Проект "Бетельгейзе"

      Отчего потолок не способен утешать?       Ведь в мгновения особенно тяжкие люди ложатся на спину где-нибудь в границах пушистой постели или на твёрдом полу, сверху покрытым мягеньким ковриком, а глаза устремляются прямо в потолок. Отчего он не разговаривает; не успокаивает и не решает все невзгоды; не находит нужных слов?       Правда, если бы ещё и потолок с Ио разговаривал, то пиши пропало сию же секунду. Головушке хватает и мигающего света.       Теперь у Ио было два варианта: либо лежать и продолжать страдать от уныния, либо подняться с кровати и спуститься вниз, чтобы донимать Агату неведомой ей глупостью.       Агата иногда ложилась рано и поднималась с рассветом, только солнце касалось её носа. Свет, как уже выдалось понять, она не жаловала, но любила долгий день, в течение которого можно сделать донельзя много. Чаще всего погружаться в сон приходилось поздним часом, потому как традиция сидеть на заднем дворе дома и курить сигарету, смотря на небесные светочи, оставалась незыблемой. С поздним походом в постель Сото всё равно предпочитала подниматься с рассветом, а после, устроившись на диване, когда солнце начинало припекать бока, она могла отдаться глубокому, но чуткому дневному сну. Так проходил каждый день, что не был занят встречами с Хоукинскими господами и сеансами с Джейн.       Последняя битва выдалась тяжелой, как для Агаты, так и для Ио. Если в прошлый раз страдали господа Хоукинса и рассудок Ио, то в этот раз по носу получили дамы из Портланда.       Агата понимала, что в этой битве они одержали победу, но только она почему-то таковой не ощущалась. То ли простота схватки в ней сомнения вызывала, то ли отсутствие Фреи на горизонте путало мысли.       Фрея импульсивна и горяча на голову, но в действенности планов и размахе действий ей нет равных. Раскалённость сознания не мешает с успехом выполнять поставленные цели. За это она когда-то заслужила уважение Сото и до этих пор не потеряла его.       Ио после встречи с пыльником чуть притихла. Оно было понятно, что битва ей по пальцам крышкой стукнула, как пианино старое, но даже в прошлый раз ей было, кажется, всяко хуже, чем сейчас.       Она слонялась несколько дней. Вечером сидела и рисовала разное: слона, косулю, муравьеда, броненосца, потом ещё какую-то тварь, линии которой в голове у Агаты не сложились в картинку с первого раза.       Ах, да, то бобр был.       Ранним утром отправлялась в лес и пыталась работать с огнём. Получалось или нет — Агата не в курсе, потому как спрашивать не бралась, а Ио не спешила делиться подробностями. Значит, не время.       Со второго этажа спускаются босые лапы, которые шлёпают о лестницу, а сами шаги кажутся Агате лёгкими и совсем будто непринуждёнными. Настроение у Ио этим днём приподнятое, как и задница с постели, что успела пролежать там зияющую трещину, а это не может не радовать. Шатенка появляется в дверном проёме позади, а Агата сидит в кресле, повернувшись к ней спиной, и на тяжёлое дыхание за собой лишь ведёт бровью.       — Чем тебе помочь?       Ио спрашивает громко и со звонким эхо в голосе, отчего перепонки Агаты, словно паучья паутинка от попавшей в неё мухи, вздрагивают в трепете и тревожном нарушении сосредоточения.       Сото оборачивается на девушку, которая, кажется, не может устоять на месте и одной спокойной минуты, и встревоженно щурится.       — Прошу прощения?       — Чем тебе помочь, а, Агата? — снова спрашивает Ио, на вытянутых руках прогибаясь из прохода. — Я подумала, что мы слишком мало времени проводим вместе.       — Вот уж действительно, — ухмыльнулась Агата, вернувшись в исходное положение. — Пять лет я только на тебя одну и смотрю, Ио. Достаточно мы вместе времени проводим.       — Я мало помогаю? — Ио задаёт вопрос, часть которого звучит, словно утверждение, и Агата морщит нос.       — Не сказала бы, что ты не выполняешь то, о чём я прошу. Мне этого с лихвой хватает.       Звук глухого удара лба Ио о дверной проём позади вынуждает Сото на мерный выдох и облизывание губ. Она прикрывает глаза, раскидывая мыслями направо и налево, а после приходит в себя и находит силы на продолжение незамысловатой беседы.       — Что тебе нужно от меня, детёныш?       — Хочу помочь.       — Ты помогла, — развернулась Агата, раскинув руками, и с непоколебимым видом взглянула на подругу. — У меня новых поручений для тебя нет. Пойди займись чем-нибудь бесполезным.       Ио громко выдохнула, шлёпнув губами, и ринулась с места, направившись прямо к диванам в центре гостиной. Упала на мягкие подушки, подложив одну под голову, и схватила один из десятков листов, что в только Агате известном беспорядке лежали на журнальном столике. Принялась читать.       Агата сглотнула слюну, прокатив её по слизистой горла, и прищурилась, пытаясь вернуть былое средоточие на документах, которые приходилось снова перечитывать ряди ясности дела, а за столько лет вместе Сото смогла научиться невероятной выдержке рядом с непослушным объектом. Однако знала бы Джейн, что Ио была почти единственной живой душой, которая в нервной системе Агаты могла без затруднений находить слабые места.       — Как Талия связывалась с нами через сны?       Внезапный вопрос рушит с таким трудом пойманное сосредоточение, и Агата поднимает взгляд от листа, вздымая бровь.       — Повтори?       — Талия связывалась со мной через сон и могла вполне реально докоснуться, а с Джейн она и подавно столько лет общалась без перерыва. Как она это делала?       Пальцы Агаты потирают успевшие стать сухими губы в длительном размышлении над вопросом, а зрачки разгуливают по комнате. Как бы не соврать в ответе. Агата сама ни разу так и не задумалась об этом, а сеансы с Джейн полностью занимали разум, мешая сконцентрироваться на чём-то другом, но причина поразмыслить была недурной.       — Полагаю, дело в связи между ней и тем, кого она лечила. Талия мечтала найти своё ответвление от способности, потому как у каждого оно было, и возможность дотягиваться до жизней, которые она спасала, через сны — не самое худшее из ответвлений.       — Она не связывалась с тобой, — пожала плечами Ио, отбросив лист обратно на стол. — Или связывалась, но ты умолчала?       — Не связывалась, — сухо заметила Агата. — Есть, детёныш, разница в связях между Талией и душами, до которых она может дотянуться. Представь, скажем, верёвку: тонкую, — Сото опустила документ на колени и чуть подалась навстречу Ио. — Ты сбросишь её с корабля, чтобы утопающий забрался, но выдержит ли эта тонкая верёвка вес здорового взрослого человека? Очевидно, что нет. Есть те, с кем связь Талии куда слабее. Она лечила меня всего лишь раз и тот единственный раз был позволен в угоду представления её способностей, а потому связь со мной практически невозможна. Другое дело — ты и Джейн. Однако с теоретической частью потом. Сейчас я занята.       — Хочешь помогу?       — Ио, — тут же обрывает её Агата, вдавив пальцы в лист бумаги. — Детёныш, мне помощь не нужна, но вот тишина не помешала бы. За последние несколько минут я прочитала одно слово несколько раз и до сих пор не поняла, что именно там написано.       Шатенка замолкает, жестом показывая это, и закутывается в подушку ещё сильнее. Сначала думает о чём-то несколько мгновений, вперив взглядом в потолок, а после тянется за ручкой и щёлкает ей: раз, десять, по второму кругу. Её это успокаивает и занимает, а вена на лбу Агаты от повторяющегося звука готовится разорваться.       Они встречаются взглядами: молчаливо и понятно. Ио прекращает щёлкать, откладывая ручку на место, откуда и взяла, а Сото перелистывает страницу в папке.       Теперь тонкие пальцы Иоланты тянутся за ухо, а это то самое действие, которое даже великое соттовское самообладание заставляет разлететься на части.       — Не чеши, — говорит Агата холодным и сухим говором, одним только взглядом разрезав половину щеки Ио.       — Что? — шатенка вырывается из мыслей, а Агата видит корочку кожи, которая падает на плечо той. Не выносит повадки расчёсывать кожу за ухом.       — Знаешь что, детёныш? — Сото кладёт лист на стол и поднимается с места, направляясь к тумбочке у окна. — Думаю, у меня найдется для тебя задание. Вот тут у меня есть папка с документами, и я намеревалась отвезти их сама, но раз ты рвёшься оказать помощь, то не стану отказываться, — Агата схватила папку с тумбочки и протянула её Ио, вздёрнув бровями.       — Что мне нужно с ней сделать?       — Отвезти Стиву на обмозговку и не медлить.       — Ой, ты знаешь, — протянула Ио, сжав папку в руках. — у нас не очень последняя встреча закон…       — Отвезти документы Стиву и не медлить. Ключи на тумбочке у выхода, если поедешь на машине. Давай, детёныш. Хотела помочь — папку в руки и вперёд.

