Проект "Бетельгейзе"

      Вот тебе улица Восток-Саутпорт-роуд. Если по ней двигаться прямо, совсем никуда не сворачивая, то по пути можно встретить кучу разных интересных мест. Дорога местами разбитая и залатанная, но ездить по другой не приходится.       Сначала идёт небольшая начальная школа Саутпорта. Здание старое, а стены из такого мелкого красного кирпича; ничем не примечательного. Затем можно встретить церквушку. Если у неё свернуть, то окажешься на Ориноко-авеню, которое идёт прямо через частный район. Домишки там аккуратные и не шибко большие. Скажем, дома семейства Байерсов, в количестве умноженные. Если проехать прямо насквозь до первого перекрёстка со знаком о лимите скорости, то ты сразу же окажешься на Саутвью Драйв. Ох, чудная улочка! Она длинная безумно, но живописная.       Район Саутвью летом так красив, что деревья, кажется, самые пышные наряды надевают. А белые заборчики, обрамляющие дворы таких же аккуратных домов, — святая простота и красота!       Если вы проедете до самого конца этой улицы, то непременно окажетесь на Уорман-стрит, где обязательно наткнётесь на магазин автомобильных запчастей О’Райли, но делать там порядком нечего, если вы не автовладелец. Так зачем мы пришли сюда?       Далее идёт прямая дорога Север-Мейн-Стрит, которая рано или поздно упрётся в свой предел. Закончатся дома, магазины, общественные здания и складовые помещения. Вы не встретите более белых заборов и аккуратных домиков, походящих на обитель Байерсов. Вы упрётесь в красный гексагональный знак «стоп», за который не сыщете права зайти. И тут, господа, начинается лес, где в тени чащобы стоит национальная лаборатория Саутпорта, откуда никогда не слышны крики узников четвёртого уровня.       Тот день Саутпорт запомнил надолго.

***

      Агата распластала руки на ручки кресла и вальяжно расселась в нём, наблюдая привычную для себя картину. Джейн сидела на стуле напротив, покачивая ногами, которые не доставали до пола, и священно молчала. Агата ловила уникальность момента.       В начале работы девчонка была почти невыносимой. Болтала невесть что и без умолку задавала глупые вопросы, на которые приходилось искать ответ. Перебивала мысли, не позволяя как следует задуматься, и зачастую интересовалась, отчего же Агата не приветствует её при встрече. Вопросы звучали все, как один — в духе заядлого героизма: такого, знаете ли, бестолкового немного и слепого. Всё, как любят настоящие герои.       Но они ведь в сказке Талии. В песне кота Баюна не было места героизму, зато здесь каждый делал выбор — только свой — собственный.       Агата никогда не бралась оценивать выборы других, потому как понимала всю неважность огранки рода человеческого, но не о каждом выборе она ведала.       Возвращаясь к уникальности момента и Джейн, сидящей напротив, — девчонка была несносна, но за всё время кропотливой работы она научилась чувствовать такт Сото, как свой собственный. Молчала до тех пор, пока Агата не позволяла, и задавала верные вопросы. Не те, что вовлекут её в бесполезный спор, наподобие Уилеровского, а те, что раскроют одну из тайн, которые скрывал «Бетельгейзе».       Агату несколько удивляло и забавляло, что Джейн умело избегала встреч и разговоров с Ио, а та и рада молчать. Кажется, девчонка Хоппер видела в Иоланте нечто более серьёзное и величественное, нежели в Сото. А что ей Агата?       Агата может кинуть в неё мячиком для собаки и витиевато напомнить о слабости, но Джейн знает, что Сото в действительности — мягкая и справедливая, а ещё куда реже подвергнута резким импульсам, нежели пятая.       Джейн молчала до тех пор, пока Агата не выходила из раздумий, и это смазало душу, словно масло скрипучую дверь.       К этому моменту они познакомились со всеми участниками жестокого «Бетельгейзе». Узнали о диком огне пятой, понаблюдали за понурым четвёртым, пробежались по лаборатории с задорной третьей, посмотрели в разноцветные глаза второй и послушали трактаты первого. Что теперь?       Агата понимала, что для Хоукинской истории сделала Лита — от неё Талия и прознала о Джейн. Было очевидно, что значила для Хоукинса Талия — она собрала каждого в Хоукинсе именно там, где они находились сейчас, и привела сюда Агату. Теперь она знала, что сделал Норвуд — передал воспоминания от Литы к Талии, обеспечив таким образом осознанность Джейн в будущем, и, разумеется, понимала теперь, что Генри — тёмная лошадка проекта неспроста. Его трактаты и рисунки — вот, что мучает Хоукинс. Однако одна фигура всё ещё оставалась лишней на игровой доске — что в Хоукинсе требуется от Ио? Как она повлияла на Хоукинскую историю?       Только наивный поверит в то, что Талия привела Ио для защиты города. Третья знала Ио лучше, чем кто-либо, а потому никогда не понадеялась бы на трусливый пятый номер. Она вела Ио не для помощи и не в руки изувера. Она вела её для чего-то другого. Что знала Талия? Что видела Лита? И что скрывала Ио?       — Есть выбор, мисс Хоппер, — наконец начала Агата, перекинув одну ногу через другую. — И он не всегда пестрит благородством. Большинство выборов не в чести. Так как тогда знавать, какой из них — верный?       Хоппер снова задумалась. Агата часто заставляла её напрягать голову.       — Верный тот, который тебе таковым кажется, — пожимает плечами Джейн, руками упираясь в стул.       — Рассмотрим верность выбора на примере участников, — Агата поднимается с кресла, традиционно расхаживая по комнате, и облизывает шрамированные губы. — Я знаю, какое из воспоминаний покажет вам третья на это раз, а потому и начала беседу о выборе. Каждый из нас в тот день принял для себя отдельное и исключительное решение, и всем это решение верным казалось, но так ли это? Возьмём в пример Талию — самый знакомый человек для вас из всех проектных. В чём состоял её выбор?       Джейн взором ведёт за спиной Сото до момента, пока та не заходит за спину и не пропадает из виду, а после возвращается в прежнее положение и упирается в стул.       — Она выбрала остаться в лаборатории и ждать встречи со мной.       — Именно, — кивнула Агата. — И что же, это верный выбор, по-вашему?       — Она сделала это, исходя из благородных целей, и мне кажется этот выбор верным, да. Для меня Талия — герой.       — Ваше мнение субъективно, — возразила Агата, скрестив руки на груди. — Талия — ценнейший участник проекта. Она могла исцелять раны и болезни любой сложности, если заняться достаточной огранкой этой способности, но отдала свою жизнь так нелепо и скоропостижно, что возникает вопрос о справедливости такого выбора. Выходит, что благородство всегда сопряжено с жертвенностью и отсутствием всякой справедливости. Разве это, мисс Хоппер, честно? Обрекать себя на страдания и всю жизнь не видеть солнечного света. Такой выбор всё ещё кажется вам верным?       