Проект "Бетельгейзе"

      Руками мастера и дела получаются великие: ювелирные, изящные и гранёные. Углы сглаженные и трудно распознать былой булыжник в драгоценном камне.       По комнате разбросано мелкое стекло, которое разлетелось ещё от лопнувших ламп, а Агата и Ио молчат, пытаясь переварить случившееся.       Ио сидит на полу перед ногами Стива, прижав согнутые в коленях ноги к груди, и смотрит куда-то в точку перед собой, бубня под нос едва различимые слова. Рассудок треснул ничуть не хуже, чем хрупкое стёклышко, потому как, кажется, и не отличался стойкостью. Великий пятый номер не такой уж и великий, не правда ли?       Зверьё забивается в угол, поджимая свой поганый хвост как можно дальше, в безопасное место, и протяжно скулит от боли, а шкура кровоточит. По рукам стекают капли крови, которые отдают спазмами, но спина будто не чувствует порезов. Изуродованная кожа спины под футболкой давно не чувствует никаких увечий на себе, потому что огрубела настолько, что стала похожа на полотно, сотканное из камня. Возможно ли такое? Спросите Ио.       — Кто-нибудь смог добиться ответа от мисс Уилер? — нарушает тишину Агата, скрещивая руки на груди.       — Нэнси не предупредила вас, где находится? — нахмурился Джонатан, переведя обеспокоенный взгляд на Сото.       — Не довелось услышать её голоса, мистер Байерс. Следует надеяться, что мисс Уилер дома, с семьей, и смогла избежать вашей незавидной участи. Раны господ на диване стоит обработать и постараться перебинтовать. Полагаю, зашивать не потребуется. А вам, мистер Харрингтон, с вашей царапиной нужно что-то делать, кровь продолжает идти. Предлагаю зашить и дело с концом.       — Нужно найти Нэнси, — Джонатан вскочил с дивана, взглядом следуя за сдвинувшейся с места Агатой, которая нагнулась и собрала влажные полотенца. — Что, если что-нибудь случилось? Что, если они её покалечили или ещё хуже того — убили?       — Хуже того? — остановилась Агата, взглянув на парня. — С чего вы решили, мистер Байерс, что смерть — это самое худшее, что может произойти? Смерть как раз таки — это лучший выход и менее тщетное из зол. Смерть остановит любые терзания. Оглянитесь вокруг, мистер Байерс, и скажите, велика ли ваша команда по спасению? Три калеки. Сегодня ночью никто не простился бы с жизнью, и это я вам могу гарантировать, а потому мисс Уилер точно жива, но здорова ли — вопрос. Над ним мы поразмыслим после того, как каждая из ран, порождающих кровь, будет заделана. С вашего, разумеется, позволения или без него.       Агата продолжила движение, сделав остановку подле Ио, и свободной рукой с холодными после полотенец пальцами зацепила кусочки стекла, торчащие из кожи шатенки. Отбросила в сторону, вытерев руку о полотенце, и переступила через ноги девушки, направившись дальше.       — Захватишь иглу с нитью? — кинул вдогонку Стив, и Агата учтиво махнула рукой.       Взгляд Ио мерно переполз на рану, изучая лоскуты кожи, разошедшиеся из-за пореза, а багрянец его крови на свету будто отдавал бликами. Когда она проехала границу города и табличку с приветствием — совсем об этом не думала. Не думала, что мальчишка, которого она встретила в кафе, получит от неё целых два болезненных шрама, а её роспись уже на четырёх участниках команды.       Они напрасно сделали её местным знахарем — целителем любого заражения. Лечение такое стоит настолько дорого, что порой ей кажется, что дешевле будет встретить на пороге своего дома смерть. Цену за лечение платят не только хвалёные Хоукинские герои, но и сам лекарь.       Капля крови ползёт по руке, цепляя бесцветные волоски на коже, и будто щекочет всё нутро спазмами, а Ио молчит уже долго. Считалки Литы не помогают отвести разум в другую гавань, сколь не бормотала бы она под нос позиций счёта, а от его крови невозможно оторвать глаз.       — Существа с крыльями и зубами по кругу, а хвостики их закручены так, словно швартовый канат. Они похожи на драконов, тебе не кажется? — шепчет себе под нос Ио, потерянно блуждая взором по ране Стива, и тянет к кожному разрыву палец, но Стив внезапно дёргает ногой, и это заставляет её отрезветь.       Она поднимает на него опешивший взгляд и в глазах видит то, что ожидала увидеть куда раньше — страх.       — Ты напугала меня, Ио, — пытается отшутиться парень. — Хватит с меня сегодня твоих горячих пальчиков, милая.       По лбу его стекают капли пота, делая влажными свисающие у лица пряди волос, а капилляры в глазах лишь немного полопались от былого незавидного опыта. Она не понимает, почему он использует в её сторону такие фривольные обращения, пытаясь шутить и смеяться, а ещё дарит улыбку, ведь момент для того, чтобы откреститься, самый что ни на есть подходящий. От его тошнотворного трепета становится тщетно и яростно в душе, а раздражение клокочет и поднимается по глотке, предупреждая, что вот-вот вырвется наружу. Почему он с ней так добр? В чём смысл такого отношения?       Пятая из лаборатории никогда не славилась вежливостью и учтивостью, снабжая каждое свое предложение гнусными выражениями, а отчего он решил, будто сейчас всё иначе?       Он боится её, боится, ему давно пора сознаться в ощущении этой тревоги на душе. Она ему кожу прожгла и прожгла бы ещё больше, если бы болезнь отказалась покидать сознание. Она не стеклодув, на которого так надеялось его разбитое и нуждающееся в починке сердце. Она та, кто разбивает подобные сосуды. Фрея права, а он напрасно не верит. Ио — лабораторное плотоядное с пристрастием к редису.       Она хмурится: с презрением и осевшем на горле отвращением к себе самой. Он кричал так же, как люди, которых она убила.       Ио поднимается с пола, резко срываясь с места, и проводит по ранам от стекла руками, чтобы снять чесоточное чувство. Ещё немного и эти паскудные руки потянутся к коже за ушами, чтобы содрать кожу и хоть немного уравновесить положение.       — Ио? — слышит она за спиной его обеспокоенное и волнительное, но даже глазом не моргает.       Мысли опять сбиваются и несутся куда-то прочь из Хоукинса, в ограниченный стальными стенами Саутпорт, и Ио начинает расчёсывать кожу за ухом, проводя по выступившей на покрове от прежних почёсываний корке. Выходит на улицу, выдыхая через рот, а в глазах дикое пламя отплясывает кадриль, издавая слышимый только ей одной лязг подошвы башмаков.       — Что-то случилось? — слышит за спиной и отпрыгивает прочь со ступеней дома, хмуря брови. — Я что-то не то сказал? Тебе пришлась не по вкусу фраза про пальцы?       — Плевать я хотела на то, какие формулировки ты выбираешь, и что говоришь про мои пальцы, — выпаливает Ио, величаво отмахиваясь, и скрещивает руки на груди. — Достаточно будет держаться подальше.       Стив чувствует изменение её тона и используемых в его сторону изречений, но решает не обращать внимания, продолжая стоять на этом тонком льду с заядлым углём.       — Твоя нога кровоточит, — снова подаёт голос Ио. — Лучше тебе вернуться в дом и дать Агате зашить это.       — Ты рассержена, что мгновениями ранее я поцеловал тебя при всех? — Стив продолжает спрашивать, не пытаясь распознать причину её внезапной грубости, но каждый вопрос раскаляет импульсивный спутник Юпитера ещё сильнее. — Я совсем не подумал, что тебе может стать неловко, поэтому прошу прощения, Ио, это моя вина.       — Нет, нет, нет, нет, замолчи, — руки девушки проскальзывают в волосы, водя ногтями по коже головы, а сама она наматывает круги по траве, безысходно покачивая головой. — Замолчи, не говори ни слова о поцелуях и неловкости, мне плевать на эти второстепенные вещи. Неужели ты не понимаешь, что происходит?       Стив разводит руками, чуть приподнимая раненую ногу, чтобы снять болезненное давление веса тела на порез, и покачивает головой, выражая растерянность.       — Совсем не щёлкает ничего в голове, когда мои глаза горят ярко-оранжевым? — повышает голос Ио, делая шаг вперёд. — Не ёкает ничего, когда я в воздухе создаю иглу и нить из огня? Неужели совсем не доходит? Мозги вышибло влюблённостью?       На мгновение он приходит в ступор от последнего вопроса, будучи сбитым такой грубой формулировкой, но решает пропустить это мимо ушей.       — Только не говори, что ты придумала новые причины держать дистанцию, — запрокинул голову Стив, обречённо выдохнув, и смежил веки.       — Причины всё те же, как и тот, кому я это устала говорить. Я опасна для тебя, опасна. Как ты понять не можешь?       — Причины, которые ты указываешь, размыты, Ио, — Стив кладёт руки в карманы, принимая уверенную позу, и склоняет голову вбок, рассматривая блуждающую из стороны в сторону шатенку. — Каждая встреча с малейшей опасностью заставляет прийти тебя в оцепенение и ужас, но единственным, на ком можно отыграться, ты видишь меня.       — Из всех участников вашей убогой благородной команды — ты, Стив, находишь в себе необходимость находиться ко мне ближе всего, когда я ясно дала понять, что это смертельно опасно.       — Я не вижу ни одной предпосылки к смертельной опасности.       — Ни одной? — она с животным любопытством склонила голову набок и остановила взор на торсе, практически не моргая. — Действительно, ни одной?       Ио сделала шаг к нему, затем второй, третий, и ещё десять сверху, пока не подошла вплотную, услышав его сбившееся дыхание и бегающие зрачки.       — Мне всё же казалось, что одну предпосылку ты можешь теперь почувствовать, — тонкие нагретые пальцы провели по грудной впадине, заходя на грудь парня, на что Стив захватил в лёгкие воздуха и упорно начал следить за приятными и в то же время настораживающими движениями девушки. — Даже целых две предпосылки. — пальцы остановились на местах, где расположены шрамы, а Стив смежил веки и шумно выдохнул. — Ты искалечен мной, Стив, искалечен. И это даже не вполсилы, это с учётом моего к тебе отношения и щадящей манеры прикасаться, но эти шрамы останутся на тебе навсегда. А каждый шрам — учитель, Стив, и конкретно эти должны научить тебя не подходить ко мне, соблюдая дистанцию.       — Я не согласен с этими словами, Ио, — его подбородок горделиво вздымается, выказывая ей желание вступить в прерию, но только тешит, заставляя внимать каждому слову. — Шрам — это всего лишь шрам и ничего более. Ты им такое значение придаёшь только из-за слов Фреи, которая в голову тебе вбила всякий подобный бред.       Пальцы Ио чуть надавливают на места с ожогами, приказывая Стиву стиснуть зубы, а после поднимаются в прежнюю прогулку по грудной клетке, пока не достигают нежной кожи шеи, упираясь в подбородок.       — Знаешь ли ты, насколько опасны эти пальцы, Стив? — почти шепчет Ио, изучая каждый дюйм его кожи. — Знаешь ли, с какой завидной лёгкостью рассекают податливую плоть, когда накалены до своего максимума? Жаль, больше не у кого спросить. Что ещё мне нужно сделать, — одна рука расслабленно падает сбоку, а Ио поднимает на него томный взгляд и указательным пальцем задерживается на коже под его подбородком. — чтобы ты, милый, был осторожен рядом со мной и держался как можно дальше?       Ком слюны ползёт по горлу, проваливаясь вниз, а мужские пальцы обвивают девичье запястье, отводя её руку от лица.       — Не Фрея делает тебя чудовищем. Ты сама упорно хочешь, чтобы все видели в тебе монстра. Я не собираюсь потакать этим желаниям.       Пальцы руки в его плену чуть шевелятся, обращая на себя внимание Стива, а Ио поджимает губы.       — Стоит мне приложить минимум усилий сейчас и я обожгу тебя, Стив. Мне ничего не стоит это сделать.       — Обжигай, — выпаливает он, демонстрируя ей остатки своего боевого духа. — Обжигай, если угодно. Хочешь применять силу сейчас — давай, я не стану противиться. Только что ты этим докажешь? То, что больше не следуешь своим принципам о неприкосновенности человеческой жизни?       — Да к чёрту этот принцип, что он дал мне? — выдернула руку Ио, снова отойдя от парня на расстояние. — Сломанные кости и вывихнутые суставы — вот, что дали мне принципы. Я пытаюсь тебе доказать одну элементарную вещь, а ты отказываешься понимать. Неужели ты не осознаёшь, что пламя в глазах пляшет не от желания, а от невозможности контролировать себя рядом с тобой? Я чувствую, как оно клокочет внутри и просится наружу, а потому выдержка, когда ты рядом, стоит мне баснословно дорого. Что будет, если из-за меня ты обретёшь ещё несколько шрамов?       Её дорогие глаза обрели в себе столько ужаса и горечи, что на мгновение он захотел отдалиться от неё настолько далеко, насколько это возможно, лишь бы ей стало хоть немного легче. Ио стёрла слёзы с глаз тыльной стороной ладони, запрокинув голову, и продолжила топтаться на одном месте, изредка хныкая.       — Одним шрамом больше — одним меньше, велика разница.       — Для меня велика. На меня каждый крик от боли, мною доставляемой, влияет.       Стив потёр переносицу, немного скривившись, и приподнял раненую ногу над землёй.       — Я прекрасно осознаю, что ты можешь мне навредить, — произнёс он, проводя рукой по больной ноге. — Осознаю, что рядом с тобой опасно, и понимаю, что по неосторожности ты можешь причинить мне вред. Только я, кажется, уже говорил тебе это всё и предупреждал, что принимаю риск, но ты всё равно заставляешь меня стоять сейчас перед тобой, как дурака последнего, и доказывать, что я не собираюсь оставлять тебя. Подай мне свою руку, будь так любезна.       — Не собираюсь я ничего тебе подавать, — буркнула она, настороженно оглядывая парня с головы до пят. — Наш разговор не располагает к тому, чтобы за ручки держаться.       — Не в этом дело, Ио, нога болит, подай мне руку.       Из головы совсем вылетело его плачевное состояние и тщетность раненой лапы, а потому Ио не сразу вспомнила про альтернативные причины необходимости опоры для него. Ринулась к Стиву, протягивая руку помощи, но в ответ он лишь резко схватил её запястье, притянув к себе.       — Что ты…       — По-другому тебя не заставить подойти ближе, — вскинул бровями Стив, сжимая её руку в своей.       — Ты солгал.       — Вот неприятно, правда, милая? Тебя, разумеется, не переплюну во лжи, но тоже недурно, согласись. Учился у великих, — лицо его снова чуть сморщилось, и он приподнял ногу, покручивая стопой. — Нога ноет так, что оторвать хочется.       — Тебе стоит вернуться в дом и дать Агате зашить её.       — Как же ещё ты тогда на меня накричишь, если я зайду внутрь? Пропущу всё веселье и приятный разговор с тобой, — пожал плечами парень, усмехнувшись. — Побыть перед тобой робеющим дураком — на вес сокровище.       — Опять не вовремя шутишь, — на выдохе произнесла Ио, опустив плечи.       — Это, милая, к моему горькому сожалению, чистая правда. Я ранен, а ты решила добить. Сомневаюсь, что что-то может убедить меня в правильности дистанции, Ио. Разве родители не научили тебя…       — Я убила их, — не дала закончить ему шатенка, остановив от всяких потуг продолжить предложение.       На улице впервые затихло всё, что только могло издавать звук: ветер перестал, думается, свистеть меж листьев, а сверчки сложили скрипки в чехлы и давно разошлись по домам. Тишина.       — Ч-что?       Она поймала в глазах непонимание и совсем лёгкий, похожий на тень ночью, страх. Наконец-то поймала в его глазах этот свежий и животрепещущий ужас.       — Я убила своих родителей, Стив. Сожгла в огне ненависти, потому что была нестабильна и опасна, а с того момента ничего не поменялось. В каждом крике, что я слышу, когда причиняю кому-то боль — я слышу крики матери и отца в ту ночь, когда они горели в диком пламени, которое я сотворила. Я убила их, Стив. Этого достаточно для того, чтобы ты держался на расстоянии?       Стив впервые не нашёл, что ответить. Видится ему, что даже при большой подготовке к услышанному, он не нашёл бы подходящих слов. А были ли они? Ответ на это он тоже не знал.       Рука постепенно разжалась, отпуская её запястье, а разомкнутые губы снова сомкнулись: демонстративно и растерянно. Глаза забегали по каждой из точек, которые он успел заприметить, помимо глаз Ио, а боль в ноге забылась. Лечение не всегда должно быть приятным, верно?       Как только на языке появилось первое слово — он вернул взгляд на её пристань, но так и не произнёс его, заметив движение позади девушки.       — Нэнс? — спросил парень, разглядывая образ вдали, и Ио развернулась тоже, в тот же момент осознав, что ночь Сирин ещё не закончилась.       За это время четвёртая алая группа крови добралась до дома, в который так спешила несколькими часами ранее. Нэнси шла медленно и мерно, не меняя скорости, а за всё время пути всякие слёзы сыскали своё завершение. Наступило принятие. На слёзное настроение тратилось много сил и энергии, а в сложившейся ситуации Нэнси такую роскошь не могла себе позволить.       Никто не вспомнит, сколько именно мест на теле Нэнси было искалечено, потому как от подобных воспоминаний сразу же постарались избавиться, но, справедливости ради, стоит заметить, что раны не казались серьёзными. Царапины, ушибы, гематомы. Красные и опухшие от слёз глаза норовили закрыться от усталости и изнеможения, но она шла.       