***

      Ио постаралась растянуть просьбу на весь остаточный день, потому как последнее время отменно умела прокрастинировать, отдавая своё драгоценное время на корм страхам. Будем честными — со Стивом они разошлись на весьма неприятной ноте и в этом пора себе признаться, сколь не старалась бы она это игнорировать.       Она не собиралась возобновлять дистанцию между ними, и прошлый разговор на их придомовой территории не должен был так закончиться, но Стив понял всё не так, а она бесконтрольно обожгла его пальцы. Вышло скверно.       Когда Стив расстроен — он молчит. По крайней мере, так решила Ио из своих детальных наблюдений за парнем, а её поведением он был расстроен порядком часто, поэтому данные для анализа его личности долго собирать не приходилось. Собственно, молчание было крайней точкой. В такой ситуации Стив попросту не находил слов в ответ на выпады дамы из Портланда, а потому молча отсиживался в стороне, пока жаркий пыл скидывал обороты.       Но если в моментах до этого Ио действительно пыталась вразумить и оттолкнуть как можно дальше, то самый последний раз даже не намекала на былую дистанцию — лишь просила быть осторожным. Кажется, понимать друг друга мешало различие языков, на которых они говорили.       Прижимая папку Агаты к себе, Ио остановилась у его дома и смяла пустую обёртку от мармеладной ленточки, запихнув её в карман. Избавилась от волнительного чувства, сбросив с себя оковы неловкости, и сложила руку в кулачок, несколько раз стукнув по дверному полотну. После действия в горле будто завязался ком из ниток, которые не проглотить и не выплюнуть. Она пальцами чуть надавила на грудную клетку и провела по коже подушечками, успокаивая внутренний и непонятно откуда взявшийся тремор. Потом смахнула с папки несуществующую пыль и заключила её в объятия.       За дверью послышались шаги и звук замочка под ручкой, и дверь открыл сам Стив, дёрнув бровями. Он явно не ожидал встретить гостью с огнём в рукавах на своём пороге, ведь обычно сам обивал пороги её обитель, но теперь почувствовал невероятную возвышенность.       Явилась.       Стив опёрся на дверную раму, чуть повиснув на ней, и натянул улыбку, отчего-то кажущуюся ей фальшивой.       — Чего тебе, Ио?       Вопрос грубый и неожиданный, а его интонация сбивает с толку привыкшую к нежности в голосе девушку, но Ио решает играть по его правилам.       — Агата передала, — протянутая рука демонстрирует Стиву бежевую папку с небольшой склейкой, а в голове сразу же зреет вопрос о её содержимом.       — Что внутри?       — Ты видишь же, что она опломбирована бумажкой, — Ио чуть подёргивает документы в руках. — Я не знаю, что внутри этой папки, но Агата хочет, чтобы ты взглянул.       — Да неужели?       Его ухмылка режет её уверенность, а желание продолжать игру пропорционально растёт.       — Ты здесь только из-за папки, я правильно понимаю? — спрашивает Стив, убирая руки с дверной рамы, и скрещивает их на груди, свысока смотря на неё. — То есть, если я возьму документы, то ты тут же развернёшься и отправишься домой.       Ио разводит руками и отводит взгляд от него, посматривая куда-то вдаль улицы; на горизонт дороги.       — Собственно, таков и был план.       Её показательно отвёрнутое лицо и протянутая рука с бумажками, словно спичка, которая вот-вот долетит до лужи бензина, который разлил Стив, и пыхнет так, что радиус поражения перекроет дистанцию Ио.       Стив хватает её за запястье протянутой руки и рывком затаскивает в дом, захлопывая за ней дверь. Ио влетает практически за секунду, сделав несколько огромных шагов в воздухе, и не успевает сказать ни слова, будучи уже прижатой спиной к стене.       Стив аккуратно берёт документы, что передала Агата, в руку и отбрасывает на пол к кухонной стойке, поймав растерянный взгляд Ио.       — Ну наконец-то я увидел твои глаза, — сказал Стив, опалив кончик её носа горячим дыханием. — Стыдно посмотреть было?       — Не понимаю, о чём ты, — хмурится девушка, пытаясь отодвинуться хотя бы на дюйм, но стена позади и его лицо перед ней делают попытки безуспешными. — Я не предлагала никаких дистанций в этот раз, ты сам не так всё понял.       — Ты меня обожгла, — возмутился парень.       — Я и не обещала иного, а ты принял риск.       Оба замолчали, вперив взглядом друг в друга, и, кажется, израсходовали последние аргументы. Он виноват, а она ничего не обещала. Что же, это вполне свойственно.       — Прости, — её пальцы неуверенно тянутся к его ладони, касаясь повреждённой кожи, которая ощущается, как что-то шершавое, и невесомо проводят по ней, пока Стив не одёргивает руку, разрывая контакт.       — Посмотрим, — Стив отходит от девушки, позволяя с облегчением выдохнуть, и подходит к папке на полу, поднимая её. — чего же такого интересного ты благородно принесла к моему порогу, — пальцы ловко разрывают бумажную пломбу, скрывающую содержимое, и раскрывают её, а Ио с любопытством вытягивает голову, пытаясь хоть краешком глаз рассмотреть секрет.       Стив несколько секунд смотрит на документы, в удивлении подняв брови к линии роста волос, и Ио по его лицу пытается понять реакцию на содержимое.       — Поверить не могу, — восклицает наконец он, безотрывно смотря на листы бумаги. Затем поднимает взор на Ио и чуть наклоняет голову вбок. — Ты знала?       — Знала ч-что? — сердце шатенки падает вниз. Летит долго, да так, что воздух свистит, а потом разбивается вдребезги от страха.       Что может быть в папке? Что могла передать ему Агата? Волнение накрывает с головой, клокочет внутри, словно тошнота, а по коже ползёт рябь.       — Что там, Стив?       Парень разворачивает к ней папку с содержимым, и с его губ срывается глумливый смешок, потому что внутри находятся абсолютно чистые листы простой бумаги. Ио хмурится и бегает зрачками от пергамента и до Стива, всё по кругу.       — Но Агата передала, — мямлит она в попытке оправдаться. — Важное.       — Агата надурила тебя, — смеётся Стив, захлопывая папку. — Я, если честно, слабо представляю себе документы, которые могла передать мне Агата для «обмозговки», поэтому удивлён, что ты купилась.       Ио подошла ближе, заглянув внутрь, и ещё раз убедилась в том, что ни один лист не был украшен буквами. Обычный пустой пергамент. Очередной трюк и не более.       Стив задержал взгляд на её макушке, пока она стояла рядом и перебирала листы бумаги в папке в его руках, и снова уловил едва слышимый аромат её шампуня, что смахнул рукой намерение брюзжать.       — Что-нибудь ещё хочешь рассказать мне? — Стив резко захлопывает папку перед её носом и кладёт её на стойку, двигаясь на кухню. — Словом, что-нибудь увлекательное и тайное.       Ио знает, о чём он, но вынужденно упрямится и не хочет начинать беседу о прошлом.       — Может, лучше ты расскажешь, что Фрея делала у тебя на работе?       