают вниз, но он кротко добавляет, — это уже, однако, история не для сегодняшнего вечера.       — Так хочешь, чтобы я поехала?       — Безмерно, — Стив открывает пассажирскую дверь, облокачиваясь на неё, и вскидывает бровями. — Ты уж прости меня за откровения такие, но ты сама меня сегодня вынудила. Это остаётся на твоей совести. Я был занят работой, а ты не позаботилась о том, чтобы информация с переводом сохранилась у меня надолго. Как итог: мне приходится забирать у тебя возможность выбора заниматься этим вечером чем-то своим и сначала я жду тебя тут, выкуривая сигарету за сигаретой, а потом битый час уговариваю сесть в машину и поехать на собрание с людьми, которых ты абсолютно не знаешь.       — Кто же виноват, что у тебя голова дырявая?       — Теперь ты знаешь и впредь будешь предусмотрительней.       Слоан не сдерживается и заливисто смеётся, вызывая у него широкую улыбку.       — Я тебя не переговорю, нет? — спрашивает она, почесывая лоб.       — В этом я порядком сомневаюсь, но если поедешь со мной на собрание, то я, пожалуй, дам тебе фору.       Они едут недолго, ведь дом Уилеров не сильно удалён от центра и находится совсем рядом; в одном из частных районов неподалёку. Ночь тёплая, без единого ветерка. Значит, настоящая: летняя. Небо же, несмотря на хорошую по ощущениям погоду, затянуто тёмными облаками и звёзд совсем не видно. Только яркий Сириус иногда появляется сквозь тучи и освещает их пушистые бока, нарушая камуфляж.       В доме Уилеров не горит свет нигде, кроме парочки окон, которые по всем параметрам ведут вниз; в цоколь. У крыльца лежит пара велосипедов, наспех брошенных, а ещё вторая машина, не считая автомобиля Стива, припаркована у зелёной лужайки, идущей вдоль невысокого бордюра.       Стив заглушает мотор, и в машине воцаряется шипящий звук чего-то за окном, а ещё слышно, как на скрипках играют сверчки и где-то вдали ругаются раздосадованные коты. Ноги слегка гудят от вибрации машины, а пластиковый корпус внутри такой незыблемо тёплый и шершавый. За окном всё будто затихает на мгновение, и Слоан начинает слышать, как негромко дышит Стив: почти беззвучно и безбурно.       — На заднем сидении я всегда вожу с собой куртку на случай, если станет холодно. Я могу тебе её дать, — негромко говорит он, замечая её греющуюся руку на корпусе.       — В ней нет никакой необходимости: мне совершенно не холодно, — отвечает и убирает ладонь с тёплого места. — Скажи лучше, что меня там ждёт и как долго продлится?       — Ничего порядком критичного или страшного. Ты растолкуешь им перевод и на этом всё. Я не стану медлить и сразу же отвезу домой, обещаю. У самого нет яркого желания присутствовать на собрании.       Она какое-то время молчит, думая о чем-то своём, а потом снова кладёт ладонь на корпус его машины и вздыхает.       — Кто внутри?       Стив оглядывает дом, щурясь, чтобы рассмотреть стопку велосипедов, и приоткрывает губы, раздумывая будто над ответом.       — Нэнси, которую ты уже встречала. Машина Байерса здесь, а, значит, внутри ещё Джонатан, её парень, и скорее всего Уилл, младший брат Джонатана. Они довольно тихие и тактичные, что порой граничит с пугающей меня странностью, но это, мне кажется, личное отношение моё. Ещё, судя по велосипеду, там Дастин, который тактичностью, наоборот, не всегда может похвастаться. Может быть очень настойчивым и границы порой переступает весьма уверенно, а поэтому не стесняйся его тормозить в таких рвениях. Он добродушен и абсолютно безобиден. Там ещё должен быть Майк, брат Уилер, и Джейн. А, — щёлкнул пальцами он. — И Макс, полагаю. Макс ты должна помнить: рыжая такая девчонка с колесом от скейтборда и скотчем. Уже слишком поздно для поездок на доске, — голос его стал чуть тише и взволнованнее, а взгляд бегал по паре велосипедов у крыльца. — Её нужно будет отвезти домой. Не хочу, чтобы в одиночку добиралась.       Парень закопошился и открыл дверь машины, когда острые пальцы судорожно постучали по его груди, привлекая внимание.       — Дай мне ещё немного времени, — с придыханием сказала Слоан, убрав руку. — Я понимаю, что тебе нет никакого удовольствия здесь сидеть, но, — не закончила она, будучи перебитой теперь Стивом.       — Напротив, — дверь захлопнулась обратно, и он уселся на сидении, опершись на подлокотник. — Сейчас я чувствую себя вполне комфортно.       Она ничего ему на это не ответила. Стив наверняка подумал, что Слоан снова нет дела, а ей и на самом деле нет никакой разницы, только отчего-то самой вполне комфортно сидеть с ним и молчать, иногда перекидываясь кроткими предложениями. Шатенка не боялась людей, которые ждали их в подвале Уилеров. Она боялась лишь того, что появится ещё хоть что-то, что заставит задержаться в Хоукинсе. Будто сейчас таких вещей мало; будто их уже недостаточно для скрипящих зубов.       — Стив?       — Да? — протяжно и почти мурлыча звучит он, поворачивая к ней голову, и поддаётся ближе, потому что просто хочется; сейчас тот случай. — Закончи мысль.       — Стоит, наверное, идти внутрь. Ведь странно, что мы приехали уже более двадцати минут назад, а до сих пор не вышли из машины. Кто знает, что здесь между нами происходит, так ведь?       Стив сдержанно усмехнулся, покачав головой, и заправил непослушный локон Слоан за ухо, пальцем легонько касаясь горячей кожи на кончике её уха.       — Едва ли между нами здесь что-то происходит, так ведь?       Она совсем слегка нахмурилась, наблюдая за выходящим из машины парнем, который обошёл транспортное средство вокруг и подошел к пассажирскому месту, открыв для неё дверь.       — Стив?       — Слоан? — с улыбкой отвечает, наклоняясь, и заглядывает в машину.       — Ты что же, думается, не шутил сегодня в кафе, когда сказал, что готов обнять? Серьезно готов был обнять меня?       Стив в ответ на хмурые брови своей компании лишь негромко стучит пальцами по двери автомобиля, а затем вскидывает плечами: еле заметно и легко, и снова улыбается.       — Разумеется.       Он терпелив, а она растеряна и порядком удивлена, но входная дверь дома Уилеров отворяется, и на пороге появляется кудрявый мальчишка, обычно снующий по библиотечным рядам.       Да начнётся собрание.