Проект "Бетельгейзе"

      Вот вам, значит, такая история.       Сказывалось, что аналогия лучше всего показывает глубину ситуации. Сколь не прозаичен был бы способ, а его всё равно используют. И он, поглядите-ка, помогает.       Жил был надоедливый и ворчливый грач, который только и делал, что сидел на ветке у окна хороших господ да кричал свои примитивные песни. Грачи умные и обычно гнездятся большими колониями, образуя «грачевники», а потому сложно представить одиноко слоняющуюся птицу, которая только и делает, что мается.       Однако этот грач был явно одним таким на весь свой грачиный род. Он возлюбил только сидеть на ветке да тревожить чужие сновидения и грёзы. Премерзкая, назойливая птица, чтоб ей пусто стало.       И вот этот самый грач разучился интересному ремеслу, которое считал своим главным поприщем, на котором ему не было равных, — он умел играть со светом. Представьте только: ужасного характера птица с абсолютно уродливой натурой, да к тому же ещё и с умением баловаться со светом. Звучит немыслимо кошмарно.       А потому грач этот стал аналогией кошмара, символом страха и тревоги. Душевного беспокойства.       И выучился этот грач своей жилистой лапкой наступать на металлическое основание старой лампы с осциллятором, которая реагирует на всякое касание. Свет тут же включался от такого касания, и тёмная комната падала на колени перед лицом благоговейного светила.       Несносный грач, который научился включать свет, стал аналогией игры электричества в каждом доме, где бывала Ио, и не только. Она пыталась его согнать с ветки, как советовал Стив, но не выходило. Грач был умён и терпелив, прятался под кроватью и ждал, когда одиночество снова подкрадётся к ней, чтобы своей премерзкой лапой — отрубить бы её на корню — коснуться светильника и изрядно напугать; заставить смутиться.       Грач был хорош в прятках, это верно. Не было ему равных в подобных игрищах, а именно поэтому никто так не догадался, что все перья, которые он оставлял, не из подушки старой летели, а от гнусной птицы, что вздумала играть с рассудком хороших людей.       И вот тот день, когда грач, наконец, показался из-под кровати.       Ио стояла посреди длинного коридора, который походил на лабораторный лабиринт, из которого она давно бежала, но куда интереснее было то, как она сюда попала. Она помнит Агату, что стояла перед ней с иглой и читала нотации; помнит Стива и его предложение обдумать способы заживления небольшой раны у него дома, а ещё точно уверена, что собиралась спуститься вниз, к остальным, но что-то остановило её.       Что-то похожее на чувство, когда ты внезапно просыпаешься из-за кошмара; будто падение в пропасть. Она чувствует на руке ещё не развеявшееся тепло его ладони, которую успела наспех схватить, но она больше не дома.       Может, всё просто сон был? Никакого Стива и Джейн не существует, а она никогда не бежала из лаборатории. Может, она тогда, пять лет назад, осталась здесь? В тихом и умертвлённом Саутпорте.       В какой-то момент ей стало совсем привычно от этой мысли. Если так, то ей нужно идти прямо по коридору, где она снова настигнет комнату для занятий с Фреей. Потом увидит Агату, которая будет оценивающе смотреть на неё, а Ио отпустит в её сторону грубый комментарий, но они обе будут знать, что за этими словами не будет и капли злости. Лишь их личная связь и способ взаимодействия.       Ио идёт по коридору не спеша, как шла обычно. Она всегда опаздывала.       Тошнотворная сталь ядовито врезается в кожу, отбрасывая от стен свет прямо на её кожу, но за всё время ходьбы ни одной прорези для двери. Ио начинает казаться, что она попросту сошла с ума и уснула на своей постели. Может, Фрея тогда всё-таки пробила ей голову? Может, Хоукинское кладбище пополнилось очередной плитой?       