Парень ухмыляется и достаёт из нижней тумбочки стеклянную пиалу, поместив её на стойку.       — Ничего запоминающегося не делала, — пожал плечами тот. — Лишь наговорила мне всякого и ретировалась, но ты близка к теме, которую я хочу обсудить, малыш.       — Предательство?       — Если оно имело место, разумеется, — спокойно ответил Стив, перекладывая мороженое в пиалу. — Хочу услышать историю из твоих уст и обещаю считать её приоритетной, если ты, в свою очередь, постараешься не врать.       — Как ты поймёшь, что я вру?       — Я? — он поворачивается и смотрит так серьёзно и собрано, словно давно был готов к этой беседе. — Я никак не пойму, но ты будешь знать, что ты врёшь мне. Надеюсь, этого будет достаточно, чтобы совесть заиграла в тебе. У меня нет намерений давать оценку твоим поступкам, но я хочу знать, что произошло, поэтому смысла врать, — ложка опускается в сладость, зачерпывая мороженое, и останавливается у его губ. — нет никакого.       Из уст Ио никогда не звучала её версия произошедшего, а она и не желала озвучивать её, коль на то пошло. Она предала, да. Оставила Генри в лаборатории и Агате солгала, что тот отказался идти, но если бы выдалась возможность побывать на том месте ещё раз — она поступила бы так же; ничего менять не стала бы.       — Да нечего рассказывать толком. Один из участников «Бетельгейзе» то был — Генри, — сказала Ио после паузы, скрестив руки на груди, а взгляд отвела на книжный шкаф, чтобы не встречаться с глазами Стива лишний раз. — Мы дружили. Он мне близок и по духу был, и по взглядам. И лабораторию мы вместе ненавидели, и докторов презирали, но его система взглядов с моей в один момент разошлась в одном, а потому я не позволила себе дёрнуть ручку его двери в день побега. Ваш город и без его планов горит каждый год, поэтому в предательстве, может, и не было никакого смысла, но я стою на своём и буду стоять. Генри собирался устроить резню и моими руками в том числе, а потому мой поступок имел под собой основания для меня лично. Что, хочешь сказать мне что-то на это?       Стив вскинул брови, облизнув ложку, и лишь развёл руками.       — Нечего мне сказать тебе. А ты хочешь что-то услышать?       — Не хочу, — Харрингтон улыбается краешком губ и согласно кивает, обращая взгляд на пиалу.       — Мы с тобой слишком разные, Ио, — мерно произносит он, ковыряя сладость, а у Ио от слов звенит в ушах. — Я никогда не пойму тебя, а ты едва ли поймёшь меня. У тебя другие реалии, другие перспективы были, с которых ты и принимала решения свои, и отношения с людьми ты строила иначе. Мы росли и воспитывались в разных условиях, и на обоих это повлияло и укоренилось. Я не могу, Ио, — карие глаза цвета суглинка снова возвращаются на пристань пламенной Ио и смиренно моргают.       — Не можешь ч-что?       — Не могу судить о твоих поступках, это будет неправильно, — пояснил Стив. — Я о твоих условиях в лаборатории даже представление иметь не могу, понимаешь? Так почему ты ждёшь, что я стану оценку давать? Могу лишь принять.       Ио выдыхает с нахлынувшим облегчением и запрокидывает голову назад, немного притопывая на одном месте.       — Однако мы всё же разные.       — Верно, — соглашается Стив, опуская ложку в пиалу, и вытирает руку о полотенце. Следом протягивает ладонь в сторону Ио и шевелит пальцами, демонстрируя желание ощутить её руку в своей. — Подойдёшь?       Ио сомневается поначалу, топчется, но руку подаёт и медленно подходит к нему, будучи притянутой.       — Я едва ли пойму тебя когда-нибудь, а ты едва ли поймёшь меня, но мы можем попытаться, не думаешь?       Теперь его голос хвастается перед ней той теплотой, к которой она привыкла, а мужские пальцы обхватывают ладонь всё крепче.       — Ты можешь начать с мороженого, к примеру, — Ио тихо ухмыляется, отворачивая голову, но подбородок быстро оказывается в тисках его пальцев и под давлением разворачивается обратно. — Смотри мне в глаза, когда я с тобой разговариваю.       Ей нравится такой Стив. Голос терпкий и томный, граничащий с чем-то трепетно угрожающим и властным, но в то же время не исключающий нежность и свойственную ласку. Грубые движения и хозяйская хватка, заставляющая повиноваться тут же без лишних мыслей. Контроль над любыми её желаниями и приказы из его уст, которые звучат так, словно у неё всегда есть выбор не выполнять их, но при невыполнении придётся дорого заплатить.       — Не переношу мороженое, — шепчет Ио, смотря теперь ему в глаза. — Не уверена, что смогу выполнить просьбу.       Пыльцы Стива скользят с подбородка прямо по кости и приподнимают лицо чуть вверх. Без дополнительных изречений язык облизывает сухие девичьи губы, а нос Стива упирается в щёку девушки, позволяя ей услышать его тяжёлое дыхание.       — Теперь ты, — вторит он куда-то в правый уголок её губ, крепче сжимая пальцы. — Оближи.       Таких приказов Ио не может ослушаться, хоть и располагает редким желанием нарушить его слово. Проводит языком по своей нижней губе, задевая и верхнюю, а затем проходится зубами и издаёт хлюпающий звук. Сладко. На её губах после него осталась сладость.       Хрупкое женское тело вздрагивает, когда грубые мужские пальцы в холодном мороженом касаются ключиц и спускаются ниже к груди, пачкая тело в сливочную сладость.       — Будет липнуть, — вторит Ио, смежив веки, и хватается за его плечи, пытаясь удержаться на ногах.       — Не успеет, — отвечает Стив, обильно проходясь языком по приторной коже девушки.       Слизывает мороженое, которое от температуры её тела нещадно тает, и пытается угнаться за юркой каплей, что ползёт по ложбинке между её грудью прямо к сплетению и заставляет Ио вздрогнуть.       Стив чувствует каждую крохотную реакцию на свои движения с её телом и терпения хватает на то, чтобы расстегнуть только две верхние пуговицы, а все остальные под гнётом разрыва летят в стороны.       — Как я пойду домой? — спрашивает Ио, трезвея на секунду от характерного звука разлетевшихся пуговиц.       — Не пойдёшь, — рычит Стив, опуская топик под рубашкой к животу.       Накрывает языком правый сосок, который давно огрубел от холодных капель мороженого и влажных ласк, и всасывает его, прикусывая губами. Чувство граничит с болью: приятной и натягивающей всё внизу, но такие мелкие по значению спазмы заботят его меньше всего сейчас. Вторая рука обхватывает левую грудь под основание, сжимая её в ладони, и нахально срывает с её губ первый стон.       Она давится ими и воздухом, который не в силах ни выдохнуть, ни вдохнуть, и инстинктивно впивается в массивную шею ногтями. Стоны перемежаются с его рыком от неприятных ощущений на коже, а лишняя слюна стекает к животу.       Они оба — натянутый нерв. Пальцем задень и разорвётся; разлетится на волокна.       Она не одна теряется в сексе с ним. Он тоже кладёт голову перед её желаниями и покорно принимает условия её игр, которые она ведёт с ним.       