Все ушибы меркли по сравнению с тем, чем наградила её Фрея в знак уплаты долга за содранную пятку и спасшуюся Джейн. По руке каплями стекала багровая кровь, соединяясь в устья, а на плече было вырезано «001». Три цифры, означающие былую жертву, которая смогла избежать расплаты, теперь красовались на Нэнси, как на сосуде, который стал лишь простой заменой.       Фрея любила подобные знаки. Любила вырезать на коже послания, и на Ио когда-то делала подобное, травмируя спину, но у Ио в то время была Талия, которая сразу же избавляла от всяких следов жестокости, а у Нэнси способов избежать отпечатка нет и не будет. Либо выжечь огнём, либо оставить всё, как есть сейчас, в угоду заживлению и затягиванию, в ходе чего позже образуется шрам с числом «001» на плече. Ни один из вариантов не выглядит наименее тщетным, а из двух зол какое следует выбирать, дорогой друг?       — Мистер Харрингтон, — прозвучало строгое Агаты, которая открыла входную дверь. — Я бы настоятельно рекомендовала заползти обратно, чтобы я могла зашить вашу рану.       Нэнси приковала внимание и Агаты, которая порядком удивилась внешнему виду девушки, а потому чуть подняла подбородок, сводя брови к переносице, и направилась вперёд. Нэнси схватила руки Агаты, как только та подошла, чем ещё раз привела брюнетку лёгкий ступор, и принялась быстро тараторить всё, что появлялось в голове.       — Она резала меня, Агата, — тонкие губы Уилер дрогнули, а глаза снова наполнились влагой.       Теперь можно было плакать, можно было податься в слёзы, потому как она не погибла бы в искорёженной машине, сравнявшейся с деревом, и порезом на коже.       — Резала, пока я кричала, и взяла с меня обещание, что я передам вам это послание. Я обещала, что передам, а она вырезала это на мне, чтобы…       — Смысл впечатался, — закончила Агата. — Я знаю.       Агата взглянула на Ио, которая подошла чуть ближе, демонстрируя сожаление и почти сорвавшийся с последней цепи контроль, и повернула руку Нэнси в сторону девушки, приказывая полюбоваться на содеянное.       — Такое придётся либо жечь, либо зашивать, — обратилась Агата к шатенке. — А сегодняшнюю ночь мы с позором проиграли. Впредь нужно будет избегать такого.       Очередной удар по рассудку будет нанесён, коль Нэнси согласится на локальный прожиг, а Ио понимала, что ещё, возможно, услышит крики этой ночью. Кошмар должен был закончиться, должен был. Они не длятся всю ночь.       И вот коснётся солнце окровавленной Хоукинской земли — кошмары растворятся, будучи проткнутыми тёплыми солнечными лучами, что свой праведный свет проливают на город. Однако сейчас главенствовал кошмар, а до утра — спокойного и тихого — было ещё порядком времени.       Ио оперлась о машину Джонатана, скрестив руки на груди, и слушала лепет Уилер, пока та пыталась успокоиться, сжимая руки Агаты. Не сводила глаз с раны в виде вырезанных цифр и вспоминала снова.       Однажды Фрея вырезала на её коже «005» точно так же. Только не на плече, а на спине, которая и без этого не славилась красотой от выбитых шрамов. Ио знала, как ощущаются подобные рисунки, а Фрея любила впечатывать смысл. Фрея любила оставлять отпечатки навсегда, чтобы прошедшая физическая боль оставалась эфирной. За четыре года заточения изувер испробовал на ней все возможные методы издевательств, которые только приходили в голову.       Провалившись в мысли, Ио совсем перестала обращать внимание на округу и потеряла всякую бдительность, а сама ведь недавно пришла к выводу, что кошмарная ночь не закончена.       Слабый скрежет под машиной Байерса остался для неё незамеченным, пробежав мимо ушей, а небольшой коготь уже тянулся к нежной коже ноги, которая не была украшена шрамом.       Всхлипы Уилер всех повлекли в чувство потерянности, кроме, разве что, Агаты, которая всё ещё пыталась оценить масштаб увечий, покручивая девушку в руках, но Ио погрязла в мышлениях. Стив стиснул зубы, наблюдая за слезами человека, которого безмерно ценил, и отказывался верить, что нынешнее пришествие может быть настолько кровавым; что Фрея настолько жестока.       Однако взгляд непроизвольно сполз к пространству под машиной, и разум моментально отрезвел. Стив не помнит, болела ли нога, когда он сорвался со ступеней прямо к Ио, но одёрнуть её в сторону он успел.       В мгновение острый коготь свистнул из-под машины Байерса, нарисовав полукруг в воздухе, а, когда показалась и голова с закруглённой пастью — Агата наступила на шею твари, отсекая голову.       Нэнси вжалась в Сото, пачкая одежду девушки в свою кровь, а Ио округлила глаза, рассматривая то, что выпало из-под автомобиля.       Крылья, хрящики в количестве шести штук. А сколько когтей? Тоже шесть. Пасть по кругу и хвостик, который похож на швартовый канат. Плотная грудь. Вот, что окончательно стукнуло по рассудку.       — Очевидно, мистер Байерс случайно привёз это под машиной, когда вёз сюда брата.       Не может это быть правдой. Почему оно живое? Ио даже знает, отчего пасть чудовища расположена по кругу. Она знает каждую деталь, что есть в этой твари.       Ранее вечером её позабавило, что Дастин описывал что-то настолько похожее на летучую тварь, но теперь поняла, что он описывал именно ту, которая была у неё в голове.       — Летавица, — прошептала Иоланта, бегая глазами по мёртвой туше.       — Она похожа на летучую мышь, тебе не кажется? — спросил Стив, обратившись к Агате. — Демомышь, как сказал бы Дастин.       Но только Ио знала, что это был маленький дракон. Тот, что когда-то должен был стать дополнением к зверинцу.       — Держись от меня на расстоянии, — Ио вырвала руку из плена Стива, привлекая этим его внимание, и потёрла кожу. — Так будет лучше всем.       Ночь кошмаров птицы Сирин завершилась проигрышем команды заигравшихся героев, а весточка была получена. Изувер снова скрылся под землёй, принявшись за работу, от которой его отвлекли, а команде предстоит зализать раны, которые теперь останутся вечными шрамами от болезненного симбиоза.

***

      Ранним утром следующего дня глаза Стива открываются с невероятным трудом, будто не желают наблюдать Хоукинс и вовсе, а обстановка кажется ему абсолютно незнакомой. Он несколько минут растерянно лежит, уткнувшись носом в подушку, и краем глаза блуждает по корешкам книг на шкафу, но не знает ни один из них, а в его спальне не стоит книжный шкаф и вовсе. Прийти к выводу не становится большой трудностью — он не дома.       Где угораздило только его заснуть, а главное — с кем? Он чуть моргает, настраивая фокус, и приподнимает голову с подушки, осматривая комнату. К нему приходит осознание, что он находится в комнате Ио на Вудроу-авеню, и от души отлегает. Однако то, как он тут заснул, остаётся вопросом, на который ответить могут дамы с первого этажа.       Стив проводит рукой по месту рядом, понимая, что всю ночь спал один, и в голове начинают всплывать обрывки ночного разговора с Ио на крыльце их дома, а потом встреча с Нэнси и ужас в глазах каждого, кто смог лицезреть случившееся с Уилер. Он одёргивает край одеяла, рассматривая раненую ногу, и видит с невероятной аккуратностью зашитый порез, который почти не болит.       Голова отчего-то сильно раскалывается, заставляя его потирать виски пальцами, чтобы эфирно уменьшить боль, но выходит скудно.       Стив решает подняться с кровати, натягивая элементы частично стянутой им одежды, и ловит себя на мысли, что питает огромную надежду, что снимал эти вещи с себя он сам, а не кто-кто, перед кем он испытал бы стыд.       Спускается по лестнице, рассматривая мягко падающий свет в прихожей, а с кухни слышится привычный утренний звук ударившейся о стол керамический кружки.       Скоро виду предстаёт Агата, в смоляных волосах которой отплясывает раннее солнце, а в руках её расположена ветхая газетёнка местной печати. Агата отпивает чай из кружки, слегка морщась от кипятка, и поднимает взгляд, чуть слышно хмыкая.       — Вот и вы, мистер Харрингтон, — воскликнула девушка, положив газету на стол. — Как ночь?       Стив пожимает плечами, всё ещё растерянно озираясь по сторонам, и шлёпает губами.       — Проходите же, не стойте в проходе. Я не кусаюсь по утрам, — Агата жестом указывает на стул перед ней и снова опускает глаза в газету, нахмурив брови.       — Как я здесь оказался, не напомнишь? — спрашивает наконец Стив, пройдя внутрь кухни, и присаживается на стул.       — Вас привезла мисс Бакли с раной на ноге, а после ваши рёбра украсились двумя ожогами и вот — вы передо мной.       — Нет, нет, я, — Стив облизнул губы, с неловкостью усмехнувшись, и чуть развёл ладонями. — Почему я не дома?       — Ах, вы про это, — кивнула Сото. — Что же, тогда ответ ещё проще. Вы уснули здесь, а мы не решились нарушить покой. Вам пришлось многое пережить, и мне видится, что вы заслужили полноценный отдых и спокойный сон.       — Где Нэнси?       Агата скользнула взглядом по рукам Стива, так и не подняв его к глазам, и расправила газету.       — Мистер Байерс забрал мисс Уилер домой. Я обработала раны, а Ио запаяла кончики особенно мелких и разошедшихся краёв. Скоро боль утихнет.       Стив согласно кивнул, вспоминая остальных участников вечера, и взгляд снова загорелся.       — А где Робин?       — Я отвезла мисс Бакли домой после того, как мы проводили вас в спальню Ио. Мисс Бакли будет ждать вашего скорейшего звонка, как доберётесь до своей обитель. Предупреждая ваш вопрос: кудлатое дитя в порядке. Дастина я отвезла тоже.       Стив с благодарностью улыбнулся брюнетке, постукивая пальцами по столу, и непроизвольно протянул руку к пятну света на обеденном столе. Почувствовал необычайное тепло, будто его касаются нагретые пальцы господина Солнце, и чуть растянул косточки, словно кот тянет лапу, когда потягивается от протяжного сна.       — Значит, ты обо всём позаботилась.       — Как обычно, — констатировала Агата, перелистнув страницу газеты, и сделала глоток чая. — Могу я предложить вам чего? Кофе? Чай? Быть может, хотите тёплого молока? Я, конечно, считаю это настоящим извращением, но предложить дорогому гостю вполне могу.       — Не выношу тёплое молоко, — с улыбкой покачал головой Стив, откинувшись на стуле.       — А Ио вот любит.       Снова. Очередное различие бьёт по носу, словно провинившуюся животину, а такое Стива только тешит, заставляя ухмыльнуться самому себе.       — Не удивлён. А где, к слову, Ио?       Агата кивнула головой в сторону гостиной, и Стив тут же обернулся, увидев спящую на диване Ио, наспех укрытую пледом.       — Детёныш великодушно пожертвовала спальней и постелью в угоду вашего спокойного сна, а сама отправилась спать в общей комнате. Весьма нетипично для того, кто предлагает вам держаться как можно дальше, не так ли? — Агата нахмурилась, очевидно наткнувшись на участок текста, где необходимо было сосредоточиться, а после снова расправила брови.       — Ты знала про родителей?       Сото подняла глаза на Стива, выпрямив спину, и отложила газету на стол, закусив внутреннюю сторону щеки.       — Знала, мистер Харрингтон. Весьма печальная история.       — Вчера Ио сказала, что убила их, но я…       — Это правда, — оборвала его Агата на половине предложения, сложив руки на столе. — Она убила их, верно. Не намеренно, разумеется, но убийство — это факт.       — Как это возможно?       Агата отпила чай из кружки, облизав губы, и мерно опустила сосуд на обеденный стол.       — О способностях Ио прознали, — начала Сото, поглядывая на спящую шатенку в гостиной. — В то время проект «Бетельгейзе» начал накачивать свой состав участниками, и в лабораторию как раз привезли Литу. Талия уже тогда была на крючке из-за болеющей матери, и после её смерти девочку передали бы в приют, а потому Бреннер великодушно прервал путь от дома до приюта, забрав её в лабораторию. От Норвуда отказались родители, поэтому процесс его передачи тоже был почти завершён, но родители Иоланты вступили в прерии с покупателями детских жизней и передавать дочь для экспериментов наотрез отказались. Решение было смертельным.       — Их собирались убить? — взволнованно нахмурился Стив, поддавшись вперёд.       — Планировали аккуратно избавиться от преград, разумеется, а в документах можно всякое написать, было бы желание. Документы «Бетельгейзе» с лёгкостью подделывали из-за статуса эксперимента, а потому убрать парочку ненужных людей с пути не составило бы большого труда. С родителями Ио долго пытались найти общий язык, судя по рассказам. Предлагали деньги, влияние, другую жизнь, новые документы, даже готовы были стереть все данные об Ио, будто такого человека и не было никогда, а её родители получили бы обнуление и, считай, жизнь с чистого листа, но мать Иоланты — Чара — отказалась. Однажды ночью Бреннерская свора приехала забрать Ио с собой на насильственных началах и тогда всё свершилось.       Агата аккуратно свернула газету, отложив свёрток на край стола, и устало выдохнула.       — Они пришли за Ио, и она испугалась. Испугалась криков и слёз матери, а отца последний раз видела перед сном, когда он вместе с Чарой покидал её спальню. Ио сильно испугалась, и страх заполонил каждый участок её сознания, заставив потерять контроль и вспыхнуть. Дом почти взлетел на воздух, а пожар охватил каждую комнату в ту ночь. Ио потеряла родителей в огнище своего страха и те, кто пришли за ней, погибли тоже, но в лабораторию она всё равно попала.       Стив откинулся на спинку стула, потеряно покусывая язык внутри, и помахал головой, будто отказываясь принимать услышанное.       — Воспоминание о смерти родителей — самое страшное на её памяти, и его она уверенно отказывается принимать, как часть себя, и именно поэтому хромают её способности. Я не смею давить на неё в наращивании контроля, мистер Харрингтон. Не смею приказывать принимать это воспоминание и тормошить память. Она нестабильна и может быть опасна, это верно, но не способна на убийства. Ио не чудовище. Она детёныш, у которого всё отняли и заставили поверить в собственную чудовищность.       Стив согласился, вымученно улыбнувшись Агате, и чуть поморщился.       — Нога болит, полагаю?       — Не сильно, — отмахнулся парень. — Зашито на совесть. Кажется, синяк от падения с дерева болел больше, чем эта рваная рана. Ожоги только отдают немного, — прокряхтел он. — спазмами.       — Скоро спазмы пройдут. Я напишу вам название медикаментозного обезболивающего, чтобы избавить от ощущений, но можете и потерпеть, ежели желаете. Здесь на вкус и цвет выбор ваш, мистер Харрингтон.       — Голова ещё отчего-то раскалывается.       — А это уже легко исправить. Позволите? — руки Сото протянулись к лицу парня, чуть пошевелив пальцами, и Стив поддался вперёд, на что Сото коснулась висков Харрингтона и легонько надавила, пустив разряд.       Он вздрогнул, отпрянув от брюнетки, и широко раскрыл глаза, потирая кожу висков.       — Лучше?       — Намного. Напрасно тебя опасной считают, Агата, — Стив склонил голову набок, покачивая здоровой ногой, а Агата сощурилась. — В действительности ты абсолютно плюшевая.       Брюнетка выпрямилась, возмущённо сморщив нос, и разомкнула губы в желании ответить, но вместо слов просто шлёпнула ими.       — Это…что ещё такое? Возмутительная формулировка ко мне никакого отношения не имеет.       — Но это так, — засмеялся Стив, расправив ладони. — Ты хорошенькая.       — Ничего более дикого за свою долгую жизнь я не слышала, мистер Харрингтон, — заметила Агата, поднимаясь со стула. — Разрешите избежать вашей компании, которая вгоняет меня в краску от испытываемого возмущения.       Девушка поставила кружку в раковину, залив водой, и двинулась к выходу.       — Предупредите Ио, что я уехала к Морне, если соизволите задержаться здесь до её пробуждения.

***

      За время, что Агата отсутствовала, Стив понял, что ни разу не видел Ио спящей. Она мало кому доверяла свой сон, кроме Агаты, но ему думается, что абсолютно зря — во сне она выглядела не менее очаровательно. Что приятно — во сне Ио молчала, а последний разговор и её резкие изречения его совсем не радовали.       Он ещё несколько мгновений посидел на кухне, грея руки на пятне солнца на обеденном столе, а потом прошёлся по гостиной и присел на диван параллельный тому, на котором спала шатенка.       Белые пятнышки на руках такие красивые. Он никогда раньше не видел подобных на теле человека, и в один миг ему стала интересна их природа и происхождение. Её волосы на солнце переливаются оттенком рыжего, до чего забавно. Ведь в тени они каштановые и ни оттенком больше.       Она пошла спать на диван, уступив ему свою постель. Стив нахмурился и отвёл от неё взгляд. Нет, она искалечена. Искалечена настолько, что никогда не исцелится. Такое не проходит. Он не в силах ей помочь. Совсем влюблённость мозги вышибла? На что он надеется?       Однако история её семьи до сих пор волновала сознание. Как можно было поступить так с человеком столь маленького на тот момент возраста? Отобрать семью и забрать в клетку на потеху докторам. Её жизнь напоминала ему то, чем в его перспективе пугали бы детей и взрослых, а для неё — это реальность. Отвратительно и мерзко. Что, интересно, ей снится? А снится ли? Взор вернулся на её пристань, довольно насладившись пребыванием в ссылке, а улыбка снова растянулась, коснувшись уголков. Локон упал на её губы.