Щелчок замочной скважины, и её ушки реагируют на звук, чуть вздымаясь. Она разворачивается и видит позади себя открытую дверь. Та толстая и стальная, с несколькими слоями, будто в бункер ведущая. Ио таких никогда не видела. Она решает зайти внутрь.       Во сне не страшно, так ведь?       Делает несколько шагов вперёд, пока не доходит до прохода, и наблюдает удивительную картину, которая из головы совсем стёрлась со временем.       В комнате маячит сама Ио, но возрастом куда младше. Чуть подпрыгивает на месте, не отрываясь от пола, а к груди прижимает лист дешёвой бумаги с вкраплениями. Белая форменная рубашка проекта и чёрные брюки, а под рёбрами — боль от сеансов. Даже сейчас эфирным эхо отдаёт в кости, с аппетитом их облизывая. А на стуле сидит он — главный призрак её прошлого. Рядовая тень, что погрязла во мраке и совсем потускнела. Он её грач, что разучился лапкой включать свет, только коснись металлической панели сенсорной лампы. Аналогия не так уж и плоха, верно?       Так, так, так, Ио, тебе ведь мерещится, глупая! Если и сон, то определённо мерзкий; на языке чувство вины оставляющий.       Генри сидит на стуле, покручивая карандашом в руке, и смотрит на что-то говорящую ему Ио. Она знает, что будет дальше. После этого семнадцатилетняя Иоланта покажет ему рисунок твари с круглой пастью и хвостом, словно швартовый канат, а потом сядет на его колени и позволит расстегнуть её рубашку по пуговке.       Ио давно не снилось подобное. Она не имела привычки тешить себя разными воспоминаниями и видениями о совершенных ошибках и о том, о чём пришлось пожалеть сполна за жизнь после побега, но Агата учила не мучаться от бремени вины вечность. А Ио и рада была слушать.       — Ранее ты сказала, что я чересчур критичен и от всех жду предательства. Это не совсем верное утверждение.       Генри говорит с ней чопорно, будто чеканит каждое слово, и от стали этой летят искры, а она сидит с лицом абсолютного неведения, будто мимо ушей пропускает всё, что он ей говорит. Он расстёгивает её рубашку и ведёт пальцем по грудной клетке вниз по ложбине до самого живота и там упирается в мягкую кожу.       — Я не жду предательства от тебя, огниво. Тебе я верю.       Да, этот разговор она помнит. И всё, что произошло после снятой рубашки она помнит тоже. Только почему ей вдруг это снится?       — Видишь, огниво? Я тоже могу спектакли показывать, — слышит Ио где-то над ухом и дёргается в сторону, а старое воспоминание сыплется, как песок, который ты с жадностью хватаешь в руку где-нибудь на пляже или в лесу.       Грач и разговаривать горазд. Вот он какая смышлённая птица!       — Ты всегда умел, — отвечает Ио пустоте, склонив голову набок.       Получается, она не во сне, а в полудрёме. Уже готова вот-вот проснуться, потому что грач лапкой наступит на металлический корпус сенсорной лампы, но в этот раз он будет с лапами очень аккуратен.       — Это правда, что я не ждал, огниво. Я правда верил, — в конце коридора слышатся глухие шаги, совсем едва уловимые, а человек, что их издаёт, абсолютно спокоен.       Кажется, он располагает достаточным количеством времени, чтобы распоряжаться им настолько вольно.       — Однако нас осталось всего двое на доске, а у каждой матрицы только один ответ, — шаг, второй, третий. — Какой у нас, огниво?       Почему-то в этом момент, когда самый знакомый голос из всех облизывает её страхи, Ио совсем перестала тревожиться. В её глазах не было страха или непонимания ситуации. Лишь встреча со старым другом, что щекотал её чувства.       — Я никогда не была хороша в матрицах, Генри, ты знаешь.       Прикосновение знакомой руки к распалённой от булатной стали плечу, а пальцы скользят вплоть до локтя, останавливаясь на островке огрубевшей кожи.       — Ты никогда не была хороша, Иоланта.       Вокруг всё плывёт, будто выдавленная из тюбика масляная краска, а в следующую секунду она оказывается в странной комнате, где на стенах проведена широкая полоска в семи цветах радуги. Несколько столов и лишь два стула. Две фигуры на доске. Два ответа для матрицы. Один явно лишний.       На одном сидит он. Скромная телосложением фигура, вытянутые худые ноги. Колено одной перекинуто через колено другой и покачивается. На нём надета странная форма белого цвета: рубашка, застёгнутая до самой шеи, и такие же брюки. Чёрные ботинки и спутанные кудрявые волосы «русого оттенку», как сказала бы Талия.       На столе перед ним лежит карандаш и лист бумаги. Что же, он совсем не изменился. Всё ещё состоит в неразрывных отношениях с графитом и пергаментом.       — Ты повзрослела, огниво.       Его голос звучит чуть грубее и ниже, чем она его помнит, но он и вырос неплохо. В общем, всё такой же антропоморфный.              — Скажи, Генри, я сплю? Может, я умерла? С лестницы упала, когда шла вниз? Рана загноилась, и я умерла от заражения?       — Холодно, — ответил Генри, покачивая ногой. — Иронично, но слишком холодно для такой, как ты.       Ио не изменилась для него совсем. Всё такая же бестолковая и простодушная. Он посмотрел на неё, встретившись голодным взглядом с бывшей душой, и прищурился. Она куда спокойнее, чем он предполагал. С ней куда легче вести беседу, нежели с Фреей, а той палец в рот не клади.       — Оглянись вокруг, Иоланта, напряги же рассудок. Что видишь? — спросил первый, жестом указывая на комнату. — Опиши мне место.       Ио осмотрелась, но кроме радуги на стенах ничего примечательного не нашла.       — Общая комната Хоукинской лаборатории?              — Быстро схватываешь, — отчеканил Генри. — Но я имел ввиду более общее понятие. Мне сложно беседу вести, когда мой оппонент настолько прямолинеен. До безобразия примитивен в своих описаниях.       — Ты со мной беседы вести вздумал?       — А ты обещала зайти, помнишь? — спрашивает Генри и упирает руки в колени, чуть наклоняясь в спине. — Пять лет назад ты обещала зайти ко мне, но так и не зашла. Вместо этого решила пойти убивать.       Ио поморщилась от формулировки, сглотнув ком горькой слюны. Его слова всё так же неприятны на вкус, как и были до этого. На языке после них вязкий след.       — Я не планировала никого убивать.       — Отсутствие намерений не освобождает от последствий, — констатировал первый, откинувшись теперь на спинку стула. — Что ты встала у стены? Я поставил два стула по причине, а не для того, чтобы ты созерцала его, — ухмыльнулся, обращая взгляд на лист бумаги. — Раньше ты не беспокоила себя стеснениями и садилась туда, куда желала душа.       На этом предложении Ио поняла, что беседу всё же придется провести, а потому лучше присесть. Она пригвоздила себя к неудобному стулу и уронила взгляд на лист пергамента перед ним.       — Опять водишь карандашом по бумаге?       Генри хмыкнул, покрутив предмет для рисования в руке.       — Не могу отказывать себе в удовольствиях, а в моей ситуации у меня всё время мира есть, чтобы бродить карандашом по пергаменту, да матрицы решать, — ответил парень и достал из кармана несколько свёрнутых листов.       Встал со стула и подошёл к стене, порывшись в другом кармане. Достал горсть кнопок с острыми наконечниками и положил их на тумбу у стены. Первый лист он отложил в сторону. Второй лист — портрет Литы, нарисованный им самим. Кнопка угодила посередине её лба. Третий лист — портрет Талии. Кнопка туда же. Четвёртый лист — портрет Норвуда. Кнопка в лоб.       Пятый лист в сторону к первому.       Ио наблюдает за его действиями, которые в своей обычной манере кажутся бессмысленными, но только доказывают правильность её выбора.       — Что ты….       — Предлагаю сыграть в игру, — оборвал её Генри, свернув два оставшихся листа. — Небольшую, но увлекательную. Не откажешь?       — Хочешь играть со мной в игры после того, как я предала тебя и оставила умирать в лаборатории?       Генри поджал губы и лишь пожал плечами, будто не нашёл в своём предложении ничего дурного или странного.       — Игра не помешает нам вести беседу, так ведь? — первый присел за стол напротив неё и разложил другие листы с написанными на них матрицами. — Пять листов и пять решений. Четыре одинаковых и лишь одно решение отличается. От полученного ответа будет зависеть исход одного из вечеров. Давай сыграем, огниво. Как раньше.       Иоланта совсем плоха в матрицах и их решениях, но раздолье выбора особо не видела.       — Я могу выбрать любой из листов?       — Пожалуйста, — расправил руки Генри.       В выборах Ио тоже не славилась везением, но отказать старому другу не могла. Во сне не страшно, так ведь?       А какова вероятность, что она проснётся?       Ио притягивает к себе один из листов и смотрит на клетку из чисел с одной пустой ячейкой. Генри протягивает ей карандаш, снабжая жест улыбкой, а у Ио кровь стынет в жилах.       Она начинает решать, а Генри следит за каждым шагом в алгебраическом походе. Ему самому интересно, каков будет ответ на матрицу, что она вытянула, потому как игра в рулетку предполагает отсутствие понимания, в каком из пистолетов заряжена пуля, что пробьёт тебе голову.       — Я долго ждал тебя, огниво, — начал Генри, снова покачивая ногой. — Я знал, что однажды мы встретимся снова, ведь разноглазая предсказала, но зерно сомнений во мне всё равно зрело. Долго же ты добиралась до Хоукинса.       Ио перечеркнула одно из действий на листе и чуть сморщила нос.       — У тебя получилось, если верно поняла, — заметила Ио, бегло взглянув на него. — Гончие, Фрины, Летавицы, мир, который этому зеркален. Ты не лгал.       — Не имею привычки. Это твоя стезя, мне на поприще лжи лезть без надобности.       Ио фыркнула и продолжила решать матрицу.       — Не думала никогда, что ты сможешь работать в тандеме с тем, кого считал палачом Саутпорта и чудовищем, что однажды сгорит в огне.       — У нас обоих своя цель, а Фрея хороший инженер за маской всей этой гнили. Было бы глупо не воспользоваться услугами.       — Фреи?       — Все средства хороши, покуда в голове есть цель, огниво, — погрозил пальцем Генри. — Личные чувства и неприязнь — пустая трата драгоценной энергии. Я не настолько очеловечен.       — Я то думала, что ты настолько не выносишь Саутпорт и всё, что с ним связано, что никогда не станешь работать с одним из вестников лабораторной смерти, — ухмыльнулась Ио.       — А я думал, что ты не выносишь мироздание так же терпко, как и я, но ты встала на сторону Талии и сбежала с одним из палачей, огниво. Видишь? Мы оба ошиблись. Я всегда думал, что Талия будет той, кто встретит меня в конце, но передо мной ты — нелепая участница уродливого проекта с примитивными принципами, которые не совместимы с твоей жизнью.       — Хватит, — отмахивается Ио, продолжая решать матрицу. — Мы были друзьями, Генри, но до тех пор, пока твои идеи не стали с моими разниться.       — Потому что твоя природа противоположна моей, огниво. Она противоположна природе моего зверинца. Одно твоё существование конфликтует с моим и твоё присутствие здесь приносит мне желание пустить тебе кровь точно так же, как я сделал это с остальными, — его голос почти переходит на шёпот, но внезапный приступ яростной честности сходит на нет, когда он берёт себя в руки. — Но я не стану. С тобой мы встретимся только лично. Вживую.       