Джейн не ответила, задумавшись над своим ответом. До этих пор выиграть спор с Агатой не выдавалось возможным, и она соглашалась на проигрыши. Стоит заметить, аргумента в ответ не находила никогда.       — Не кажется.       — Теперь возьмём в пример Норвуда, — продолжила Агата, мерно двигаясь в сторону Джейн. — Он отказался бежать из-за Литы и своей слепой к ней любви, доказав таким образом верность, но справедливо ли это по отношению к его жизни, мисс Хоппер? — стул издал скрип, когда Сото оперлась на его спинку, а Джейн глубоко вздохнула. — Он предал себя ради неё, а зачем?       — Он любил её, — возмутилась Джейн, развернувшись к Агате, и встретилась с ней взглядом. — Разве этого не достаточно для выбора?       — В чём смысл такой любви? У Литы не было шансов, она пропащая, — Джейн скинула брови к переносице в ответ на слова и сглотнула ком отчего-то горькой слюны. — Не было у Литы ни единой возможности выжить в условиях, в которых мы с вами находимся. Она проклята и прикована к заточению. Любить Литу — тоже проклятие; тупиковая процессия, не имеющая продолжения.       — Всегда есть шанс.       — Мисс Хоппер, Лита сходила с ума с каждым днём всё сильнее, — нахмурила брови Агата. — Её мучали приступы. Талия не показала вам ни одного, исходя из соображений безопасности, чтобы, очевидно, не шокировать вас, но отрицать скудное психическое состояние Литы нельзя. Не поддавайтесь благородной слепоте, мисс Хоппер. Давайте рассмотрим Иоланту. В её выборе вас ничего не смущает?       Джейн разомкнула губы и устало выдохнула.       — Я едва ли много знаю о выборах Ио.       — Ну как же? — вскинула пальцами Сото, изогнув губы. — Ио решила следовать принципам, не отражая атаки Фреи. Терпела пытки четыре года к ряду и готова была сложить голову за несуществующие идеалы в сознании. Принципы хороши и благородны, но цена за это благородство баснословно огромная. Разве это справедливо, по вашему? Изуродованная спина, переломанные кости и сломанная психика — вот, что дали Ио принципы, но при этом она не отнимала жизни, это верно. Ценила людские душонки. А кто с её жизнью считался?       — Ты, — тихо ответила Джейн, заставив Агату ежесекундно замолчать.       Агата всегда считалась с любой жизнью. По жестокости её ставили в один ряд с Фреей, но внешний вид бежал впереди чистого сердца.       — К чему ты клонишь, Агата? Я не совсем понимаю, — прервала мысли брюнетки девочка, чуть покосив плечи.       Агата хмыкнула, отпрянув от спинки стула, и обошла Джейн кругом, встала прямо перед девочкой. Некоторое время молча смотрела на неё, изучая внимательно и с пристрастием, а потом наконец подала голос.       — Как понять, какой выбор — верный?       Джейн сглотнула. Кажется, на вопрос попросту не существовало подходящего ответа, а Хоппер не видела возможным высказать Агате действительный аргумент в счёт благородства.       Может, его и нет?       — Рассмотрим это на моём примере, — Агата присаживается перед Джейн, коленями приземляясь на пол, и поднимает свой подбородок, чтобы свет комнаты падал на лицо. — У меня был выбор избавить лицо от уродства в виде шрамов, но я решила это не делать. Мне выбор кажется верным, но кажется ли он таковым для вас?       Уголки губ Агаты потревожила слабая улыбка, намекающая Джейн на благородный тупик, как раз в стиле Хоукинской команды, и Джейн в ответ лишь кивнула.       — Не кажется верным, — согласилась Хоппер.       — Потому как невозможно это определить, — произнесла Агата, поднимая руки к вискам Джейн. — Эти шрамы напоминают мне о том, что никогда нельзя отдавать свою душу под власть ненависти, но о своём прошлом выборе я не жалею. Я знаю, какое из воспоминаний вам предстоит увидеть сегодня, мисс Хоппер, и в нём вы с лихвой усвоите пестроту выборов. Забудьте о благородстве, потому как в тот день важна была только собственная шкура. И мы её достаточно подпалили. Вы станете свидетелем падения «Бетельгейзе».       Пальцы касаются висков, и в голову бьёт разряд — сильнейший из всех предыдущих. А для Джейн начинается последний день в Саутпорте.

***

      17 апреля 1981       Джейн оказывается в привычной лаборатории с белыми стенами, которые в этот раз светятся не так, как обычно. Она понимает, что воспоминание — одно из самых страшных для Талии, а потому ощущения третьей отражаются на общем видении помещения.       В последнем воспоминании Агата предложила Ио бежать, а несколько секунд назад, на сеансе, упомянула, что сегодня Джейн сможет лицезреть падение «Бетельгейзе». Значит ли это, что сегодня произойдёт самый масштабный пожар в истории Саутпорта, а Агата и Ио бегут из национальной лаборатории, поменяв этим ход истории?       — Пойдём со мной, — внезапно появившаяся из неоткуда Талия хватает Джейн под руку и устремляется вперёд.       Хоппер перебирает ногами в такт третьей, а лицо девушки серьёзное и собранное, кажется, впервые за всё время, что она её может встречать на сеансах Агаты. Кудлатые волосы не светятся более тем ярким блеском рождественских гирлянд с ели миссис Уилер, а веснушки на остром носу поблёкли и стали совсем мерклыми.       — Сегодня все на ушах, все готовятся, — говорит Талия, переплетая пальцы с девочкой. — Мы готовимся. Придётся много успеть. Я покажу тебе несколько разных воспоминаний с этого дня, а завершу это всё началом твоих личных воспоминаний уже в Хоукинсе, дорогая Одиннадцать.       — Скажи, а кто «все»? — спрашивает Джейн, второй рукой проводя по локтевой ямке третьей. — Кто готовится?       — Лита, Норвуд, я, Йена, — поворачивается она, сдержанно улыбаясь. — Агата и Иоланта. Все мы участвуем в плане по освобождению спутника, а в будущем это поможет нам добраться и до Хоукинской истории. День будет тяжёлый и долгий, а самые кровавые и страшные моменты я залатаю, чтобы не пугать, но этот день был кошмаром. Он был, есть и останется таким навсегда. Не только в нашей памяти, но и в памяти всего Саутпорта. До встречи в конце, детка, — Талия хлопает Джейн по плечу и растворяется в дымке, а Хоппер оглядывается вокруг, как вдруг в стене открывается дверь.       А Джейн знает, что за каждой фигурой, выходящей из двери воспоминаний Талии, нужно следовать.       Когда в белом свете коридоров мелькают рыжие волосы — Джейн сразу же понимает, что теперь следует за Йеной. Женщина выходит из кабинета, сжимая в руках охапку листов пергамента, и озирается по сторонам. Потом поглядывает на наручные часы на запястье правой руки, будто сверяя время, и чуть ускоряет шаг.       — Доктор Йена? — окликает женщину тонкий и звонкий голос позади, заставив ту ежесекундно оглянуться. — Доктор Йена, подождите!       Йена останавливается, поднимая брови, и вопросительно кивает головой.       — Доктор Йена, у меня к вам просьба, — Талия наконец настигает её, останавливаясь перед женщиной, и громко выдыхает.       Пытается отдышаться, и горло слегка отдаёт хрипотцой, когда она прокашливается. В руках Талии Джейн замечает ту самую книгу — «Налево у Южного Креста», которую та крепко прижимает к груди. Расстаётся ли с ней вообще когда-нибудь?       — Это по поводу побега.       Йена от услышанного вздрагивает и сразу же накрывает рот Талии ладонью, оглядываясь вокруг. Хватает девушку за худощавую руку и тащит за собой, открывает первую попавшуюся дверь, аккуратно закрывая за собой, и недовольно потирает переносицу.       — Что ты творишь? — возмущается Фойгт. — Говорить о таком вслух запрещено. Хочешь подвести нас всех под гильотину судьбы?       — У меня совсем не осталось времени, скоро всё случится. Просьба, доктор Йена, прошу.       — Юная леди, нам нужно быть аккуратными в высказываниях, если мы хотим ювелирности дела. Какая такая просьба двигает вашим безрассудством, что заставляет прокричать подобное?       Талия протягивает Йене книгу, поднимая на неё взгляд, полный незнакомой женщине мольбы, и слегка кивает головой. Йена в ответ лишь хмурится.       — Зачем она мне?       — Возьмите книгу с собой и передайте мне её в Хоукинской лаборатории.              — Талия, — на выдохе произнесла Йена, расслабивши плечи. — Про какую ещё лабораторию ты говоришь?       — Доктор Йена, прошу, — книга под началом третьей прижимается к груди Фойгт, демонстрируя уверенность просьбы и настойчивость девушки. — Заберите её и пообещайте сохранить до тех пор, пока мы не окажемся в Хоукинсе. Обещайте сохранить и передать. Сдержите обещание.       Напористость и серьёзность заставляет Йену насторожиться. Если первое качество было Талии привычно, то вот второе совсем редко посещало болтливую третью. Теперь за время их разговора Талия ни разу не потревожила лицо улыбкой или даже намёком на это выражение, поэтому Фойгт протянула руку к книге, крепко обхватив фолиант.       — Дитя, что же ты видела? — брови Йены скидываются к переносице в сожалеющей манере. — Неужели слова Литы тебя так напугали? Что она видела?       — Уровнем выше дети «Ультры», правда, доктор? — не замечает вопросов Талия.       — Да, уровнем выше дети «Ультры».       Третья обнимает себя руками, впиваясь в кожу, и отходит от Йены на шаг назад. Сглатывает слюну, которая тоже теперь горчит, а страх, который эту горечь по венам и пускает, когтистыми лапами впивается в череп.       — Сегодня много людей пострадает. Много погибнет, доктор, — поднимает взгляд Талия. — Ударная волна заденет и третий уровень, а дети «Ультры» услышат толчки из-под пола. Я никого не смогу спасти на четвёртом, но смерть не должна коснуться третьего уровня, доктор, она не должна устроить сечь выше нас. Мы — те, кто должен оказаться под ударом. А потому обещайте мне ещё кое-что, доктор, я прошу вас.       Йена выпрямляется, пытаясь скрыть пошедшие от слов Талии мурашки, и вскидывает брови.       — Говорите.       — После моей смерти обещайте оставить эту книгу в Хоукинской библиотеке. Она должна оказаться там.       Вот оно — то, что Джейн с таким усердием искала. Книга в библиотеке действительно в своё время принадлежала Талии, но после кончины третьего номера доктор Йена оставила книгу в Хоукинсе. Известный доктор «Бетельгейзе» по работе со страхом была в Хоукинсе и даже посещала библиотеку. Прикасалась к книге, которая теперь была у Джейн на руках, а когда-то на этом же фолианте свои отпечатки оставили участники горестно известного проекта. Какой смысл в эту книгу вложила Талия?       — Я обещаю, дитя. Книга будет в Хоукинской библиотеке, когда придёт время.       Силуэты смазываются, точно рука проводит по не успевшей просохнуть краске, и разговор Йены и Талии остаётся позади, в прошлых воспоминаниях, которые больше никогда не увидеть. Джейн будет это помнить.       Со временем сотрутся мелкие детали разговора и эмоции, но суть останется — книгу в Хоукинс доставила именно доктор Йена — палач страха. Каждому Талия предусмотрела роль, и Джейн в этом ещё раз убедилась.       Теперь она стала гостем новых воспоминаний. Пятнистая рука мелькнула в дымке, и Джейн оживилась, последовав за новым силуэтом. Она всегда была рада следовать за Ио.       Шатенка шла по коридору спокойно, перебирая пальцами рук. На лице впервые не читалось ничего из того, что привыкла видеть Джейн, а потому сегодняшняя Ио стала для неё загадкой.       Иоланта поворачивает, заходя в общую комнату проекта, и за столом замечает сидящего Генри.       — Ты здесь? — растерянно спрашивает Ио. — Не ожидала увидеть тебя за пределами комнаты.       — Я не Лита, огниво, — усмехнулся парень, продолжая доставать из стаканчика на столе карандаши. — Иногда я всё же выхожу из комнаты.       Каждым из них водил по листу, очевидно, расписывая и проверяя толщину линий. С момента, как Джейн последний раз встречала их, они повзрослели. В восемьдесят первом Генри стукнуло девятнадцать лет, укрепив мировоззрение и систему взглядов окончательно, а Ио встретила сладкие восемнадцать. Молодые и искалеченные — два эпитета, наиболее подходящие для участников проекта.       Ио кивнула, оставшись стоять в дверном проёме, и сверлящий взгляд в спину первого скоро привлёк его внимание.       — Ты хочешь мне что-то сказать, огниво? — развернулся он, вопросительно вздёрнув брови. — Подойди ближе.       Его протянутая рука расслабила напряжённое сердце шатенки, толкнув под коленные чашечки, и Ио двинулась в его сторону, вскоре подойдя почти вплотную к вставшему с места Генри.       — Иоланта, — тихо произнёс парень. — Твои потерянные глаза хотят мне что-то сказать, они не умеют лгать, как полагается, — рука обвила девичий стан, прижимая чуть ближе к себе, а холодные губы Генри коснулись щеки. — Скажи мне, моя девочка.       Ио почувствовала, как от ласковых слов в груди запекло, а внизу слабо потянуло, а потому она смежила веки, положив руку на его грудь, но нашла в себе силы выдержать расстояние.       — Я говорила с Талией.       Скулы Генри немного поёрзали, будто разрезая Ио щёки, и светлые глаза первого вперили в её.       — И о чём же вы имели удовольствие беседовать?       — Ты видел, что Фрея сделала с Агатой.       От сказанного Генри заметно расслабился, не услышав для себя ничего важного, и вздёрнул одну бровь ввысь, демонстрируя полное непонимание такого беспокойства.       — Не понимаю, почему тебя это стало волновать, Иоланта. В стае волков раздрай и им не до овец. Плевать, пусть перегрызут друг другу глотки.       — Фрея мой наставник.       — А ещё больная тварь и палач. Когда-нибудь захлебнётся в собственной крови и сгинет от этого. Я не видел разрезанной плоти Сото, к сожалению, но знаю, что выглядело это чудесно. Агате туда же дорога, — нос скользнул по щеке Ио, а губы легко поцеловали лоб девушки.       — Генри, так нельзя, — чуть оттолкнула его от себя Ио, нахмурив брови. — Агата не сделала мне ничего плохого. Я не могу торжество на её костях устраивать.       — Тогда можешь подождать, пока они устроят торжество на твоих, — выплюнул парень, выпустив её из своих рук. — Не пойму, откуда в тебе столько слепого сочувствия к Сото? Ты к ней тяготеешь.       — Я не чудовище, ты сам говорил.       — Выдираешь слова из контекста, — возразил Генри, рассматривая новый карандаш. — Они все хорошо работают с головой и сознанием. Не удивительно, что деланое сердечное отношение так сбило тебя с толку и истинных целей. Талия с тобой ещё о чём-то говорила, Иоланта? Почему-то мне кажется, что она напела тебе ещё что-то, но ты умалчиваешь, — рука с карандашом провела по листу. — И я не понимаю, почему.       — Мы говорили о многом, как и обычно, — пожала плечами она.       Генри поднял глаза на стену, будучи повёрнутым к Ио спиной, и в голосе впервые почувствовал юление. Откуда бы этому в ней взяться?       Первый развернулся снова, натянув улыбку, и сложил руки в замок позади.       — О чём вы разговаривали, огниво?       Ио сглотнула, сверля его взглядом, и высоко задрала подбородок.       — Ты собираешься оживить тварей на листах?       Хищная улыбка выбила из-под ног стальной пол.       — Вот, в чём дело, — на выдохе произнёс Генри, кивая головой. — Я то думал, что там что-то серьёзное и менее правдивое. Цели уравнения сегрегации должны быть достигнуты, Иоланта. Мне казалось, что ты выступала на одной стороне с моими трактатами.       — Я на твоей стороне, но перспектива убивать всех без разбора мне не близка. Как твари поймут, кто виновен, а кто — нет, если ты сам говорил, что у них примитивное сознание и по сути они — низшие существа?       — Я прекрасно помню, что я говорил, но здесь дело во власти. Во влиянии, которым будет обладать тот, кто держит в руках марионеточные нити. Всё зависит от перспективы, и я не собираюсь скармливать тебе ложные надежды, Ио, но лаборатории должны пасть на колени пред нашими ликами. Они должны ощутить на себе то падение, которому подвергают нас. В мире за пределами этих стен плодится сегрегация ничуть не меньшая, поэтому избавление от страданий путём зачистки не станет злым роком или трагической судьбой. Огниво, — Генри положил карандаш на стол, вытерев руки о белую робу, и подошёл ближе, накрыв ладонью её лицо. — ты должна верить мне и моим целям. Ты единственная, кто понимает мою систему взглядов, и только ты резистентна к тварям и их влиянию, а потому твоя вера мне нужна. Я тебе верю, Иоланта. Верь и ты мне.       — Да, — улыбнулась Ио, ответив на прикосновение. — Да, я верю.       Большим пальцем Генри поводил по щеке, задев алые губы шатенки, и ещё раз сдержанно мелькнул улыбкой, типичной только ему одному.       — Я встречу тебя в комнате, хорошо, огниво? Приходи ко мне, когда будешь готова.       Он ушёл из общей комнаты проекта, и на лице Ио Джейн заметила первую эмоцию, которую смогла определить. Иоланта сомневалась. Желваки играли под кожей, а пальцы почти стёрлись друг о друга в порыве нервного раздрая. В такие моменты Ио была немногословна и скрытна, и Джейн впервые поняла, в какое из мгновений её жизни она обрела эту лживую вуаль, которой прикрывалась. С какого момента та начала лгать, не боясь последствий и раскрытия, а ещё почувствовала пестроту благородного выбора, который отдавал явной гнилью.       «Бетельгейзе» было уродством и под стать себе лепило чудовищ, прозябающих за Калиновым мостом сказок Талии. Уродовало оно ювелирно и с усердием, превращая даже самых благородных людей в зверьё. Вынуждало на выборы, о которых будет стыдно рассказать вслух, а ещё меняло имена.       И вот, как оно пало.       Агата готовила план на протяжении восьми месяцев с того мгновения, как предложила авантюру Ио. Много сомневалась об успехе операции, но взгляд на оставшиеся шрамы двигал вперёд, ударяя в углубления коленных чашечек медным прутом.       Для начала стоило отрубить подачу воды в камеру Иоланты. По периметру её каморки были расположены небольшого размера желоба, через которые осуществлялась подача воды в моменты особенно опасные. Иногда спокойствие Ио слетало с рельсов и накрывало с головой, утягивая под слой магмы, и в таких ситуациях вода помогала охлаждать пыл сильно агрессивного угля. Работали структуры редко, потому как большинство времени Ио была стабильна, но бывали и исключения.       Если обращаться с ней, как со второсортной животиной, то и выхлоп соответствующий будет.       Желоба располагались по стояку четвёртого уровня и выходили к инженерному крылу, где и контролировались соответствующими лицами. К инженерному крылу доступ был только у доктора Йены Фойгт, которая и должна была отключить подачу воды на весь четвёртый уровень.       День был выбран не случайно. Доктор Аделаида работала на пользовательском уровне выше земли, а если и спустилась бы под землю, то на третий максимум, и то — для работы с «Ультрой». Соответственно, лишних помех не должно было быть.       Норвуд должен был держаться рядом с Литой и организовать для неё безопасное место нахождения, потому как её камера располагалась рядом с камерой Ио и вполне могла пострадать. Талия находилась бы рядом с ними.       Агата знала сетку эксплуатации лаборатории Саутпорта, поэтому сразу понимала, в какой части здания есть запасной выход на поверхность по стокам. Санитары и охрана стояли по периметру коридоров, но никогда не находились рядом с камерами участников. Каждую из точек скопления людей в униформе Агата знала тоже. Принципы Ио не дадут ей права убивать, а потому смерть выпала на руки Агаты. И она не стала противиться.       В пятой по счёту камере сидела главная часть плана. Ударная волна, что задела бы весь четвёртый уровень, заточив в ней людей, и вырвалась бы толчками на третий — это Ио. Задачей Ио был взрыв — всеобъемлющий и масштабный.       Пустить пламя по тем направлениям, которые были необходимы, было вполне в её силах, но даже в этом случае непредвиденные возгорания и последствия обрушились бы на жизни работников. Жестокость плана обуславливалась сложностью его исполнения и уродством самого проекта, как такового. Агата была готова на жертвы и понимала, что без кровавого марша не обойтись.       