***

      Ио приземляется на стальной пол, забиваясь в угол, как трусливое зверьё, и закрывает уши ладонями.       — Это не правда, я не здесь. Это всего лишь кошмар, страшный сон и небылица. Утром его сдует, как пыль с кофейного стола.       Комната без дверей и окон, а сделана из стали. Куб, кажется, без единой засечки и производственного шва, цельнолитой и полый. Ей страшно.       — Стив, помоги, — скулит девушка, упираясь лбом в колени. — Стив, ты мне нужен, прошу.       — Его здесь нет, Ио, — она резко поднимает голову, хлопая мокрыми ресницами, и пытается рассмотреть внезапно говорящего, но поодаль от неё стоит лишь силуэт; рядовая тень. — Ты убила его, Ио.       Она приходит в оцепенение, а руки снова начинают трястись, как в день пожара в родительском доме. Она даже чувствует запах гари. Фрея говорит, что именно гарь означает присутствие пятого номера.       — Я не могла. Я никогда бы.       — Ты убила его Ио, — повторяет тень знакомым голосом. — Ты убийца и предатель. Чудовище, чья голова должна лететь с плеч.       Она снова пускается в слёзы, прижимаясь к холодной стене за спиной, и часто сглатывает. Всё солёное.       — Я никогда не убила бы его.       — Ты создала тварей, которые убили его.       — Я не знала! — поднимает голос девушка, снова закрывая уши руками. — Я не хотела. Я пыталась защитить. Я всегда защищу его.       — Какой смысл, Ио? Ты его уже убила.       — Хватит повторять моё имя, — скулит пятая, всхлипывая, и протирает руками глаза. — Ты обычная рядовая тень.       Тень не отвечает, делая шаг вперёд, и Иоланта вжимается в стену ещё сильнее. Шаг, второй, в сторону, опять шаг. На свету появляется первое очертание лица, а Ио приходит в ужас, когда понимает, что перед ней — Стив.       — Ты убила меня, Ио. Поверь мне, я знаю.       Парень присаживается перед ней на корточки, коленями касаясь пола, и тянет руку к лицу, ласково проводя по коже.       — Ты могильщик, Ио.       — Нет, Стив, нет же, — вторит она, широко распахнув мокрые глаза. — Я не могла. Я ведь люблю.       — Ты не умеешь. Чудовищам не свойственно. Я зря не верил, что ты чудовище, а теперь поздно. Ты убила, пятая.       Ио хватает его протянутую к себе руку, сжимая кисть на запястье, и резко открывает глаза, будто выбросившись на берег из-под толщи воды.       — Черт бы тебя побрал, Ио, — ругается парень, выдёргивая руку из её хватки. — Напугала меня и схватила так, что аж кости захрустели.       Она озирается, бегая взглядом по комнате, и пытается отдышаться, а Стив потирает запястье, чуть морщась.       — Ты жив?       Стив разводит руками, глумливо усмехаясь над заданным вопросом, и снова принимается поглаживать своё запястье.       — Жив, разумеется. Почему не должен быть? Я пытался убрать прядь с твоих губ, потому что ты её жевать начала, но разбудил, вероятно. Легче хватай меня в следующий раз, хорошо, герой?       Ио подтягивает тело, удобнее усаживаясь на диване, и скидывает с себя плед.       — Кошмар приснился, наверное.       — Оно и не удивительно, — выпаливает Стив, упирая руки по бокам. — На жестком диване хорошие сны не навестят тебя. Нужна мягкая и тёплая постель.       — Как твоя?       Он обещал себе, что больше и ухом не поведёт в сторону её двусмысленных фраз, но готов нарушить обещание, лишь бы наградить её улыбкой в ответ на изречение. Они до безобразия очевидны и глупы, а частые заветы держать безопасную дистанцию походят на напрасную трату нервов и сотрясание воздуха.       Он знает, что очередная попытка отдалиться закончится тем же — её нахождением в его мягкой и тёплой постели либо ёрзаньем по нему в машине, коль до постели будет сложно дотерпеть. Однако она просила, а он должен просьбу выполнить. Обещает ли он, что глупая льдинка не растает под тлеющим угольком в следующий раз? Стив не уверен в успехе выдержки.       — Как моя, верно.       Ио кивнула, шумно выдохнув, и протёрла мокрый лоб.       — Где Агата? — тут же нахмурилась она, осматривая комнату.       — Агата уехала к Морне по вопросу чертежей, а сразу после этого останется в здании на сеанс с Эл. Я остался, чтобы передать тебе это, когда ты проснёшься, а раз ты встала, — Стив хлопнул ладонями по карманам джинс, развернувшись к девушке спиной, и направился к двери. — разреши покинуть тебя. Ещё неделю назад обещал Эспену помочь с подготовкой бутылок для разлива сидра и ссылаться на рану не могу, да она и не болит. У Агаты чудесные руки.       Парень схватил ключи с тумбочки, попутно снимая с вешалки серую куртку, и перекинул её через руку.       — Как и у тебя, впрочем, — добавил он, взглянув на шатенку.       — Почаще напоминай себе об этом, когда будешь смотреть на шрамы на своих рёбрах, и, может, когда-нибудь сможешь в это поверить.       Стив хмыкнул, смиренно кивнув, и натянуто улыбнулся ей, подбирая слова в голове.       — Что бы тебе не снилось сегодня — это был лишь кошмар. Я жив, — пальцы провели по её лицу, откидывая прядь волос прочь. — Эспен любил говорить, что всякий кошмар, словно чёрный грач на сухой ветке. Он умён, надоедлив и хитёр, но по своей природе остаётся примитивной вещью, которую можно отогнать лишь взмахом руки. Подумай об этом, когда очередной грач решит тревожить твой сон.

***

      События прошлых дней оставили не просто отпечатки, а целые шрамы, и для возвращения к сеансам понадобилась львиная доля булатности. К текущему моменту в голове Агаты сложилась определенная картина происходящего и нарисовалась явная связь «Бетельгейзе» с «Ультрой». Ко всему прочему, тесная связь Ио с Хоукинскими происшествиями не могла не волновать и не разжигать любопытство в голове, но спрашивать напрямую было бы ошибкой.       Агата знала про установку. Знала про строительство в инженерном крыле Саутпорта, но после побега волновать это всё её перестало ровно настолько, насколько волновала доктор Аделаида. Теперь в голове сложилось вот что: по части чертежа было возложено на каждого из инженеров, приложившего руку к строительству, а отсюда и Фрея, которая коллекционировала бумажки и оставляла за собой обугленные дома с телами бывших коллег, коих она таковыми не считала, чтобы скинуть подозрения на Ио и её месть.       Фрея была хорошим инженером и сама неплохо разбиралась в подобных вещах, но работать в инженерном крыле Саутпорта когда-то наотрез отказалась. Что побудило её начать собирать чертежи?       Агата явно перестала уделять много внимания действиям и мыслям Талии, погрузившись в свои, а потому тогда, восемь лет назад, не обратила внимания на предсказание, Литу и болтовню, казавшуюся той ещё нелепостью. Если установка снова строится, но теперь на четвёртом уровне Хоукинской лаборатории, то найти её будет невозможно, а шансов у команды детей, заигравшихся в героев, катастрофически мало. А не в этом ли смысл постройки?       Однако Фрея оказалась права — имя «Генри» Агате всё же пришлось услышать снова спустя столько лет.       — Вы уже успели заметить, мисс Хоппер, что мы с Ио не особо ладили, — начала Агата, неподвижно сидя в кресле. — Почти всё, что происходило с ней в лаборатории, для меня тайна.       — На первый взгляд Ио была не очень-то и дружелюбна к тебе, — Джейн покачивала ногами, сидя на прежнем стуле, а через продолжительное время общения движения стали менее скованными.       — Я слабо представляю себе проявление, как вы выразились, дружелюбия в лабораторных условиях. Когда ты крыса для экспериментов, с чьей жизнью никто не считается, ненароком задумаешься о необходимости мягкого словца. Мне Ио корить не за что.       — Но ты обижена? В душе.       Агата усмехнулась, искренне и добродушно глумясь над простодушием девочки, но на вопрос решила ответить.       — Что есть обида, мисс Хоппер? Мне давно не пятнадцать, а потому я не руководствуюсь эмоциями и душевными терзаниями. У нас с Ио всегда были разные перспективы и разные взгляды на происходящее вокруг, однако мы обе хотели одного и того же, как выходит. Видите, мисс Хоппер? Схожесть желаний иногда сильнее, чем расхожесть перспектив.       — Талия знала её лучше всех, получается? — спросила Джейн, удобнее усевшись на стуле. — Иоланту. У них была и схожесть взглядов, и одинаковые перспективы, и желания похожи.       Агата не ответила, о чём-то изрядно задумавшись, и провела пальцем по сухим губам, цепляя кожицу.       — Мне вот, что любопытно, мисс Хоппер, — проигнорировав вопрос сказала Сото. — Тема вашего побега остаётся для меня загадкой и весьма интригующей.       — А что здесь любопытного? Талия сказала мне о лазе в больничном крыле, и я выбралась.       Агата изучающе оглядела девочку, щёлкнув языком, и встала с кресла, сложив руки в замок перед собой. Снова пустилась в променад по студии, временами хмуря брови, будто размышляя.       — Выбраться с третьего уровня куда проще, чем с четвёртого, потому как находится он чуть выше, но найти лаз самостоятельно не видится мне возможным. Сами подумайте, мисс Хоппер, это место должно быть настолько очевидным, чтобы испуганный и взволнованный ребёнок смог отыскать его, а какой тогда смысл в секретном лазе, если он очевиден и не секретен?       — На что ты намекаешь? — взгляд Джейн переместился за прогуливающейся вокруг нее Агатой, которая всё ещё была погружена в мысли.       Джейн замечала, что Агата, вместе со всей своей сосредоточенностью и серьёзностью, может иногда уходить глубоко в мысли, забывая о всяком присутствии других людей рядом. Сначала привыкнуть было трудно, и Джейн начинала тревожить брюнетку, пока не добивалась аудиенции и внимания, выбивая из размышлений, но со временем привыкла к подобным погружениям. Всё же, Агата была с ней в одном помещении и никуда не пропадала, поэтому беспокоить, почём зря, Хоппер больше не бралась. Терпеливо ждала своей очереди и всегда, стоит заметить, дожидалась.       — Вам помогли выбраться, — констатировала Агата, остановившись у зеркального полотна на стене.       Некоторое время безотрывно смотрела в отражение, будто изучая собственное лицо, а затем вздёрнула бровью и устало выдохнула.       — Ты имеешь ввиду Талию? — спросила Джейн, взглянув на Агату через плечо.       — Я имею ввиду, что после смерти Талии вам кто-то помог выбраться. Помог добраться до больничного крыла и показал ход, ведущий наружу, в Мирквудский лес, — Агата развернулась к Джейн, прищурив глаза, и некоторое мгновение пристально смотрела на девочку, после чего начала движение в её сторону. — Но вы, мисс Хоппер, разумеется, не помните, кто это был, потому что Талия отняла у вас это воспоминание. Однако кто-то помог вам. Кто-то из лаборатории помог вам бежать.       