Ио смотрит ему в глаза, а после опускает их на лист бумаги и пытается понять, как решить уравнение, чтобы получить промежуточный ответ для решения.       — Намереваешься меня отпустить, чтобы продолжать играть с лампочками, когда я остаюсь одна?       — Справедливости ради, я всегда оставляю тебя наедине с ним, когда нужно, — заметил Генри, постукивая пальцами по столу, будто каплями дождя по жестяной поверхности.       — Ревнуешь?       Генри, кажется, впервые засмеялся. Она единственная умела повеселить его настолько, что болел живот, но в этот раз от неё болит только голова.       — Пощади меня, Ио, мне плевать, с кем ты спишь. Дело постели — твоё личное, а низменные чувства человечества лишь непоправимое бремя. У человечества так много пороков, Ио, милая.       — Чувства — не один из них. Это то, что спасает человечество от пагубных решений и не даёт провалиться в бездну, — возразила девушка, скривив лицо.       — Это не твои мысли. Ты, как тряпка, Ио. Ты впитываешь всё, куда упадёшь, будь то вода, грязь или раздавленная ногой вишня, что пустила сок, — констатировал Генри, расправив руки, и взглянул на её лист. — Пора обзавестись собственными мыслями и желаниями. Секс понятен, как одно из них, но после него ты так же пуста, как и прежде.       Он всегда выражался без лишней завесы вежливости и учтивости, но и она сама не обладала тактом Агаты. Его слова не били и не обижали, а несли за собой искренний эффект. Ио действительно так не считала. Тогда как думала именно она?       Карандаш поставил точку, а она протянула лист с решенной матрицей Генри в руки, гордо приподняв кончик подбородка. Он хвастливое выражение её лица принял к сведению и лист из руки взял. Посмотрел на решение и ответ, а затем ухмыльнулся.       — Пусть так.       — Теперь вернёшь меня обратно из своей зеркальной клетки, чтобы и дальше мучать кошмарами?       Он много раз представлял себе встречу с ней, но так и не мог придумать того взаимодействия, которое хотел бы. Генри решил, что встреча пройдёт на его условиях без излишних бесед. Ему нечего ей сказать, а Ио — Ио немногословна с теми, кого предаёт.       — Ты сама себе свой главный кошмар, Ио. Тебя преследовала одна только мысль о том, что когда-нибудь ты увидишь в толпе глаза Фреи, и ты бежала, поджав хвост. Ты считала меня призраком своего прошлого — самым страшным из всех, но в реальности все твои кошмары о тебе даже не думали, — Генри свернул лист с решением и откинулся на спинку стула, вложив свёрнутую бумажку в нагрудный карман санитарской формы. — Это останется у меня, как письменное доказательство нашей будущей встречи, огниво. Твоё решение принято к моему сведению.       Последнее, что она чувствовала, это лёгкие покалывания, а его ядовитая, но при этом отчего-то дружелюбная улыбка пропала из виду, размазавшись маслом.       Аромат терпкого чёрного чая местной покупки и Хоукинский летний вечер щекочет нос.

***

      Глаза снова открываются, а тёплый жёлтый свет не так бьёт по суженым зрачкам. Ио выдыхает и поворачивает голову в сторону, замечая сухие смоляные волосы, что уложены в её обычном порядке, и уверенную позу, в которой Агата терпеливо ждёт пробуждения подруги.       Она встречается с обеспокоенным взглядом Стива, который заметно оживляется при виде пробудившейся девушки, и все несколько пар глаз смотрят исключительно на неё, кроме одной единственной важной пары вивианитовых радужек.       Сото совсем на неё не смотрит, будто всё происходящее было очевидным актом, который она просчитала.       — Ты знала, — говорит Ио, обмякнув в кресле на мгновение.       Агата погружена в мысли, отчего-то смотря вперёд, на старую лампу, где в прошлый раз взорвалась лампочка. Она кивает чуть заметно, зрачками скользя по осколкам, и поворачивается к Ио.       — Со светом может играть только тень.