Никогда не гордилась своим выбором, но путь к свету иногда пролегает через уродливую и убийственную тьму.       Агата смежила веки и коснулась губ рукой.       По локоть в крови коллег утонуть и устроить кошмар наяву. Заточить людей под землёй, заставив задыхаться в пелене дыма и сгорать в диком огне. Пустить страх по венам перед неминуемой гибелью и навсегда убедить всех, что Агата Сото — палач во плоти и способна на жестокость, если того требует ситуация. Шрамы на губах не зря внушают тревогу. Сердце и душа зашрамованны не меньше.       Она, видится, никогда не строила из себя благородного героя и истинную птицу Алконост с доброй вестью на хвосте. Талия не замечала, что хрящи на крыльях давно перебиты, а Агате не взлететь никак. Райская птица из преданий очеловечилась, да настолько, что вместо чистейшей воды предпочтёт алый сок. Агата не гордится выбором и никогда не назовёт себя человеком, которого можно ставить в пример, но это был её выбор. И она его сделала.       В это мгновение в Саутпорте прогремел взрыв.       Третий уровень почувствовал толчки под полом — самые сильные на своей памяти — и дети проекта «Ультра» с Одиннадцатой в том числе пустили между собой слух, будто там внизу, на четвёртом несуществующем уровне, живёт чудовище под пятым номером, что нагревает стальную дверь под массивными замками и рвётся убивать.       Коридоры стального лабиринта четвёртого уровня заполнились запахом гари, а стены накалились. Прикоснись — оставишь часть кожи.       Йена опустила взгляд на пол, почувствовав первый тремор поверхности на третьем уровне, и прижала книгу, переданную Талией, ближе к груди. В дверном проёме заметила доктора Аду, которая торопливо пронеслась мимо, а Бреннер отвлёкся от работы с седьмой. Йена знала, что значили толчки. Знала и не шевельнулась, потому как дверь на четвёртый уровень перестала отвечать на код для открытия.       Агата шла по коридору, в руке крепко сжимая единственное орудие, которое смогла найти. Запах гари бил в нос, вызывая тошноту, но она не обращала внимания. Как только на глазах мелькала белая роба санитаров или охраны — стены окропляла алая кровь, стекая по полу. Одежда Агаты выкрасилась в алый тоже. Она убивала, покуда видела признаки жизни, и не щадила никого, кто возжелал противиться кровавому маршу. Посредники «Бетельгейзе» сложат голову перед ней, дрожа в страхе, а последнее, что увидят перед смертью — это диагональные шрамы на губах.       Первый десяток, второй: сбиться со счёта так просто, и Агата позавидовала Лите, которая отменно умела высчитывать. Сама Сото уже и не помнит, сколько жизней отобрала.       Очередной коридор ознаменовался силуэтом в конце, и Агата остановилась. Протёрла шрамы на губах, которые испачкались в чужую кровь, и более ни одной мышцей не дёрнула. Молча наблюдала за образом.       — Меня вызвали, чтобы остановить бунт, — произносит силуэт девушки в конце коридора. — Приказали спуститься под землю, чтобы свернуть пятой шею, но как мало они знают, — звериный оскал блеснул в свете мигающих ламп.       — Ада спустила своего главного пса с цепи. Хочешь встать на моём пути, Фрея? — спокойно спрашивает Агата. — Сегодня я не в настроении для наших привычных игрищ и прерий. Прошу, сойди с дороги.       — Доктор Ада удивится тому, что её гордость — единственная дочь, которую она до небес возносит — в действительности лишь предатель и убийца, поднявший бунт. А что скажет Бреннер о своём лучшем работнике? Он ведь метил тебя на наставника «Ультры».       — Уйди с дороги, — повторяет Агата, крепко сжимая в руке шест. — Ты знаешь, я не боюсь замарать руки. Не сегодня.       — Мы видимся последний раз, значит, — улыбнулась Фрея, лязгнув сталью о пол. — Неужели это всё ради пятой? Готова голову положить за никчёмную жизнь Ио? Чего ради, Сото? Я никогда не пойму.       — Посмотри на мои губы и поймёшь.       — Так тебя так шрам расстроил? Я и подумать не могла, что ты не обратишься к Талии за помощью, и решишь оставить отметку. Жертвовать успехом на поприще ради чудовища — не достижение.       — Это всё не было моим выбором, и ты это знаешь, — повышает голос Сото, сглатывая ком слюны.       Лампа на потолке мигает, пуская искры, а Фрея чуть выпрямляется.       — Это никогда не было и твоим выбором, Фрея. Прошу, уйди с дороги и не заставляй меня убивать и тебя. Ты знаешь, я раскрою тебе голову. Уйди с дороги, не мешай. У меня нет желания убивать тебя.       — Значит, ты веришь предсказанию Литы? — Агата на вопрос хмурится, размыкая губы, а Фрея наклоняет голову вбок, будто совсем не слышит просьб.       Агата понимает, что не может распознать мотивы такой беседы, а убийство за убийством заставляет рассудок значительно просесть. Мешает думать трезво и здраво, как она любит. А Фрея поднимает брови, демонстрируя ожидание ответа, и сбивает этим с толку Агату ещё больше.       — Не знаю, — раскидывает руками брюнетка. — Я не знаю, Фрея, я правда не знаю. Иногда я чего-то не знаю и не хочу знать. Я человек, и я не знаю всего, о чём меня спрашивают. Я не великая Агата Сото. Я просто Агата. Забудь трактаты доктора Ады, здесь нет великих. Но я точно знаю, что ты никогда не хотела такой жизни.       Фрея хмыкнула, не сводя с неё глаз, и едва кивнула головой.       — И я прекрасно понимаю, ради чего ты сейчас здесь, Фрея, — продолжила Агата, заметно снизив тон. — Я не виню, — язык проходится по искалеченным губам, а подбородок горделиво поднимается ввысь. — Но и отступить не могу. Я готова, — рука сжимает стальной шест, и Агата кивает, словно даёт зелёный свет на действия, но Фрея молчит.       Пристально смотрит на брюнетку, смакуя каждую фразу на языке, и понимает, что хранит молчание слишком долго. Агата единственная, кто умел залезать в её нутро длинными лапами и пачкаться так, что не отмыться, а Фрея почему-то позволяла это. Невероятное терпение по отношению друг к другу.       Стальной шест из рук Фреи летит в сторону, со звонким стуком падая на пол, а сама девушка делает шаг в сторону, открывая Агате путь. Сото ведёт головой, приходя в удивление жестом, а Фрея продолжает молчать. Складывает руки перед собой в замок и потупляет взгляд куда-то вдаль.       Агата проходит вперёд, пользуясь возможностью, но перед тем, как покинуть коридор, останавливается напротив русоволосой девушки.       — Бежим со мной, — шепчет Агата, взором мечась по лицу Фреи.       Фрея встречается с ней взглядом: полным какого-то чуждого Агате презрения и мерзости. Она копила эту гниль в себе столько лет и продолжает это делать, гордясь накоплениям.       — Прощай, Сото.