Сото присела перед девочкой, прикоснувшись к запаянной царапине на руке холодным пальцем, и подняла серьёзный взгляд к Джейн, чуть смягчив его.       — Я сожалею, мисс Хоппер, по поводу всего, что вам пришлось увидеть и пережить за последние дни.       — Ты не должна, — помахала головой Джейн, взяв руку Агаты в свои. — Я видела и хуже.       — Это не соревнование. Вы попросили нашей помощи. Если вы попросили нашей помощи, и мы согласились, то, значит, мы обязались предоставить её в полном объёме, а потому я повторю: я сожалею обо всём, что пришлось пережить. Однако проигрыши — часть пути. Не стоит думать, что в каждой схватке на поле святой сечи вы неминуемо победите. Слепая вера — это одна из всадников проигрыша. Не позволяйте ей отсечь вам голову и заставить потерять бдительность.       Джейн кивнула, с особым вниманием выслушав речь Агаты, а её руки выскользнули из кистей Сото, которые переместились к вискам девочки.       — Вы спрашивали, кто знал Ио лучше, чем кто-либо, и выдвинули предположение, что это могла быть Талия. Что же, вариант совсем недурный. Талия действительно знала Иоланту достаточно близко, но был и тот, кто стал Ио ещё ближе. Мы достигли своего апогея в раскрытии участников, потому как переходим к последнему в нашем списке, но первому по счёту Бреннера. Итак, первый номер проекта «Бетельгейзе» — Генри. Способность — телекинез.       Генри попал в лабораторию прохладным мартом одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмого в возрасте шести лет раньше всех остальных участников. Стал первым испытуемым на поприще Бреннера и получил свой номер, который в то время выбивался на загривке.       Генри быстро понял, что в лаборатории не было ни единой души, что разделила бы с ним беседу, а потому самыми первыми товарищами в стальном заточении стали листы пергамента и пара серых карандашей, которые валялись на столе в общей комнате. Тогда он сделал первые мазки грифелем, осознав невероятный потенциал карандаша и бумаги, и с того дня предметы для рисования никогда не покидали его.       То был худощавый мальчишка с тёмными русыми волосами, педантично прилизанными к голове, и меняющимся цветом глаз, который зачастую зависел от освещения и наклона его головы. Иногда казалось, что глаза его оттенка поющего тихохода — кита, а точнее — китовой шкуры. Под другим же углом оттенок напоминал листы старого дешёвого пергамента, что Бреннер оставлял на столах в общей комнате для рисования и прочих блажей.       Первые десять месяцев он молчал, не желая разделять беседу ни с одним из палачей проекта, потому как не питал никакого интереса к потаканию методам, но на одиннадцатый месяц его одиночества он услышал тихий голосок.       В каморке неподалёку от него поселили второго участника, которого он и не ожидал когда-либо увидеть. Поначалу Генри молчал, изучая белокурую девчонку с разноцветными радужками глаз, но подойти так и не решился. Условился со своим страдающим сознанием, что в разговоре с блондинкой нет никакой необходимости, и проявление дружелюбия, коим он, как думается, не обладал, сойдёт за ошибку. Коль выйдет особа женского пола в общую комнату — он подаст голос и даже поприветствует, но до тех пор смысла в беседах он не видит. Однако за пять месяцев, что они были вдвоём, Лита так и не вышла в общую комнату, а Генри — не подал голос.       По прошествию этих пяти месяцев комнатка поодаль Литы тоже обзавелась своим жильцом. К проекту присоединился третий номер в лице Талии, и от неё Генри не стало никакого покоя. Болтливая, звонкая, тактильная и считающая, что ему всякий раз, что он садится за пергамент и карандаш, нужна компания — она сводила с ума. Генри ошибочно полагал, что испытывал необходимость в разговорах, ведь с приходом Талии он испытывал необходимость только в двух вещах — в тишине и одиночестве, которое теперь приходилось собирать по крупицам.       Однако же она была ему другом. Считал ли так Генри? Он никогда не ответит.       Спустя ещё шесть месяцев каморка подле Талии обжилась, и проект обзавёлся четвёртым номером в лице Норвуда, который тоже не славился общительностью, как и Генри, а потому они обусловились лишь приветствием.       К счастью Генри, Норвуд смог заземлить это невыносимое электричество, что излучала Талия, и она оставила его в покое, переключившись на понурого темнокожего мальчишку. Талия, Норвуд и Лита образовали дружественное трио, в котором Генри, по его собственному мнению, не было места. Он и не рвался это место заполучить.       Лаборатория оживилась тремя новыми людьми, но единственными близкими друзьями Генри так и остались пергамент да карандаш. Так было ровно два с половиной месяца, пока стены комнаты Норвуда не ощутили на себе тепло.       К проекту присоединилась она — пятая.       Генри узнал об этом практически сразу же, не проявив особого интереса, потому как все опыты знакомства до этого были плачевными. Ещё одна блондинка, бормочущая под нос несуразную ересь? Что же, он пропустит такое знакомство. Или, может, эта новая девчонка болтливая настолько, что рот её практически никогда не закрывается, а в горле не пересыхает? Такого Генри хватает сполна. Стало быть, она недовольна и молчалива, а иногда на что-то разумное лишь незаинтересованно хмыкает? И таких персонажей Генри уже встречал. Удивите же его чем-нибудь.       Прогулка по коридорам в один из однотипных дней почти прижала его к стенке, ведь роба санитара, приставленного к пятой, была обугленной, а Генри даже смог увидеть часть обожжённой кожи, виднеющейся в оставленной на одежде дырке.       Тогда Генри приложил палец к губам, чуть поводив им, и принялся анализировать увиденное. Не кожу санитара, что же вы, а совсем другое — саму ситуацию. Пятая с характером и горячей способностью в кармане, что не может не привлекать внимание, но знакомство нужно как следует обмозговать, потому как ни одно слово с его языка не слетало без должной огранки.       На раздумья ушло два года с небольшим хвостиком. Он несколько раз успел спросить себя, желает ли он познакомиться с пятым номером проекта, имя которого так сладко ласкало уши. Она может стать тем самым, кто разделит с ним рациональную и полную всякого смысла беседу, от которой его позже не стошнит. На это есть все шансы.       Пятое марта семьдесят третьго ознаменовалось долгожданным знакомством и его решительностью, когда он вошёл в комнату девушки под греческим именем Иоланта. Тогда она не встретила его с особым радушием, и вовсе пригрозив поджечь любопытное юношеское нутро, чтобы не повадно было, но он остался под впечатлением.       Первым его другом из плоти и крови стала именно она — пятая по счёту бедолага.       Следующие два года он навещал её в комнате, которую она почему-то отказывалась покидать, и беседовал. Рассказывал о том, что узнал об искусстве карандаша и пергамента, а ещё поведал о правильной заточке графитового стержня. Ему полюбилось обсуждать с ней что-то несуразное, что он не обсудил бы с другими, а её рассказы про способность взывать к дикому пламени стали самым интересным, что он слышал за всю свою жизнь.       Их дружба длилась каждый день в стальном заточении, пока края не переполнились, достигнув высоты лет.       20 января 1980       Ио активно перебирала ногами, куда-то с особым усердием и охотой передвигаясь, а меж пальцами держала зажатый лист пергамента. Бумага на ветру её торопливого шага бравурно развивалась, но Ио выправляла её, самую малость хмурясь, и снова устремлялась вперёд.       Когда она настигла дверь, к которой так стремилась, Ио прошла внутрь и остановилась на пороге.       — Что ты делаешь?       Генри развернулся, наградив её улыбкой, и окинул оценивающим состояние и общий настрой взглядом.       — Пытаюсь рисовать, но карандаш абсолютно не слушается и не хочет в руке держаться. Полагаю, с твоим присутствием дело пойдёт куда лучше, огниво, — в уголках губ мелькнула тоска, а Ио, будучи абсолютно бестолковой в распознавании эмоций, пропустила это мимо. — Что нового поведуешь?       Генри дрогнул, почувствовав внезапное прикосновение её пальцев к своей руке, и изучающе нахмурился, следя за движениями. Тёплые пальцы провели по предплечью, скользя к локтевому сгибу, и обвели места уколов. Генри поднял на неё взгляд, смиренно улыбнувшись, и снова отвернулся к листу бумаги.       — Отпечатки от инъекций не пропадают так долго, — тихо сказала Ио, не выпуская из рук его кожу.       — Это издержки нашего нахождения здесь, ничего особенного.       — Болят?       — Смотря, что для тебя есть боль, как таковая. Сами уколы мало ощутимы, а вот влияние препарата можно счесть за что-то, напоминающее болезненное ощущение. Прыжки на задних лапах перед Йеной, словно животина в цирке, можно считать болью, но такой, знаешь ли, эфирной. Нахождение здесь — величайшая из болей, описанных в моём сознании.       — Я имела ввиду больше что-то физическое.       Генри хмыкнул, сделав мазок карандашом, и на мгновение погрузился в раздумья.       — А я сразу взялся философствовать, — усмехнулся он, растянувшись в улыбке. — Нет, не больно, Ио. Мне не больно.       — Норвуд с трудом инъекции переносит, но доктору Йене не желает говорить. Талия пытается помочь справиться с недугом, но с трудом может найти источник проблемы.       — Доктору Йене, — особенно выделив имя с ноткой презрения сказал Генри. — я на месте Норвуда тоже не стал бы доверять слишком много подобной информации, потому как неизвестно, что они решат использовать взамен нынешним препаратам. А у Норвуда элементарная непереносимость одного из составных элементов. Такое сложно исправлять.       — Почему бы ты не доверил Йене подобное? Она не попыталась бы убить тебя. Возможно, сменила бы препарат на что-то более толерантное к твоему организму, — Ио откинулась на спинку стула, отпустив руку Генри из своего плена, и чуть поджала губы, вызвав у него ухмылку. — Не вижу в этом проблемы для Норвуда.       — А от этого ведь так легче, да? — склонил голову вбок Генри, вздёрнув бровью. — Тебе ли не знать, что каждый здесь пытается навредить и будет пытаться, Ио? Выжать из тебя ту концентрацию силы, что им нужно, и выбросить в мусорное ведро — вот их удел. О доверии к докторам мне будет говорить воспитанник Фреи — главного Саутпортского мясника. Твоя изувеченная спина от подобных слов на языке не болит?       — Ты слишком критично смотришь на систему мироздания. От каждого ждёшь предательства.       — Почему мне кажется, что твои уста пропитаны словами Талии? — Генри недоверчиво хмыкнул, облизнув сухие губы, и большим пальцем растёр линии на рисунке. — Именно нынешнее мироздание допустило создание этих богаделен из стали под землёй, а издевательства над людьми, которых палачи подобных мест считают за низших животных в пищевой цепи, стали обыденностью. И такое, огниво, нужно искоренять. Если не толстыми фолиантами с законами, то острыми зубами и кровью, потому как законы, которые они принимают, есть лишь ветхие заветы — фантики; не более того. Все строители мироздания должны заплатить за то, что плодят этот рассадник сегрегации.       — Думаешь, за пределами лаборатории нет разделения?       — Есть, Ио, сегрегация есть везде, но смысл моей системы взглядов в том, что низшие существа — не мы, а те, кто заточили нас здесь. Каждый должен заплатить свою цену за принятое когда-то решение. И неважно: будет то прямой выбор приносить страдание или косвенный. За бездействие и незнание тоже придётся отдать долг. Каждый заплатит, — произнёс он почти шепотом, сильнее надавив на карандаш. — Всем воздастся.       Ио замолчала, наблюдая за движениями парня, и задумалась о каждом сказанном слове. Бывало, что её простая фраза побуждала Генри на долгие размышления и споры, аргументированные выборы и объяснение только его — одной такой и единственной — точки зрения, которой он безоговорочно подчинялся. Это могло занимать часы к ряду, пока Ио не замолчала бы и вовсе, а Генри после каждого обсуждения, где Ио пыталась противостоять его системе верований, погружался в себя и раздумывал о чём-то, чем никогда не делился.       — Почему ты не попросишь Талию избавить тебя от следов уколов? — вдруг спросила Ио, выдернув его из размышлений.       — Вопрос неверно сформулирован. Я ещё пока не попался Талии, чтобы она залечила это, но в действительности я не вижу в этих следах угрозы для своего здоровья и настроения, а потому просить и не стал бы. В прошлый раз я наотрез отказался подавать ей руку для лечения.       — Сработало? — Генри чуть поморщился от вопроса, задумавшись о пропорциях существа с рисунка, а после потерянно взглянул на Ио, вернувшись в разговор, и бегло улыбнулся.       — Это никогда не работало.       Ио поправила ворот белой рубашки, почему-то привлекая его внимание этим жестом, а его взор скользнул по нежной коже шеи и спустился ниже, к пуговицам и сложенным вместе рукам. Он задержал внимание на пальцах: непозволительно долго и пристально, а после одёрнул себя, обратив глаза к пергаменту.       Что за напасть такая — смотреть на участки кожи девушки? Ранее его совсем не волновали те части, которые не были прикрыты белой тканью робы, но последнее время изгибы тела и особенно феминные жесты вовлекали его в странные желания и позывы тела.       Всякую подобную близость человеческого рода он считал вещами второстепенными и низменными. Такое не оставляло в нём место для рациональных мышлений и раздолья для власти, но нахождение Иоланты рядом затрудняло рисование всё чаще. Возможно, инъекции на него всё же не так действуют, а непереносимость в организме тоже присутствует, как и у Норвуда. Он надеялся, что так и есть.       — Ты что-то принесла мне, огниво? — спросил Генри, желая избавиться от паскудных мыслей, и посмотрел на Ио.       — Что?       — Ты принесла мне что-то? — кивнул парень в сторону листа бумаги рядом с шатенкой.       — Ах, да! — воскликнула та, хватая листок в руки, и вскочила с места. — Несколько дней назад я сидела в своей клетке и подумала, что могу нарисовать что-нибудь для твоего зверинца.       — Моего з-зверинца? — уточнил Генри, протягивая руку к листу Ио. — Я заинтригован.       Ио прижала листок к себе, на что Генри сразу же притянул вытянутую руку обратно, и вполоборота развернулся к ней, отложив карандаш. Она подошла почти вплотную, заставив его поёрзать на месте, поправляя форму, и окинула томным взглядом колени парня.       — Позволишь мне?       Генри сглотнул слюну, смотря на Ио исподлобья, и сделал лёгкое движение, отодвинувшись от стола, чтобы дать ей место. Провёл рукой по ноге, будто смахнув с колена несуществующую пыль, и закинул локоть на спинку стула, свесив ладонь.       — Прошу, — прошептал он в ответ, не отрывая от неё взгляд.       Он ощутил отчего-то приятный вес её тела, когда она присела на его колени, а волосы были настолько мягкими и наэлектризованными, что сразу же принялись щекотать лицо и выступающий нос. Его рука откинула пряди Ио на левую сторону, а щека ощутила жар, когда она перекинула через его плечи руку, полностью прижимаясь к нему своим боком.       — Сначала небольшая предыстория, — Ио снова прижала рисунок к груди, скрывая его от Генри, на что он смиренно улыбнулся и обвил талию девушки рукой, сжимая пальцы на стане. — Днями ранее Талия читала мне про драконов и змей из легенд и мифов. В частности — она упомянула о многоглавом змее за рекой Смородиной, а ещё о Полозе и Летавице, поэтому я подумала, что твоим зверюшкам можно тоже добавить парочку крыльев, чтобы они могли, знаешь, взлететь.       — Взлететь? — добродушно усмехнулся Генри, следя за каждым движением девушки.       — Взлететь, — Ио развернула листок бумаги с рисунком, представив его Генри, а он принялся внимательно рассматривать всё, что нарисовано.       — Оно должно было быть похожим на маленького дракона. Вот здесь у него крылья, которые на хрящевых подпорках. Таких хрящей у него шесть, и когтей тоже шесть. Плотная грудь, а от неё отходит хвостик, который походит на швартовый канат. Зубы в пасти расположены по кругу, потому что нормальную пасть я рисовать не умею, — Генри в ответ на честность тихо усмехнулся, водя пальцем по границам существа на пергаменте. — Я бы назвала его Летавицей.       — Летавицей, значит?       — Понимаю, что смысл, возможно, не клеится с тем, что означает это слово, но ему подходит это имя. Существа с крыльями и зубами по кругу, а хвостики их закручены так, словно швартовый канат. Они похожи на драконов, тебе не кажется? Мне кажется, что похожи.       Генри перевёл на неё взгляд, изучая лицо, которое раньше не имел возможности рассмотреть вблизи, и начал размышлять о длине её ресниц и мелком белом пятнышке на крыле носа, которое совсем невозможно заметить, если не приглядеться. Провёл пальцем по подбородку, поворачивая его на себя, и задел нижнюю губу: предельно аккуратно; как никогда раньше.       — Мне нравится твой рисунок, Ио. Он будет отличным дополнением к моему, как ты выразилась, зверинцу. Однажды они оживут и соберут долг с тех, кто устраивает эту безобразную сегрегацию. Мы отплатим им той же монетой, Ио.       — Что, если они навредят мне? — спрашивает она, поддаваясь прикосновениям парня, и прикрывает глаза, когда его пальцы обхватывают шею.       — Они никогда не навредят тебе, огниво, — шепчет он, наблюдая за её движениями и реакцией. — Эти существа никогда не смогут нарастить резистенцию к огню и жару. Их погубит теплота, Ио. Ты всегда сможешь их погубить. Под властью твоих способностей они тут же погибнут, потому что отныне ты их главный и единственный предел.       Ио опускает руку с рисунком на свои колени, блуждая взглядом по лицу Генри, и сглатывает настолько громко, что становится слышно, кажется, в каждом уголке длинного коридора за пределами комнаты первого. Опускает глаза стыдливо и нелепо, будто явила ему что-то плохое и не заслуживающее одобрения, а он её реакции на близость его лица и прикосновений ухмыляется.       Мужские пальцы убирают волосы с плеч, откидывая их назад, чтобы открыть себе вид на неприкрытую одеждой кожу, которая так манила его моментами ранее, а Ио снова упирается в него взглядом, сжимая в руках пергамент с рисунком.       — Ты знаешь, огниво, что я не способен на такие чувства, — наконец говорит он, тревожа её покой. — Любовь и симпатия — это удел слабых и неспособных людей, которые пытаются оправдать свою пресловутую немощность бременем чувств.       Ладонь проводит по её шее, а пальцы утопают в волосах, приближая лицо Ио к себе. Холодные, как сталь, губы Генри скользят по её щеке и носу, заставляя её неосознанно разомкнуть свои губы, а скоро едва втягивают их, цепляя языком.       — Подобные чувства — это порок человечества и мироздания. Низменное желание, основанное на порочном чувстве овладеть телом и всем, что каждый для себя считает священным.       Губы полностью накрывают её, погружая в чувственный поцелуй, а вторая рука сдавливает кожу на талии, выдёргивая заправленную рубашку из брюк.       — Тебе никогда не хотелось хотя бы на день поддаться низменностям человечества, чтобы ощутить то, к чему так тянет нутро? — шепчет Ио, отрываясь от поцелуя.       — Человеческое совокупление ради забавы не видится мне рациональным распределением энергии и времени, огниво, — рука Генри пускается под рубашку Ио, ласково поглаживая горячую кожу, а с губ девушки срывается первый довольный стон. — В чём польза подобных утех? В следовании законам природы?       — В получении наслаждения, — лист бумаги летит на пол, а Ио удобнее устраивается на Генри, перекидывая ногу на другую сторону. — Оно никому не чуждо.       — Флирт санитаров распалил тебя, Ио, — Генри стискивает запястья девушки в своих руках, отводя её кисти от себя, и вздымает брови. — Я не способен ни на любовь, ни на симпатию, ни на слова о влюблённости, которых ты так жаждешь. Мои цели куда масштабнее, и я не могу допустить, чтобы низменные человеческие желания сбили меня с пути. Я хочу, чтобы ты понимала это, огниво. Хочу, чтобы сразу была предупреждена, — руки разжали запястья, опустившись на девичий стан, и прижали ближе.       — Я предупреждена.       Генри ещё раз изучил лицо, взвесив рациональные плюсы предполагаемого к исполнению действия, и расстегнул верхнюю пуговицу её рубашки.       — Ранее ты сказала, что я чересчур критичен и от всех жду предательства. Это не совсем верное утверждение, — вторая и третья пуговицы избавились от прорези, оголяя ему больше тела, а Генри вдруг остановился, упершись большим пальцем в ее живот. — Я не жду предательства от тебя, огниво. Тебе я верю.