Стив встаёт со стула, хватая её запястье в свои руки, и животом прижимает к кухонной стойке настолько сильно, что сквозь её сомкнутые губы срывается болезненный стон.       — Привычное положение для тебя, не так ли? — смеётся ей на ухо Стив, заламывая руки за спиной: не больно — нежно, аккуратно и с щадящей трепетностью.       Она слышит, как за спиной шуршит одежда. На пол летит ткань и глухо падает, словно листочек с дерева, а потом пуговица на её шортах вырывается из прорези.       — Для тебя, видно, тоже привычнее положения нет? — усмехается она, этим вопросом притягивая ближе, будто он старается расслышать её лепет.       Ио щекой чувствует, как он расплывается в улыбке. Пальцы ныряют под место для ремня у шорт и стаскивают их вниз, оставляя лишь бельё. Слегка водит пальцами по губам, чувствуя влагу, и снова наклоняется к её уху.       — Видишь, Ио? Каждое моё действие, если я захочу, приведёт к одному результату внизу. Я не хочу, чтобы наши встречи означали только секс.       Парень оттягивает ластовицу белья в сторону, цепляя за одну половинку ягодиц, а средний и безымянный пальцы ловко входят внутрь без особого труда. Стенки вокруг них сжимаются, обхватывая пальцы в плотное кольцо, а Ио издаёт гортанный стон, выпирая ягодицы к нему.       — Я н-не понимаю, — хрипит Ио, прикусывая губу, и морщится от выступившей на ней крови от зубов.       — Если я прошу рассказать мне что-то, чтобы я понимал ситуацию, ты рассказываешь подробно, а не пытаешься откупиться парочкой слов о том, что ты стоишь на своём и будешь стоять, — пальцы внутри чуть сгибаются, растягивая узкое пространство, и приносят ей почти невероятные по ощущению чувства, которые натягивают внизу каждую струну выдержки. — Я надеюсь на оживлённую беседу с тобой без необходимости прижимать тебя к стойке каждый раз, чтобы ты выстонала мне свою искренность.       Пальцы двигаются в ней всё резче, а пальцы свободной руки находят клитор и кружат по нему, чтобы приблизить её к завершению. Входят по основание, вдалбливаясь внутрь, и лишь сильнее прижимают её живот к поверхности кухонного гарнитура.       — Я ясно выражаюсь?       Стив чувствует дрожь в её ногах, а скоро обвивает рукой живот и ловит практически на весу, принимая на себя вес её тела.       Она закидывает голову на его плечо, встречаясь с затуманенным взглядом, и убирает мокрую прядь со лба.       — Вполне ясно.       — Хорошо, тогда я предлагаю принять душ и продолжить подробную беседу.

***

      Пыль балетной студии в здании доктора Морны ещё никогда не казалась Джейн такой родной и невесомой. Она ложилась на предметы тонким слоем, не успев как следует утрамбоваться, а затем приходила она и Агата, заставляя все эти осевшие пылинки взмыть в воздух.       Кресло Морны, которое та любезно передала Джейн для занятий, всегда стояло на одном месте, а если можно было бы подсветить следы от прогулок Агаты по студии во время сеанса, то отпечатками её подошвы была бы испещрена вся комната.       Напольное зеркало с ровной трещиной по линии маркера стояло в стороне перед другим таким же полотном, а сегодня Джейн заметила, что приличных размеров тряпка, которая раньше закрывала зеркальную стену напротив, была полностью одёрнута к полу. Теперь из вида Хоппер не ускользало ничего — каждый угол был, как на ладони.       — Слепых зон не осталось, мисс Хоппер, — прервала размышления Агата, наставнически сложив руки за спиной. — Сегодня вы сможете заметить меня в любой из частей помещения, и это научит вас внимательности даже в условиях, когда совсем не до этого.       Девушка подняла подбородок выше и оценивающе оглядела Джейн. Только если раньше в глазах Сото Хоппер и могла наблюдать действительные попытки оценить что-то, то сейчас в вивианитовых радужках видела лишь наслаждение тем, что она сотворила. Джейн это вынудило зардеться, а Агату — подарить девочке лёгкую ухмылку.       — Тебе нравится то, что ты видишь, — заметила Джейн, прямыми руками упершись в кресло. — Мне льстит.       — И я могу ясно это замечать в ваших эмоциях, мисс Хоппер. Вы как были на моей ладони, так и остались на ней.       — Что же, — Джейн пожала плечами в ответ на замечание и уверенно откинулась на спинку. — не самая худшая ладонь, чтобы на ней остаться.       Агата скрестила руки на груди, а голову уронила набок, внимательно вглядываясь в цветущую перед ней Хоппер. Благоговейная и довольная, она доставляла сердцу утешение, а Агата лишь убедилась в своём суждении, которое позволила себе при первой встрече — Джейн удивительно похожа на Талию.       Генри полагал, что Одиннадцатая — это отражение Пятой, но заблуждался, и с верной мысли его сбили несколько фраз, что они произнесли одинаково, но не в этом было главное. У Ио и Джейн сходств нет совсем.       — Моей задачей было создать вам тот необходимый слой ювелирности при работе с телекинетизмом, мисс Хоппер, — продолжила Агата. — Я закончила то, что не смогли сделать для вас в лаборатории. Ко всему прочему, целью было дать вам уроки самодисциплины, рациональности мышления и избегания слепого благородства, что неминуемо приведёт к проигрышу, который вы так не любите, — Сото пустилась в променад по студии, а Джейн могла теперь наблюдать девушку везде, куда бы та не решила свернуть. — Я выбрала самые грубые стороны вашей личности и постаралась сточить их до драгоценного вида. И на этом, мисс Хоппер, моя работа с вами закончена.       Джейн ощутила в животе покалывания от внезапного волнения и резко развернулась к фигуре Агаты, мерно передвигающейся по комнате.       — Что это значит?       Брюнетка остановилась и склонила голову, словно ожидала от Джейн самостоятельного ответа на свой же вопрос.       — Мне нечему больше вас учить, мисс Хоппер. Это последний сеанс.       Внутри разбилось что-то хрупкое. Очевидно, стеклянное. Джейн и не думала, что внутри неё есть что-то из такого материала, а Агата сказала пару слов, и стекло треснуло.       Почему-то ощущение того, что каждая минута здесь, рядом с ней, не повторится, свербило в груди настойчиво и болезненно. Она так к ней привыкла, подумать только! Почти каждый вечер она дарила Агате, и та делала то же самое, но и этому тандему пришёл свой положенный конец.       — Но мои силы не вернулись.       — И не должны были, — пожала плечами Агата. — Я лишь создала вам слой той огранки, которую стоит наложить на телекинез, а соединить два слоя вам придётся самой. Я поняла это ещё несколько недель назад и с каждым словом Талии всё больше убеждалась в этом — она забрала ваши способности. И только она — тот, кто способен их вернуть обратно. Время для этого пришло.       Она продолжила движение вокруг, а Джейн удобнее устроилась в кресле, смакуя смысл слов на языке. Она знала, что такой день настанет, но и подумать не могла, что привыкнет так быстро, а расставаться будет так сложно.       — Значит ли это, что сегодня я всё вспомню?       Агата не отвечает сразу, чему-то славно улыбаясь, и продолжает ходить по помещению, перекатываясь с одной ноги на другую. Последние несколько дней она уходит в размышления всё чаще и длительнее, и Джейн так охота узнать, что же такое скрывается в её голове и какие мысли зреют, точно вишня на деревьях в саду фермера. Хочет знать, чему та улыбается, ведь происходит это невероятно редко, а ещё всегда мечтала, чтобы Агата улыбнулась и ей: не украдкой и усмешкой на что-нибудь по-детски глупое, а искрене. Так, как она улыбается только для Ио.       — Всё, до последней капли.       Колени Агаты снова приземляются на пол перед Джейн, а руки обхватывают колени девочки, чуть сдавливая в ладонях. Вивианитовые радужки блестят под светом лампы, а шрамированные губы непоколебимо сомкнуты в тонкую линию.       — Вот тебе мой последний урок, Джейн, — говорит Агата, впервые не используя формальное обращение, отчего уши Хоппер ползут вверх. — Избранных не существует. Нет виновных и правых, однако есть пределы. Мы неосознанно начали эту войну, но тебе её заканчивать. Ни мне, ни Талии, ни Ио, ни Хоукинским господам — тебе.       Пальцы касаются висков, и привычный разряд крошит серое вещество, вызывая самый болезненный за всё время спазм в черепушке. Глаза слепит белый свет, отражающийся в стенах Хоукинской лаборатории, а слизистую носа опаляет металлический запах, как от монеты номиналом в один цент в её кармане.       Она крутит эту монету в плену ткани и неосознанно считает количество чёрточек на ребре, потому что уроки Агаты высекались на подкорке — в воспоминаниях нельзя забывать о реальности, откуда ты пришел. Только так можно не утонуть в прошлом.       Свободная рука внезапно ощущает на себе тепло чьей-то ладони, и Хоппер резко поворачивается, встречая рядом с собой Талию. Кудлатые локоны путаются с ресницами, а сама девушка не говорит ничего, что выбивается из привычного её поведения.       Только теперь молчит и Джейн, не проронив ни слова. Молча наблюдает за ней, изучая каждый участок внешности, а в голове один за одним появляются наброски их совместной жизни бок о бок в лаборатории. Три года к ряду Талия сопровождала Одиннадцатую по счёту бедолагу на её пути и готовила к самостоятельному плаванию, которое запланировала для неё осенью восемьдесят третьего.       Воспоминание первое — молодой доктор с удивительными кудрями и веснушками появляется в радужной комнате, приветственно кивая, и задерживается взглядом на Джейн непозволительно долго. Джейн запоминает её, улыбается, а незнакомка дарит улыбку в ответ.       Воспоминание второе — первое сбитое колено из-за неаккуратного поднятия со стула. Хроническая усталость и бессонница подкосили ноги, а колено, принявшее на себя весь удар стального пола, багровеет и болит. Следствие — первое посещение её кабинета.       Воспоминание третье — доктора зовут Талия, и она с большим интересом смотрит на Джейн. Открывает пачку с пластырями и клеит на колено, накрывая рукой поверх. Несколько секунд держит и просит не снимать до вечера. Её прикосновения по-матерински тёплые и трепетные, и Джейн задаётся первым вопросом — почему она здесь?       Воспоминание четвёртое — Джейн просьбу нарушает в угоду детского неприкрытого любопытства и снимает пластырь раньше положенного времени, а под ним — пусто. Ни царапины, ни ушиба, ни даже синяка, а порванные участки эпидермиса абсолютно целые. Чудеса.       Воспоминание пятое — Джейн выспалась и усталость исчезла, но возникло другое чувство — интерес. И будет вам известно — всякий интерес куда страшнее любой болезни. Доктор Талия приходит и уходит. Приклеивает пластыри на детские раны и отпускает птенчиков обратно в свободный полёт по клетке с радужными стенами. Джейн хочется к ней: поговорить и спросить про быстро затянувшуюся рану, но она цела, а к Талии здоровой не попасть.       Воспоминание шестое — первая самостоятельными усилиями разбитая коленка. Пришлось постараться обмануть инстинкт самосохранения, а он не промах. Джейн сидит у неё в кабинете и болтает ногами, с жадностью смотрит на спину, а на белом халате замечает пару русых волосков, которые упали с её головы. И книгу. Ту самую книгу.       Воспоминание седьмое — доктор Талия рассказывает ей всякое: про планеты и спутники, особенно задержавшись на Юпитере и его верных последователях. С более серьёзными ранами больше хлопот, а потому и время в кабинете Талии дольше. Она рассказывает Джейн сказки, пока бинтует щиколотку. Самые любимые истории — про болотника и вещую птицу Гамаюн.       Воспоминание восьмое — Джейн ломают рёбра в стычке, но она не идёт к Талии сразу. Угроза действует на сознание именно так, как нужно, а Джейн не привыкла жаловаться на своих друзей, коих таковыми едва ли можно назвать. Однако Талия приходит сама. Говорит, что себя нужно защищать.       Воспоминание девятое — в увлечениях матрицами ей начинает ассистировать единомышленник. Санитар по имени Генри, который обожает математические уравнения и системы, кажется Джейн очередным лучом света в этой темнице, но знала бы она, как видит её Генри. Талия прерывает каждое из взаимодействий.       Воспоминание десятое — разговор в кабинете в последний их день вместе. Джейн колеблется и не знает, какой мысли в голове отдать предпочтение. Талия перед ней на коленях, прислоняет пластырь к царапине и проводит пальцем, чтобы придавить и убрать пузырьки воздуха, а затем обхватывает щёки и целует в нос. Прощается почти по-настоящему, и Джейн начинает верить в туманные слова молодого доктора, а ещё знает Ио — сбежавшего участника, которая своим побегом и привела всех в Хоукинс — в ближайшую лабораторию к сгоревшему Саутпорту. Однако Талия заставит её забыть.       Воспоминание одиннадцатое — день смерти одной становится началом жизни другой.       Талия отпускает её руку у общей комнаты и представляет вниманию пустое помещение, в котором сидит только Одиннадцатая и Генри. Они снова решают матрицы в попытке найти число в пустой клетке. Генри изредка поднимает на неё глаза и косо улыбается, а Джейн дарит взаимную эмоцию. Девушка сделала свой выбор в его пользу; приняла сторону рядовой тени, которая тащит её за собой во мрак, и он в этом почти уверен, но есть капля, которая ещё не упала с потолка на землю. Либо эта капля смочит корни, либо отравит растение — заранее не узнать никак.       Решение загадок снова прерывается Талией, которая входит в комнату, и просит Джейн последовать за ней для общего обследования состояния, а в сторону Генри приветственно кивает. Замечает каплю крови на воротнике, которая даёт обратный отсчёт, и уходит вместе с девочкой, а рядовая тень приступает к освобождению душ от заточения и мирно дожидается личной аудиенции с третьим номером проекта «Бетельгейзе».