***

      Предпоследняя неделя августа выдалась порядком дождливой. Впрочем, в последний месяц лета Хоукинс всегда одолевали сильные проливные дожди протяжённостью в несколько дней с перерывом на покурить. Асфальт не успевал высыхать перед следующим ливнем, а ливнёвки работали на полную мощность в такие дни.       По улице нельзя было передвигаться без вероятности, что ты наступишь в очередную лужу, а Стив обязательно наступал в одну, когда шёл к машине с работы. Один кроссовок нещадно намокал почти всегда, но он даже и привык к этому сезонному неудобству.       Бывало, что за стеной воды было совсем не видать шпиль Хоукинской старшей школы. Настолько сильными были дожди в их местности, а вот над фермой Эспена небо было не таким и серым, кажется.       Была в Хоукинсе одна занятная традиция.       Каждый четверг последней недели августа в Хоукинсе проходила ярмарка фермера. Он сохранял эту традицию за собой порядком пятнадцати лет и называл её данью городу, потому как единственный на всю округу занимал больше всего угодий. Ему такое мероприятие было под силу и морально, и материально, а все соседи и друзья, коими он за всю свою жизнь успел обзавестись, помогали с организацией.       Почему ярмарка проходила именно в четверг, а не, скажем, в пятницу или субботу — никто не знал, а фермер и не рассказывал. Это было что-то личное: либо его очередная блажь, которой все бесприкословно подчинились, либо особый день на памяти, но ни в одной из причин никто не стал бы жаловаться на неудачно выбранный день недели. Ведь для праздников не бывает неудачных дней, правда?       Обычно на ярмарке были продукты его хозяйства: сыры, масла, молочные продукты, домашняя карамель и свежие фрукты прямо с плодовых деревьев. Область под ярмарку была выделена приличная, и фермер с большой охотой приглашал всех деятелей труда, чтобы в ней поучаствовать, потому как коль спросите Эспена — он каждому дело найдёт.       Каждая такая ярмарка — большое и важное событие города. Эспен сделал Нэнси своим личным репортёром и позволил освещать события ярмарки под его святой подписью. Джонатану всегда поручал делать снимки, но обязательно, чтобы с хорошего ракурса. Иначе какой смысл?       Эспен обожал живую музыку, а ещё постоянно твердил, что талант Робин пропадает почём зря. А потому каждый такой год Робин играла в оркестре. В восемьдесят шестом ей довелось исполнить композицию на его любимой флейте.       В этом году ещё подоспел сидр. Вкус действительно был таким, каким он себе и представлял, — жидкое золото. Как у Эспена получалось делать всё с такой лёгкостью; со взмахом руки, что никогда не приносила печалей? Стив не мог понять, но точно был уверен, что проклятие Хоукинса заканчивалось на Эспене.       Харрингтон не был уверен в разумности проведения ярмарки в этом году, потому как здоровье фермера было не самым крепким последнее время. Клаудия Хендерсон убеждала его, что Эспен чувствует себя куда лучше после госпитализации в прошлом году, а от проведения ярмарки никогда не откажется. Стив уверял себя, что так оно и было в действительности, а там уж кто знает, правда?       Фермер упрям до безобразия и редко делает то, с чем не согласен. Иногда в голову стукает что-то импульсивное, а он всё равно берёт и воплощает в жизнь. Стив долго думал, отнести эту черту его натуры к полезной или не очень, но в итоге решил не заниматься распределением. Всё-таки зависит от характера этих идей.       Ярмарка этого года встретила двух новых гостей с Портланда. Стив не стал слушать отказы Ио, забрав её из дома около шести вечера, а отказ Агаты побороть не смог и газету отобрать из рук не посчитал посильным. Зато смогла Морна, а потому Агата попала на ярмарку тоже.       Стиву казалось, что именно этим вечером ярмарки в городе всё хорошо. Всё так, как должно быть. Всё так, как везде. Вместо демопсов — обычные собаки. Вместо демомышей — пролетающие над ночным Хоукинсом летучие мышки. Вместо Истязателей разной масти — местные паучки. На время ярмарки проклятие снималось по взмаху руки, и Стив мог дышать полной грудью.       