***

      4 февраля 1980       Случалось, что Генри подолгу думал, уходя в полудрём. Ему казалось, что он лишь засыпал на мгновение, сомкнув усталые глаза, а перед ним представал другой мир: пустой и брошенный своими обитателями, а были ли они вообще?       Такое особенно часто происходило, когда он подолгу оставался один в родной обитель с родителями и сестрой, а после и в стенах правительственного учреждения, куда его забрали после кровавой расправы. Одиннадцать месяцев, что он провёл в одиночестве, без единого участника и души, близкой ему по возрасту и рассудку — он погружался в эти ветхие грёзы. И каждый такой раз по кирпичику строил он место, в котором любил пребывать. Оно походило на образ города, где он познал детство, и отражалось точно зеркально тому, что он уже успел увидеть. На руинах своей памяти возвёл он царство спокойствия и власти, которую невозможно было постигнуть тем, кто не достоин подобного мироздания. Генри строил его так тщательно и аккуратно, каждую тонкую лиану распределяя по замшелым кирпичам, что постепенно место обрело свою душу и готово было поделиться частями нажитого и с чем-то живым.       Пергамент был ранен карандашом, а Генри начал вырисовывать лики существ, которые должны были заселить его царство упокоения. Думается, можно было построить их образы в сознании, где твои границы ничем не обозначены, как, например, границы пергамента, но Генри заверил себя в необходимости создать образы строго по завету и с чёткими линиями. На помощь пришел грифель.       Самым первым он нарисовал собако-подобное существо с шерстью и широкой пастью, но решил, что оно слишком похоже на животное, которое было создано природой. Решено было убрать шерсть, сменив её на покрытую слизью кожу, которая будет обтягивать мышцы и рёбра. Генри нравился процесс эволюции и постепенного развития особей, поэтому для существа было отведено несколько стадий: от самого низшего до более высокой в цепи формы.       Лапы должны были напоминать руки, чтобы в момент становления на две лапы для прямоходящего опыта существо могло пользоваться лапами. Когти — обязательно. Каждому существу, что не умеет пользоваться оружием и не способно создать первобытное копьё, нужны когти для охоты и самозащиты.       Что же о пасти? Однажды Генри выдалась возможность прочесть в одной из книг про удивительных созданий беспощадной матери природы, среди которых удалось заметить одно любопытное. Пасть бесчелюстной миноги имела воронкообразный сосущий рот с ярко выраженными зубьями и выглядела достаточно впечатляюще, а потому первый образ для пасти был избран, но не слишком ли это просто? Генри помнит, как в в какой-то из однотипных дней наткнулся на загадочное существо, которое по своей глупости попалось ему. Сначала он не смог определить тип существа, но позднее и это вычислил. Ему попался не великих размеров полуводный крот-звездонос. Его внешний вид хорошо отпечатался в сознании, а потому миножья пасть превратилась в кротовую.       Так увидела свет гончая, которую многими годами позже Дастин Хендерсон назовёт «демопсом».       Взрослую особь Генри никак решил не называть, сохранив былое название, как и для низшей формы, а в Хоукинсе оно получило прозвище «Демогоргон» — Владыка Спиральных Глубин.       Историю Летавицы — летающего беса, которое должно было напоминать дракона, дорогой читатель уже имеет удовольствие знавать, поэтому нет смысла останавливаться. Дастин и этой зверюшке дал прозвище — «демомышь» из-за поразительного сходства с летучей мышью.       Кто должен был стать третьим всадником?       Паук. Генри осознал, что всегда приходил от них в немой восторг и никогда не боялся быть укушенным. Однако обычные пауки — лишь детский лепет. Что ему с тех, кто выглядит пушисто и безобидно, пряча за спиной яд, когда можно выглядеть опасно, но при этом не иметь острых зубов?       И в этом случае на помощь пришли книги, на страницах которых он встретил фринов — тропических пауков-хлыстовиков. Длинные лапы, расходящиеся в сторону, стали вдохновением для пыльных лап покорителя рассудков. Он звал его Фрин, как и источник своего вдохновения для существа, а Дастин дал ему прозвище «Истязатель Разума». И Генри, будь уверен, с такой формулировкой согласился бы. Зверинец пополнился с лёгкостью барского пера.       — Генри? — размышления парня в один из дней прервал внезапный гость его каморки.       Он обернулся, заприметив в дверном проёме Талию, и учтиво улыбнулся.       — Здравствуй, третья.       — Я зашла проведать тебя и проверить состояние, — девушка прошла вглубь комнаты, присаживаясь на стул рядом, и склонила голову набок, внимательно разглядывая мальчишку. — Как ты?       — Моё состояние стабильное, благодарю за беспокойство. В нём нет необходимости.       — Ты давно не выходил в общую комнату, — заметила Талия, уронив взор на руку в следах от инъекций.       — Не было нужды.       Талия подпёрла голову рукой, локтем упершись в стол, и оглядела рисунки.       — Что ты рисуешь?       Генри пальцем растёр нарисованную линию на листе, затем вытер палец о брюки и бегло взглянул на девушку.       — Возмездие.       — Для кого? — брови Талии сползли к переносице в выстраданной манере, а рука протянулась к парню.       — Для всех, — ответил тот, кинув недоверчивый взгляд в сторону её руки. — Почему ты интересуешься?       — Когда-то мы с большим удовольствием общались с тобой, а потом настала тишина. Я подумала, что совсем не против освежить дружбу.       Генри усмехнулся, укоризненно покачав головой, и протянул Талии лист бумаги с рисунком.       — Вот, взгляни, третья. Что ты здесь видишь?       Девушка взяла переданный рисунок, принявшись рассматривать его, но совсем скоро нахмурила брови.       — Признаться честно, я едва понимаю, что тут изображено, ты прости меня, пожалуйста. Я вижу что-то похожее на собаку и, м, думаю, старую трухлявую ветку.       Генри в ответ хмыкнул, отобрав у неё лист, и вручил новый.       — А здесь?       — Здесь, — задумчиво протянула Талия, вглядываясь в линии. — Это Ио рисовала? Похоже на каракули Иоланты.       — Верно, — улыбнулся Генри. — Иоланта рисовала. Напряги же голову, Талия, ты так много читаешь. У тебя должно быть львиное воображение и особое раздолье для мыслей. Разве тебе не кажется, что всем, кто в ответе за наши страдания, должно воздаться?       — О чём же ты говоришь?       — Талия, — томно улыбнулся Генри, вытягивая рисунок из её пальцев. — Дорогая Талия, всё настолько просто, что ты удивишься. Есть мир помимо нашего. Он зеркален, — Генри встал с места, сложив руки в замок за спиной, и принялся прогуливаться по помещению. — Есть мир, в котором живут низшие существа, и я знаю, как можно открыть к ним путь.       — Зачем нам открывать к ним путь? Какой в этом толк?       — В возмездии весь толк, — расправил ладони Генри. — В уравнении сегрегации, которую плодят эти ублюдки в белых халатах, а мы сможем достигнуть баланса. Разве не в этом прелесть? В наших руках тоже есть власть.       — И тебе от неё совсем дурно становится, — Талия поднялась со стула, облизав губы, и вытянула руки к Генри. — Одумайся, о чём же ты говоришь? О смертях и страданиях, которые сам возьмёшься доставлять, да только чем ты лучше тогда тех людей, которые делают с нами то же самое?       — Талия, — Генри оттолкнул её руки от себя, стукнув по девичьим кистям, и запрокинул голову. — Дело не в праведности поступков, а в оплате долга.       — Кто перед тобой настолько задолжал?       — Мироздание задолжало, если ты до сих пор не поняла, — прошипел парень, поддавшись ближе. — Мироустройство, которое призвано нас, как крыс в банке, содержать. А каждое из существ призвано возыметь с господ лабораторных долг, который давно пора заплатить.       Талия замолчала. Не нашла больше аргумента, а в глазах мальчишки, которого встретила когда-то в этих стенах, не увидела былого Генри. Он исчез. Был ли он когда-нибудь вообще и беседовал ли с Талией?       Кого она встретила несколько лет назад: мальчишку Генри, который любил рисовать, или будущего сборщика подати и долгов с тех, кто ему обязан был кровной монетой?       Он давно исчез из виду, растворившись во мраке, и стал той самой рядовой тенью проекта, имя которой однажды прозвучало бы на языке каждого.       — Ты можешь и дальше жить только в своей — особенной — клетке, прутья которой не кровоточат и не ломают кости, но ответь сама себе на вопрос, третья, — Генри выдвинул стул, присаживаясь за стол, и взял в руки карандаш. — похожа ли твоя безопасная клетка на клетку той же Иоланты, над которой издевается Фрея, или Норвуда, который едва выдерживает натиск препаратов? Едва ли ты найдёшь схожесть.       Она потеряла его из виду давно. Рядовая тень погрязла во мраке.