***

      — Нам с тобой много о чём поговорить стоит, но времени совсем не остаётся. Думала, времени будет больше, а оно вон как распорядилось.       Стойте, эти причитания Джейн уже слышала.       — Кто распорядился? — спрашивает девочка в попытке угадать ответ Талии, и губами беззвучно произносит то, что в следующую секунду скажет молодой доктор.       — Время, разумеется, глупая. Время распорядилось так, как ему заблагорассудилось, а нам теперь подстраивайся. Придётся дать тебе краткий экскурс немедля.       Так, значит, время — это господин в пенсне и с часами в нагрудном кармане. Теперь Хоппер в этом убеждена.       Сцена повторяется. Это то самое предпоследнее воспоминание, с которого начались сеансы с Агатой. Вот, про что тогда говорила Талия. Она начала с конца.       — Нам нужно с тобой кое-что обсудить, Одиннадцатая. Одну очень важную вещь.       Воздуха не хватает, а лёгкие отказываются работать. Смотреть эту сцену без единого воспоминания в памяти было вполне терпимо, но сейчас, когда каждый момент с Талией рядом был у Джейн в голове и сердце, к глазам подступили слёзы, а грудь придавило чем-то тяжелым и холодным.       — Сегодня вечером мы с тобой расстанемся, Одиннадцатая. На этом наши пути навсегда разойдутся, но я тебя не оставлю одну. Я до мелочей всё выдумала вместе с другими участниками и будь уверена — всё должно получиться.       Не стоит повторять это, не стоит. Талии нужно остановиться. Джейн и так помнит это всё, но сейчас повторение доходит до абсурда. Ей же больно! Её душу охватывают спазмы!       — Тебе предстоит тяжёлый путь, а после сегодняшнего вечера пройдёт три года. Да, три, точно три. Пройдёт три года, как меня не станет.       Полость рта наполнилась вязкой слюной, а пелена на глазах запрещает видеть отчётливо. Образ Талии перед глазами плывёт, как отражение на воде, по которой ты ладонью хлопнул. Сглотнуть — значит задохнуться.       — Я буду с тобой до конца, Одиннадцать.       Эфирный удар в грудь, и ноги утопают в песке. Стул под Джейн кажется сделанным из глины. Встанешь, а на брюках след от этой грязи. Джейн кричит что есть силы.       — И вот, как они погибли.

***

      По тёмным коридорам четвёртого уровня раздаются мягкие шаги, а гости тут теперь не часто. «Бетельгейзе» ликвидирован, нет смысла появляться в подземных лабиринтах четвёртого, но он идёт на встречу с тем, кого встретил самой первой. Тихий голосок скрашивал его одиночество, которое ему совсем не мешало, и осознание, что в лаборатории есть хоть кто-то кроме него смазывало скрипучие створки. Пальцы касаются двери, чуть толкая её вперёд, а тусклый свет падает на мерклое лицо.       — Лита, — томным голосом приветствует её Генри, останавливаясь в проходе. — Всё считаешь, душа моя?       Два разноцветных глаза устремляются на парня в белой робе, и голова согласно кивает.       — Тебя не узнать, — шепотом говорит блондинка. — Так меняет людей форма.       — Поверь, я всё тот же, — улыбается первый. — Форма не от желания носится, ты и сама знаешь.       Она растягивает на лице нить вымученной улыбки. За это время она похудела ещё сильнее. Вместо локтей — локтевой отросток, обтянутый кожей. Нездорово выпирающие ключицы и костлявые пальцы, что одним прикосновением оставляют на выцветшей коже синяки.       — Пришёл меня навестить, Генри?       Он улыбается нежно и донельзя ласково, будто её простодушие в голосе — лучшее, что он слышал за сегодня.       — Мы не так много общались за всё время, что провели в одних стенах, но я и ты ведь были первыми, Лита, душа моя. Им нас не понять.       — Понять? — переспрашивает она, выпрямляя спину. — Не стремилась к тому, чтобы меня понимали.       — А оттого сидишь на койке под землёй и теряешь рассудок.       — Я его и без того потеряла бы, — пожимает плечами и не поддаётся на провокационные речи. — Мне себя не жалко, жалеть я не стану и тебя. Ты силён, я это чувствую. Зачем ты здесь? Хочешь доказать сумасшедшей девчонке, что в твоих руках больше власти? Я верю.       Её тембр удивительно спокойный и сдержанный, что всегда характеризовало Литу во всех проявлениях одинаково. Она смиренна и покорна. Лита — провидица, в перспективах которой никогда не было места сожалению. Лишь видения. Истинная птица Гамаюн.       — Ты всегда знала, что всё закончится именно так? Неужто у нас такая судьба?       Лита хмыкает, опуская босые ноги на пол, и двигает пальцами на стопах.       — Про судьбу не скажу, потому как не ведаю, а обо всём остальном я знала с момента, как Ио совершенно случайно коснулась меня.       — И не сказала мне, — укоризненно кивнул Генри, делая медленные шаги в её сторону. — Умолчала.       — Ты никогда не приходил в мою обитель, — нахмурилась девушка. — Мы не общались, не разделяли беседы. С первого дня ты решил, что я не достойна твоей аудиенции.       — Ты не согласна с этим выводом, значит? — первый делает жалобное выражение лица, до фальшивого приторное, и кладёт руки в карманы. — О чём с тобой, разноглазая, можно было беседы вести, а? О том, сколько капель воды стукнет по оконному отливу или о том, сколько цветов растёт на лугу? Глубина таких разговоров вынудила бы меня сплюнуть.       — Всё в твоей голове.       — Нет, Лита, всё в твоей голове. Мой разум чист, а твой, словно помойка. Априоры — эта пустая трата воздуха и энергии. В твоей жизни смысла настолько мало, что мне страшно подумать, а нелепые предсказания и способность считать прошлое — бесполезны. Однако я знаю тебя столько лет, Лита, дорогая, — его ладонь тянется к её лицу и останавливается почти на расстоянии крохотных волосков, избегая соприкосновения. — Я не мог не поговорить с тобой лично. Не мог не прийти к тебе лично.       — Г-где Норвуд? — дрогнул тонкий голосок, теплющий надежду.       Она не ведала о том, что не видела, и к чему не прикасалась более одного дня. Для обновления информации требовалось касание: лишь одно касание, но вместо Норвуда её гостем стал Генри.       — Хочешь, покажу?       Пальцы первого распрямляются демонстративно, угрожающе и дико, будто он предупреждает её и даёт последнее право выбора. Лита смотрит в его глаза пару мгновений и кивает согласием, даже несмотря на боль в сознании, которую ощутит после наплыва новых чужих воспоминаний.       Его пальцы в следующую секунду впиваются в девичий подбородок почти до кости, а глаза Литы покрываются мутной солёной плёнкой.       — Даже такая провидица, как ты, это упустила. Получается, не так уж и безграничны твои возможности.       Генри сжимает в руках стан заметно обмякшей в его руках Литы, которая едва стоит на ногах, а холодный нос касается её виска.       — Скажи мне, разноглазая, — шепчет Генри, губами скользя по щеке блондинки. — ты знала, как умрёшь? Ты знала?       Тонкие пальцы девушки аккуратно опускаются на его плечи и врезаются в кожу, пытаясь собраться и ответить.       — Ответь, Лита, ты знала? Ты видела свою смерть? Ответь, вторая! — прорычал Генри, обвив рукой её затылок.       — Знала, — кивнула Лита, проморгавшись от скатившейся по щеке слезы.       — А знала, как умрёт он?       Она снова улыбается ему, размыкая сухие губы в солёной полосе, и выдыхает настолько тихо, что слышать может только он один. Не отвечает. Впервые не отвечает.       — Тогда я с честью освобождаю тебя от бремени проекта, второй номер, — кусок острого стекла проходит в живот и утопает почти до основания, а белая форменная рубашка быстро пачкается в красный.       В уголках её губ появляется кровь, а скоро стекает со рта и вовсе, заставляя её практически захлёбываться. Ноги подкашиваются, сила в хватке иссякает, а Генри продолжает держать её талию в своей ладони. Настолько она хрупкая, что умещается в одной руке — так легко её сломать.       Он целует Литу в лоб, отпуская ладонь, и мёртвое тело глухо падает на пол, образуя вокруг себя лужу яркой алой крови. Светлые волосы путаются с оттенком красного сока её тела, а разноцветные глаза остаются открытыми.       — Ты всю жизнь провела с закрытыми глазами, Лита, — шепчет он напоследок, легонько пнув мыском обуви тело. — Так хоть после смерти взгляни на то, что происходит вокруг.       Второй номер проекта повержен тоже. Теперь их трое на игровой доске.