***

      В это время ноги Ио перебирали по коридору, смежному с тем, в котором была Агата. Было оговорено встретиться на пересечении двух путей из испытательного крыла, и у каждой из них путь был разный. У Агаты — полный преград. У Ио на пути были лишь сказки.       Увидев шатенку, Талия ринулась к ней и заключила в объятия.       — Это я сделала, Талия, — на выдохе произносит Ио. — Коридоры в огне из-за меня. Я сожгла.       — Я знаю, — тонкие руки вжимаются в спину, прижимая к себе, а позади третьей стоят Лита и Норвуд. — Я знаю, дорогая, так нужно было. Тебе надо отсюда выбираться.       — Пойдём со мной, — говорит Ио, отпрянув от Талии на вытянутые руки, а после оглядывает ребят. — Все вы, прошу, идём вместе. Лита? Норвуд, пожалуйста?       — Прости, огонёчек, но я остаюсь, — с сожалением улыбается Лита. — Ты знаешь, мне не выжить на поверхности. Я не могу с тобой бежать, сколь не хотела бы.       — Норвуд, — умоляюще произносит Ио, обращаясь к парню.       — Я остаюсь, Ио, прости.       Его рука обвивает плечо Литы, а блондинка в ответ лишь вздыхает. Тяжело и протяжно: не хочет для него такой участи и видит в этом сущую глупость.       — Тебе надо на волю, — поднимает на него глаза Лита. — Нечего тебе тут сидеть.       — Что мне воля без тебя? — пожимает плечами тот. — Я не в восторге от лаборатории и условия тут далеки от комфортных. Койка отвратительная и иглы я не переношу, от робы санитаров тошнит, но блондинка мне по душе. Я остаюсь и это не обсуждается.       — Талия? — во взоре Ио последняя надежда, а в глазах пляшет пламя. — Талия, прошу, я не хочу тебя оставлять. Не оставляй и ты меня. Вокруг всё горит.       Джейн замечает свет Талии снова. Рождественские огоньки на ели и крохотные веснушки, которые под этим светом так приятно горят. Улыбка согревающая и по родительски светлая, а кудлатые волосы торчат, словно пружины. Удивительное чудо «Бетельгейзе»! Единственное такое в своём роде.       — Я выстою, Ио, — отвечает Талия после небольшой паузы, пальцем поймав солёную каплю на щеке шатенки. — Пожар — это больно, ты знаешь? Пожар — это больно. Пожар — это страшно. А я выстою; не дам боли главенствовать. Ты должна себя защищать, Ио, слышишь? — она сильнее сжимает руки на плечах, ногтями впиваясь в рубашку и кожу. — Ты должна давать отпор. Есть большая разница между человечностью и самозащитой. Ты должна себя защищать. А я — выстою. Детёныш с «Ультры» не выстоит. Я останусь здесь ради неё и дождусь, а с тобой мы встретимся когда-нибудь, дорогая.       — Плевать на девчонку с «Ультры», — слёзы размывают кожу, оставляя устья, а Ио отводит взгляд. — Что тебе с неё?       — Я выстою, Ио, я клянусь тебе. Я выстою, и ты сможешь. До встречи во снах!       В тот день много выборов было сделано, а самые благородные из них так или иначе были сопряжены с жертвенностью, и Джейн не понимала, почему.       Почему каждый выбор для участников «Бетельгейзе» оборачивался выбором, тяжелейшим по весу, а благородство всегда было на одной из чаш весов? Теперь она видела ту пестроту, о которой говорила Агата, и действительно не знала, как определить верность.       Норвуд пожертвовал своей жизнью ради редких моментов с Литой, которая теряла рассудок. Ей становилось дурно и временами она едва могла связать два слова. В чужих воспоминаниях теряла свои; в лицах других теряла себя.       Лита знала о своей участи и не могла выбраться, потому как нахождение в лаборатории продлевает ей жизнь. Какая ирония! Смешно так, что болит душа.       Талия пожертвовала собой и своими ценными способностями ради Джейн, а она даже и не помнила девушку, которая спасла её из лаборатории Хоукинса. Позорное забвение, позорное! Тщетное, мерзкое и не стоящее ни цента.       Где справедливость? Почему благородство так горчит на языке? Или благородство не всегда есть вещь рациональная и здравая?       Джейн впервые всерьёз об этом задумалась, подвергнув сомнениям всё, во что привыкла верить.       А что же остаётся у Ио? Она продолжает идти вперёд, к пересечению двух коридоров, и останавливается у комнаты первого. Дверь закрыта, и рука тянется её открыть, позвать его с собой, ведь из стального плена нужно спасаться, но Ио медлит и останавливает руку, держа её на весу.       Джейн хмурится и долго не может понять, что именно делает девушка. Она думает и то сомнение, что охватило голову там, в общей комнате, снова насаждает её. О чём размышляет Иоланта? Что заставляет её медлить? Очевидно, на эти вопросы Талия не даст Джейн ответов, потому как знает их только одна лишь Ио — спутник Юпитера, который делает свой выбор в данный момент.       На мгновение Джейн казалось, что между Генри и Ио была крепкая связь. Детское неокрепшее сознание даже полагало, что это имеет общие черты с любовью — великой и прекрасной — но способны ли они на такие чувства?       Ио сомневается, кладёт руку на ручку его двери, но так и не открывает её в тот день.       Она не открывает дверь к Генри, не сказав слов прощания и не позвав с собой, и впервые нарушает своё обещание, солгав. Её последний выбор — это сторона Талии.       — Вы одна? Никто не идёт? — спрашивает Агата, когда Ио встречает её на перекрёстке.       — Талия остаётся ради ребёнка с третьего уровня, Лита сама знаешь, а Норвуд остаётся ради неё.       — А Генри?       Ио помолчала, сглотнув слова, подступившие к горлу. А Генри, Ио?       — Он не идёт.       Джейн резко открывает глаза, пытаясь отдышаться, и переводит широко раскрытые глаза на Агату, которая расслабленно опускает плечи и кивает так, будто уже знает, что видела Хоппер. Выбор не славен благородством, это верно, и теперь Сото знает, как повлияла Ио на Хоукинскую историю.       — Она предала его.