***

      Никогда не было в лаборатории Хоукинса так тихо. Белые стены постепенно окрашивались в их новый оттенок — приятный красный, а Генри любил такие цвета разбрызгивать. Иногда даже проводил пальцами по испачканной стене и оставлял следы от пальцев, выводя узоры. Ему всегда нравилось рисовать.       Он рисовал карандашом, но когда отняли и его — на смену пришла кровь тех, кто его отнял.       Он идёт, смотря под ноги, но едва уловимая тень заставляет поднять глаза выше, встретив её.       Генри улыбается широко, оскалисто, как голодная гиена, которой всё мало хрящиков, да сухожилий, чтобы переживать. Её халат чистый и выбеленный, вихрастые волосы так же хаотично торчат в разные стороны, а губы сложены в тонкую линию. На лице — премерзкое сожаление, которое он бы с радостью сорвал, как маску, но оставит это Талии в качестве прощального подарка.       — А я тебя искал, — говорит Генри, вперив в нее взглядом. — Со всеми попрощался уже, третья, с каждым лично. Ни с кем не использовал телекинез. Всё руками делал из великого к вам уважения и разделённой дружбы.       Талия кривится от его слов и замечает, что от былого Генри не остаётся ничего. Не уверена, было ли вообще хоть что-то и раньше, но сейчас перед ней только рядовая тень в кляксах чужой крови.       — Зачем? — она спрашивает с долей измученной улыбки и осознанием, что изменить содеянное уже не в силах. — Лита безобидна. Наверняка она даже не сопротивлялась.       — Я спас её, — выплёвывает первый. — Смерть лучше, чем мучаться на четвёртом уровне без шанса выбраться или сходить с ума.       — А Норвуд? Его ты тоже «спас»?       Его глаза наливаются пунцовой краской, а брови сползаются у границы переносицы, морща кожу.       — Ему и самому недолго оставалось. Избавил от мучений.       Талия покачивает головой с усмешкой и взором бродит по его грязной форме. Опороченной, грязной робе второсортного санитара.       — История Саутпорта повторилась и здесь. Все стены в крови, невинные жизни загублены. Семьи потеряли своих отцов и матерей, кто-то потерял детей и всё это из-за нас. Всё из-за того, что ты решил показать свои амбиции, Генри. Хотел убить нас — убил бы, но другие чем перед тобой провинились? Ты свернул детям шеи. «Ультру» за что?       — А за что убивала Сото?       Талия замолкает, пытаясь понять направление его мыслей, но о чём может думать мясник, если не о мясе?       — «Бетельгейзе» несёт смерть, Талия, — продолжает Генри, двигаясь навстречу к ней. — Проект был провальный с самого начала, но Бреннер решил закрыть глаза. Это теперь они додумались капсулы под кожу загонять, чтобы особенно несогласных приструнять, но помнишь ли ты, что было в Саутпорте? Если бы не принципы Ио, то она в любой момент смогла бы стереть лабораторию Саутпорта с лица мирского, но она выбирала терпеть и покорно склонять голову. Достаточно покорности.       В её глазах он отчаянно пытался найти хоть крохотную искру страха, чтобы обосновать этим своё приближение и действия, но Талия и с места не сдвинулась. Стояла, как оловянная.       Генри поймал себя на внезапной мысли, что она выросла на его глазах, а он — на её. Талия была первой, кто заговорил с ним.       Была первой, кто проявил интерес к нему, хоть и от количества произносимых ею слов становилось тщетно. Третья была рядом, когда у него появлялись новые следы от инъекций; была рядом во время пневмонии; временами приносила новые карандаши и листы бумаги, а ещё отчего-то любила сидеть рядом, пока он рисовал.       Надо же, он почти не помнит Саутпорт без Талии. Кажется, никто из участников «Бетельгейзе» не вспомнит Саутпорт без Талии. Её образ настолько сросся с лабораторным, что каждое воспоминание о времени в стенах рано или поздно разбавлялось её участием.       Была ли болтливая девка ему другом?       Тёплая ладонь третьей легла на его щёку, большим пальцем поглаживая огрубевшую от засохших капель крови кожу, а на пол сорвалась прозрачная слеза, намочив её нижние ресницы.       Генри позволил себе прикрыть глаза в последний раз и отдаться ощущениям рядом с человеком, к которому успел привыкнуть. У них была особенная — своя собственная — связь, и несколько лет к ряду Генри пытался избавиться от мыслей, что это может быть правдой, но Талия была и остаётся единственной, с кем он разделил больше всего бесед. Единственной, кто не боялся взглянуть в его глаза после любого из проступков.       Талия осталась единственной, кто с ним рядом до конца.       — Ты ведь могла сбежать тогда, глупая, — говорит Генри, собирая очередную слезу с её подбородка. — Знаю, что Сото не оставила бы тебя, но ты добровольно согласилась на заточение. Ты глупая, третья.       — Ты знаешь, зачем я осталась.       — Девчонка на моей стороне, — пожимает плечами он. — Я говорил, что она не выберет очередного доктора своим союзником, и остался правым. Мы встретимся с ней через несколько мгновений, а ты останешься здесь жалеть о неправильном выборе.       — Пусть так, — кивнула Талия. — Я не изменю того, что ты уже решил, Генри. Я могу лишь выйти к тебе и принять твоё решение, а потому не тяни. Бесед вести нам больше не о чем.       Генри выдыхает, подняв руку в воздух, и после взмаха пальцами в ладони оказывается массивный осколок разбитого где-то стекла.       — Мне всегда казалось абсолютно нелепым то, что ты можешь лечить чужие раны, — заметил Генри, положив руку на её щёку. — но свои исцелить не в силах.       Стекло утопает под кожей чуть выше бедра, заставляя Талию прогнуться и податься ближе к нему, а по горлу сползает ком слюны, застывший там от ощущений. Первый не разрывает с ней контакт, выпуская стекло из руки, и отпускает её, позволяя упасть на пол.       — Я с честью освобождаю тебя от бремени проекта, третий номер.

***

      — Доктор Талия?       Джейн видит её у стены. Понимает, что видит то воспоминание, которым на протяжении нескольких лет Талия мучала её, запрещая забыть о её персоне.       Третья так же хватается за рану чуть ниже живота и тяжело дышит, но при виде девочки загорается улыбкой и протягивает руку, демонстрируя желание прикоснуться.        — Чего же ты плачешь, — хриплым голосом говорит Талия, когда Джейн падает рядом с ней на колени и прижимает руку доктора к себе. — Вот уж нет для этого никакой причины.       — Моя вина, — плачет Одиннадцатая. — Всё это я сотворила. Они все из-за меня погибли, никого не осталось.       — Мы обе знаем правду, и она нам диктует абсолютно иные вещи. Послушай меня внимательно: тебе нужно отсюда выбираться немедля. Некоторые всё ещё живы и в момент, когда они очнутся, тебя не должно здесь быть, понимаешь?       — Не уйду без тебя! Знаешь же, что не уйду, — глаза от слёз становятся воспалёнными и красными, и Талия забирает свою руку из плена, большим пальцем смахивая воду с ресниц.       — Вот уж не подумала бы, что в этой головёшке совсем пусто, — усмехается она и указательным пальцем едва стукает по лбу, оставляя кровавый след от подушечки. — Мне не помочь. Посмотри на рану: она сквозная. Даже в самых оптимистичных прогнозах я бы не вытянула счастливый билет, но ты, — Талия притягивает Джейн ближе к себе, переходя на шепот. — Ты этот билет в руках держишь и не смей отпускать. В западном крыле есть лазейка. Беги по коридору прямо и у радужной комнаты поверни к больничному крылу, а оттуда дорогу найдешь. Там люк, в подсобке. Беги отсюда и не оглядывайся назад. Обещай не оглядываться.       — Не могу, — плачет девочка. — Как можно такое обещать? Ты мне нужна живой. Залечи свою рану, я тебя прошу, залечи её так же, как избавляла меня от моих. Ты же умеешь исцелять, Талия, я прошу тебя: не бросай меня. Почему ты бросаешь?       — Это н-невозможно, — отвечает третья, будто сдерживая себя, чтобы не захлебнуться от крови, которая собирается во рту вязким якорем. — Я себя исцелять не в силах. У всего есть предел.       Громкий плач звенит ясным эхо в пустом коридоре, а Талия чувствует внутри что-то, что чувствовала раньше только тогда, когда исцеляла серьёзные раны Ио, граничащие со смертью. Теперь это чувство внутри. Лапы, которые вот-вот заберут возможность говорить и закроют глаза. Времени не остаётся. В такой редкий момент, когда целительница «Бетельгейзе» при смерти — в голове всплывает один единственный отрывок разговора. 15 декабря 1980, Саутпорт.       — Так это возможно, значит?       Агата перебирает документы, без интереса слушая вопросы Талии, и недовольно цокает, когда случайно разрывает одну из бумажек рукой.       — В теории — разумеется.       — А не в теории? — Талия с любопытством смотрит на спину Агаты и решает встать с места, чтобы подойти ближе и заглянуть в глаза. — Агата, поделись же.       Сото устало вздыхает, заметив усевшуюся на стол Талию, и скрещивает руки на груди.       — Почему ты питаешь к этому такой интерес?       — Я всё ещё ищу своё ответвление, — пожимает плечами та. — Нельзя что ли? Не прошу ведь учить. Просто расскажи, как такое сделать можно.       — Это не просто, — на выдохе восклицает Агата, возвращаясь к работе. — И очень дорого.       — Информация из твоих уст — это дорого? — с присущей ей наивностью спрашивает третья.       — Нет, — смеётся Агата. — Такое ответвление обойдётся дорого тому, кто им обладает. Способности передавать — это не одно и то же, что и воспоминания. Если со вторым ты можешь обойтись простым касанием при должной сноровке и навыке, то с первым выходит сложнее. Способность — это ты сама, она связана с тобой, пока ты жива. Соответственно, её передача должна характеризоваться несколькими условиями.       — Например?       Агата смотрит на неё несколько минут, пытаясь изучить внезапную дотошность, и пожимает плечами.       — Способность можно передать только в том случае, когда эта способность будет сама покидать тебя, Талия.       Третья задумчиво хмурится и кивает головой. Понимает, к чему ведёт брюнетка.       — То есть, чтобы отдать её — я должна умереть?       Агата молча соглашается, после этого вперив в девушку взглядом, и тонкой рукой откидывает кудлатый локон от лица испытуемой.       — Только смерть разлучит вас.       Талия смеётся, позволяя крови выскользнуть из сомкнутых губ, и вдыхает полной грудью, когда образ родной Агаты растворяется перед глазами.       — Теперь всё, что принадлежало мне, твоё, — рука доктора хватает запястье Джейн, а большой палец надавливает на татуировку «011». — Ты вспомнишь, когда будет нужно, а Агата поможет развить мои способности в тебе. Обещай, одиннадцать. Я прошу это не ради тебя, а ради будущего. Ты не должна оглядываться назад какое-то время, но потом он найдёт тебя. Достанет даже оттуда. Я буду рядом все эти годы; буду докучать, приходя во снах, и ты ещё устанешь от меня, а поэтому обещай мне ещё кое-что, — Талия кашляет и прижимает пробоину рукой. — Найди Ио.       — Что?       — Найди пять. Обещай найти.       Тело окончательно ослабевает, обмякнув у стены, а глаза Талии закрываются в немом прощании.       — Д-доктор? — первая смерть человека, которого Джейн успела искренне полюбить, костью в горле режет слизистую, и становится больно глотать. На лбу и запястье два отпечатка её пальцев, а сама Талия перестала дышать, и тело принялось охлаждаться.       Джейн оглядывается на пустой коридор, где когда-то следовала за русоволосым доктором, и закусывает губу. В радужной комнате на стене красуется странная трещина, которую создала девочка, а парень, решающий с ней матрицы, стёрт в пыль по её собственному велению. Она едва понимает, что произошло, а на языке продолжает крутиться имя. Ио, Ио, Ио, горячий спутник огромной планеты — как связано это и связано ли? Зачем её искать, если она сбежала отсюда не из-за хорошей жизни? А захочет ли помогать, зная, что Джейн поспособствовала смерти Талии?       Генри ошибся вновь — Джейн выбрала сторону доктора. Рядовая тень погрязла в зеркальном мире и будет насаждать Хоукинс кошмарами за неправильно выбранную сторону, а на игровой доске проекта осталось две последние фигуры.       Плеча Джейн касается ладонь, вынуждая быстро развернуться, а перед ней стоит женщина. Рыжая копна прямых волос, клетчатый костюм и чёрная ручка в нагрудном кармане.       — Так вот ты какая, — говорит женщина, рассматривая девочку. — Нам надо спешить, — хватает за руку, рывком поднимая с пола, и ведёт за собой, постепенно удаляясь от тела Талии, пока и вовсе та не теряется из виду.       — Куда мы идём?       — Туда, куда я обещала Талии отвести тебя. Не задавай лишних вопросов, дитя. Познакомиться близко всё равно времени не будет, а отрывками отвечать я не хочу. Поэтому слушай внимательно и запоминай. Как только окажешься в стенах лаза — иди вперёд и не сворачивай; сток идёт только прямо до поверхности. Выйдешь на волю в Мирквудской чаще, а лес в Хоукинсе находится, поэтому в какую сторону ты бы не пошла — выйдешь в город. Только назад не разворачивайся, разумеется. Как жить дальше и что делать — решишь сама. Книгу Талии я оставлю в библиотеке Хоукинса, а ты должна забрать её оттуда, поняла, дитя?       Джейн кивает, слушая каждое слово внимательно, но понимает, что осознает порядком мало. Наброски приказов и наставлений, что ей предстоит выполнить, но что в итоге? Какой выхлоп?       — Кто вы? — спрашивает Джейн, остановившись у небольшого прохода в виде люка. — Почему помогаете?       Женщина расправляет спину, с усмешкой расправляя лабораторную робу на девочке, и хватает её за плечи.       — Меня зовут доктор Йена и я главный работник с галлюциногенами, но для тебя это не должно иметь никакого значения. Я сосчитаю до пяти, дитя, — Йена берёт влажную тряпку с коробок рядом и вытирает руки Джейн от засохшей крови. — На раз ты забудешь про Саутпорт. На два ты забудешь про то, что случилось в Хоукинсе, — Одиннадцатая поднимает на неё не понимающие глаза и следит за губами. — На три ты забудешь о том, кто такая Талия, Генри и Ио с Агатой. На четыре ты выбросишь из головы моё имя и эту встречу, — Йена отбрасывает тряпку на пол и хватает влажные руки Джейн. — А на пять ты запомнишь, кого тебе нужно найти.       Раз — крышка люка с треском открывается, привлекая её внимание.       Два — женщина с волосами цвета пламени выпрямляет спину.       Три — Йена сбрасывает с лица улыбку, протягивая руку к груди Джейн.       Четыре — ладонь доктора упирается в грудную клетку девочки, и Одиннадцатая последний раз ловит её взгляд на себе.       — Передавай привет Агате.       Пять — она оказывается в темноте, в нос ударяет запах сырого осеннего Мирквуда одна тысяча девятьсот восемьдесят третьего, а кот Баюн в лице Талии этой ночью засыпает вечным сном.