***

      Искусственный свет торгового центра бьёт в глаза, а неон окрашивает кожу в яркий розовый. Стив листает журнал, которому уже пошли месяца, но совершенно не обращает внимания на блоки текста — лишь картинки цепляют глаз.       А в мыслях — утро. Такое тягучее, словно смола или сгусток мёда. Сладкое, совершенно приторное. Её протяжные стоны и голос, скрип бумаги и грифеля, бестолковое лицо и эти глаза — волшебные, как сказала бы Робин. Большие и с пламенем в них. Стив улыбается, облизывая губы, смазанные её поцелуями.       — Ты ранняя птичка, Ио.       Стив спускается со второго этажа: снова без футболки и с голым торсом, лишь в пижамных штанах, что болтаются на ногах. Его футболка удивительным образом пропала с пола, как и оной ночью, и он уже перестал надеяться, что найдёт её, но посмотрите: она у Ио в руках.       На девушке снова надета эта смехотворная кофта «клуба адского пламени», а на ногах не надето ровным счётом ничего, кроме аккуратного белья, однако футболка Стива почему-то зажата в руке.       — Скажи, милая, в чём смысл красть мою футболку, если ты её не надеваешь? Я могу понять всё, что угодно, но никогда бы не допустил мысли, что спал не с девушкой, а гремлином, — подбородок приземлился на её плечо, а нос сделал несколько мазков по коже. — Что ты рисуешь?       — Доказательство, — отвечает Ио, не обращая внимания на Стива. — Я рисую доказательство.       — Доказательство чего?       — Того, что я натворила, — карандаш открывается от пергамента, когда последняя линия нарисована, и Ио поворачивается к Стиву, хлопая ресницами на чуть растерянных глазах. — Взгляни, вот хрящи и крылья, а от них идёт хвост, который собирается в несколько нитей, будто швартовый канат. И пасть.       — Почему пасть круглая?       Ио закатывает глаза и хватает карандаш, обводя линии рта.       — Да не умею я рисовать обычную. Неужели это всё, что тебя волнует? Эта та самая тварь, что цапнула тебя. Я её нарисовала. Она из моей головы, Стив. И это доказывает, что…       — Мне плевать.       Ио снова поворачивается к нему, не находя слов, и просто смотрит, бегая по лицу. Морщит нос: так нелепо и бестолково. Невинно, как ребёнок, которому не угодили.       — Стив.       — Мне плевать, — пожимает плечами тот. — Я говорил уже, что мне плевать, и повторю снова, пока ты не бросишь надежды доказывать мне это. Плевать, Ио, хоть хвост себе отрасти и когти выпусти. Давай закончим с этими рисунками. Я уже усвоил, что рисуешь ты скверно, а драконов особенно, — она смеётся, поворачивая лист в руке, а его губы проходятся по шее, сопровождаясь языком.       — Не понимаешь, во что себя вовлекаешь, — Ио прикрывает веки, откидывая голову на его плечо, и издаёт тихий протяжный стон. — Ты идиот, Стив.       Руки проходят по животу под кофтой и сжимают грудь: мягкую, тёплую, чуть напряжённую.       — А ты трусиха, Ио. Видишь, мы оба испорчены чем-то. Я предлагаю завтрак, — резко отрывается Стив, глумясь над её реакцией, и пускается в сторону холодильника. — а после подброшу тебя до дома, как ты и просила. Скажи, ты ешь яйца?       Ио хмыкнула.       — В перерывах между детьми.       Стив вырывается из мыслей, когда уши легко тревожит ленивое «что закажете?». Интонация, с которой Робин всегда спрашивает, отдаёт только ей одной присущей ленцой. Такой, знаете ли, деловой и важной, будто Бакли этой ленью гордится. Оно и понятно — такая интонация в голосе Робин её главный индикатор. То, что Стив услышал первым делом.       — Стив? — дверь служебного помещения открывается, и Робин выглядывает, постукивая пальцами. — Там девушка требует именно тебя: симпатичного мороженщика.       — А я говорил тебе, что я симпатичный, — заметил Стив, добродушно усмехнувшись. — Говорил же, а ты не верила. Составляла графики и диаграммы, доказывая мне обратное, а мне просто нужно было дождаться свою поклонницу. Жаль, я уже занят.       — До сих пор не понимаю, что Ио нашла в тебе. Ты павлин, — безучастно ответила Робин, выдавливая едкую усмешку.       — Но симпатичный, — Стив вышел из помещения, и улыбка в ту же секунду пропала с лица, как только взор столкнулся с взором гостьи.       Волосы грязно-русого цвета, непонятного оттенка глаза и обезображенный висок, переходящий на ухо.       — Робин, я сам, возьми перервыв.       — Ты уверен? Я брала перерыв несколько минут наз…       — Робин, я сам, — перебил её Стив.       Дверь служебного хлопнула, и парень оперся на стойку, скользнув взглядом по человеку перед ним.       — Чем могу помочь, Фрея?       — Захотелось мороженого, — пожала плечами та, оскалив зубы. — Подумала, что из всех мест, которые славятся данным лакомством, я выберу именно то кафе, в котором работаешь ты. Жаль, не застала время, когда здесь работала Ио, — девушка широко улыбнулась, постукивая пальцами по стойке, и глумливо протянула. — Представь, как моё появление заставило бы её трястись от страха. Никогда не устареет.       — Чего ты хочешь?       — Классическое, — резко отвечает Фрея, выпрямив спину. — Шоколад, кусочки вафли и стружка из белого шоколада будет замечательным выбором. Расслабься, Стив, я не только убиваю каждого подряд. Мне и человеческие просторы познать приятно.       Стив напряжённо выдохнул и собрал всё своё деланое радушие в кулак, натянув фальшивую улыбку — единственную, которую смог.       — Классика, значит. Хорошо, пусть будет классика.       Парень достал картонную коробку из-под стойки, расправив бортики, а в руку взял небольшую ложку для мороженого, раскрыв витрину.       — Как затягиваются раны? — спросила Фрея, следя за движениями Харрингтона. — Я слышала, Ио заделалась отличным врачевателем для вашего раздрая кожного. Лечит любые недуги, если касается дело потери крови.       — Благодарю за такое великодушное беспокойство о наших жизнях, — ядовито выплюнул Стив, не отвлекаясь от работы. — По твоей милости каждый из нас обрёл новый шрам, который будет напоминать о восемьдесят шестом. Очередной дрянной год и ты — его главная причина.       — Ох, вот это ты зря, — с расстройством в голосе протянула девушка. — Наговариваешь на меня ложные обвинения. Разве есть моя вина в том, что я отдала этот приказ? Гончие и остальные твари сами выбирают жертву, я им на листке ничего не записывала. И шрамы ваши от рук Ио, а не моих. Всё же есть большая разница в указании авторства, и я прошу не путать.       — А Нэнси?       — И что с ней?       — Ты разрезала ей руку. Неужто вылетело из головы? — с подступающей к горлу яростью спросил Стив. — Ты не запоминаешь, чьи жизни губишь.       — Ах, ты про Уилер! — хлопнула ладонью по столу Фрея. — Ты уж прости меня, с запоминанием имён выходит дурно. Здесь каюсь: виновна. Но вы, дети, сами заигрались в героев, а при первой встрече я предупредила о последствиях. Коль вы не послушали предостережение, то есть ли смысл сожалеть о случившемся? Нэнси сожалеет куда меньше, чем вы, видится мне. Пора открывать глаза и избавляться от слепоты, щенята.       — И в чём наша слепота?       — В отказе принимать действительность и проигрыш. Выиграй ту ночь вы — вас не смутили бы методы, которые вы использовали, и прочие мелочи, но моя победа стала костью в горле. Дело всегда в перспективе. Однако благородство перспективу искажает.       Коробка с мороженым угодила на стойку, а Стив протянулся к упаковке с вафлями.       — Наша перспектива помогала нам побеждать три года подряд. Не рушит ли это твою теорию, Фрея?       — А вы побеждали? — вопрос заставляет Стива остановиться и взглянуть на девушку, впервые задумавшись над ответом. — Если я здесь, перед тобой, то какова цена вашим предыдущим победам? Вы отсрочили неизбежное — только и всего. И ты знаешь, что я права. Сото знает, что я права, и Ио тоже знает. Знаешь, почему Агата и Ио так легко приняли проигрыш, Стив? — глаза сужаются, блуждая по его радужкам, а по губам проходится язык. — Потому что никто из них не обладает благородством. Их перспектива верна и живут они в реальности, где иногда приходится проигрывать. «Бетельгейзе» научило верным ориентирам.       — Теперь понятно, от кого у Ио эти трактаты в голове и на языке, — Стив раскрошил вафлю и посыпал на мороженое. — От изувера, что мучает её во снах.       — Пощади, дорогой, — Фрея приложила руки к груди, плотно прижав их, и драмматично запрокинула голову. — Неужто ты думаешь, что я единственная такая ужасная и страшная, что Ио в кошмарах является? У неё скелетов в шкафу достаточно, и поверь мне, Стив, я — не самый пугающий. Я сомневаюсь, что мысли Ио заняты моей скромной персоной на протяжении всего времени, но, если так, то я польщена.       Коробка с мороженым проскользила по стойке в направлении Фреи, а Стив сложил руки на груди, величественно задрав подбородок.       — Готово.       — Стив, ты выглядишь расстроенным.       — Твоё появление не приносит мне той доли удовольствия, на которую ты, возможно, надеешься. Ты душегуб и убийца, Фрея. Зачем ты пришла? Присмотреться к новой жертве?       — Ты слишком дословно понял мои слова, — констатировала Фрея, пластиковой ложкой елозя по форме с мороженым. — Я не убиваю каждого подряд, Стив, мне нет для этого никакой выгоды. И тебя я убивать не планирую, больно надо мне это. Я здесь для другого, ты верно заметил.       Харрингтон расправил руки, предлагая озвучить цель визита, и оглянулся на дверь служебного помещения, будто проверяя, что Робин не здесь.       — Ох, ты милый, Стив, — жадно улыбнулась Фрея, подперев подбородок рукой. — Теперь я понимаю, почему Ио спит с тобой. Так защищаешь её честь, а за девчонку, что тут работает, беспокоишься ничуть не меньше.       — Не тронь её.       — Да не собираюсь я никого трогать, во имя Титании! — возмутилась девушка, вставив пластиковую ложку в мороженое. — Мне нет до вас дела. Однако Ио — это и есть причина моего сегодняшнего променада к тебе на работу, Стив. Я беспокоюсь о твоей шкуре, а Ио плотоядное. Она не создана для того, что ты ей пророчишь. Никто не скажет тебе это, а с жизнью Стива Харрингтона должен кто-то считаться, ведь так?       — У меня нет лишних ожиданий касательно неё, не стоит волноваться. Я разберусь с тем, кого мне трахать.       Фрея громко рассмеялась, хватаясь за живот, и оглянулась назад.       — Мне нравится острый язык, но ты не совсем понимаешь, к чему я веду. Настанет момент, когда придётся решить, на чьей ты стороне. Я не сомневаюсь, что ты выбрал сторону Иоланты, и это похвально. Ты верен. Но выбрала ли она твою сторону? Определилась ли уже? — Стив не ответил, сглотнув ком слюны, и попытался скрыть любое волнение, но Фрея могла замечать всякую смену настроений.       Девушка взяла в руку картонную форму с мороженым и безучастно вздохнула.       — Однажды Ио уже предала, Стив. Я сомневаюсь, что тенденции утешительны.       Фрея двинулась к выходу, по пути выбросив форму с мороженым в мусорное ведро, и скрылась из виду, оставив Стива с мыслями и Робин в свете ядовитого неона торгового центра.

***

      Голоса стихли.       Шуршание документов прекратилось, и в былом кабинете Агаты Сото — работника с воспоминаниями — больше не загорится лампочка. Агата покинула это место.       Стул посреди помещения повален на спинку, а документы разбросаны и местами сожжены. Ничего не осталось.       Таблички с номерами горем прославившегося проекта обуглились и накренились, а в них — пустота. Ни одного участника из пяти мучеников там более нет.       Лампы в стальных лабиринтах Саутпорта мигают от перебоев света, а те, что полопались, не мигают и вовсе. Коридоры озаряет красный свет от эвакуационных фонарей, но помощи не добраться. Дверь, ведущая на четвёртый уровень, запаяна, а код невозможно ввести. Пути отрезаны, а люди в них — обречены на гибель.       Книжные шкафы с фолиантами, которые Талия так любила читать, сидя за столом, сгорели тоже. Ни одной не осталось, кроме той, что доктор Йена унесла с собой. Сами шкафы превратились в пыль и щепки, а светящиеся белым стены, меж которых привыкла разгуливать Джейн рядом с кудлатой третьей, покрылись копотью.       Босые ноги перебирают по полу, изрядно пачкаясь, и перед пальцами тут же падают крохотные, совсем прозрачные, капли солёной воды. Талия идёт по обломкам бывшего пристанища, что привыкла разделять с четырьмя такими же участниками, которых знала лучше, чем кого-либо на этом свете, что ей не довелось повидать.       По стенам размазана кровь вперемешку с копотью, а воздух пронизан гарью: едкой, зловонной, удушающей. Бывшие доктора, санитары, охрана, инженеры — все, как один, сложили головы, и Талия им помочь не в силах. Она не воскрешает. Невозможно воскресить.       Она падает на колени среди этой разбитой картины и смахивает с щёк слёзы. Пожар — это страшно. Пожар — это больно. А она выстояла.       Самый страшный и кровавый день Саутпорта, который запомнит каждый, отпечатается на костях, и будет напоминать эфирными болями. Талия помнит каждый момент побега, и помнит крик дикого пламени, что красным цветком обрушился на лабиринты.       Её вихрастые кудри с этого дня перестанут светиться так, как это всегда виделось Джейн, а веснушки станут мерклыми. Светлые глаза сменят оттенок на более тусклый, а излишняя болтливость притупится.       Спина горбится, и Талия смотрит в конец коридора, где видела Ио. Противоречивые чувства. Если они спаслись, то почему так больно?       Потому что выбор не всегда ограничивается верными последствиями. Благородство сопряжено с жертвами, и Талия это знает. Теперь в курсе и Джейн.       Начинается новая часть истории, а лаборатория Саутпорта после этого закроется на несколько лет из-за масштабнейшей катастрофы, что унесла столько жизней. На этом история Саутпорта для них закончится и следующей остановкой проекта «Бетельгейзе», который с этого момента закрыт и ликвидирован, станет Хоукинс.       21 октября 1981. Национальная лаборатория Хоукинса.       — Добрый день, дети, — говорит седой мужчина, поправляя галстук жилистыми руками. — С сегодняшнего дня в наших рядах пополнение, а ваши разбитые колени теперь будут исцеляться куда легче, чем прежде, — смеётся Бреннер, бегая взглядом по глазам выстроенных в ряд детей. — Прошу, знакомьтесь: доктор Талия.