Он мог с радостью наблюдать за детьми, что иногда мелькали в толпе с яблоками в домашней карамели фермера на палочке; слушал игру Робин на флейте; встречался взглядом с занятой Нэнси, которая от своей ярмарочной работы частным фермерским журналистом горела ярким и живым огнём; даже замечал спину Джонатана и иногда попадал в кадр, заслышав щелчок камеры где-то неподалёку от себя. Однако в этом году он имел честь танцевать с Агатой, которая совсем не в восторге была. Её недовольное лицо — лучшее, что он видел на этой ярмарке. Взрослая, серьёзная женщина с нежной невысказанной любовью к желтым нарциссам.       Стив запомнил её любимые цветы. Не мог забыть.       А ещё Ио, в тёмных глазах которой блестели переливающиеся огоньки. Ох, как чудесно она выглядела! Как красива была!       Какое ужасное проклятое лето их поглотило.       Стиву хотелось, чтобы Ио почувствовала себя человеком без прошлого хотя бы на миг. Хотя бы на время этой ярмарки, которая согревала под собой землю. Ему казалось, что в этом году ярмарка особенная только из-за них двоих; из-за дам из Портланда, которых привёл сюда призрак девушки из сна.       В команде Стива теперь было четыре человека вместо привычных ему двух: отменный музыкант, пиропсионетик с любовью к бобрам и ценительница свежих газет и сигареты, разделённой под кроткую и содержательную беседу. И этим он запомнил ярмарку ещё более отчетливо.       А ночью после ярмарки, как раз перед оным днём, Ио и Агата были дома на Вудроу-авеню. Они сидели на заднем дворе, где всегда теперь стояли два раскладных стула, и разделяли беседу. Агата курила, кидая многозначительный взгляд на звёзды, а потом предлагала сигарету Ио, и та время от времени делала затяжку.       Они разговаривали долго, потому как неделю до этого Агата практически постоянно молчала, будучи погружённой в какие-то свои мысли, которые Ио никогда не перебивала. Сото часто доставала из нагрудного кармана своей рубашки какой-то свёрток пергамента, который привезла от Йены, но не показывала его содержание. Улыбалась едва заметно, будто смотрела на старую фотографию.       Что за подсказку ей дала Талия? Что за листок оставила Йене и приказала передать, как только Агата покажется на её пороге?       Как далеко видела Лита?       У Агаты был свой собственный план и она им не делилась. Точнее делилась, но о многом решила умолчать. В ту ночь после ярмарки перед оным днём она затушила сигарету и сказала Ио то, что хочет. Не просьбу — приказ. Его нельзя было ослушаться и подвергнуть обсуждениям.       — Поезжай к Стиву сегодня, у меня есть одно дело. Хочу сделать его в одиночку, — высказалась Агата в привычном тоне, а затем снова пыхнула зажигалкой и сделала затяжку.       — Ты говорила, что в команде действовать поодиночке — дело гиблое.       Агата усмехнулась, покачав головой с немым укором, и взглянула на небо, снова задумавшись о том случае в детстве, когда небо внезапно моргнуло. То спутник был, это очевидно, но Агата до сих пор хотела верить, что это кто-то сделал фото. Там, наверху, сидя на одной из бесконечного количества звёзд. Сделал фото смотрящей на небо маленькой Агаты, которая стояла на опушке леса. Где теперь это фото?       — Ты всегда вспоминаешь обрывки информации в моменты, когда это меньше всего нужно, детёныш, — покачала головой Сото. — Уникальная способность проверять мои нервы на прочность.       — Прочные, — процедила Ио сквозь улыбку. — С пятилетней пробой.       — Верно, — согласилась Агата. — И всё же я не прошу, а говорю тебе уехать, потому что без твоего отъезда моя запланированная встреча не состоится.       — Секреты?       Агата широко улыбается, покосившись на Ио, и разводит руками.       — Торжественно клянусь завтра вечером тебе всё рассказать, как вернёшься.       — Как понять, что можно вернуться?       — Ты разберёшься, — кидает Агата. — Всегда разбираешься. Мы завтра вечером поговорим, хорошо, Ио? — брюнетка протягивает к ней руку, двумя пальцами касаясь колена пятой, и чуть постукивает ими по коже. — У нас впереди много работы, а потому поезжай сегодня и отдыхай.       Агата на долю секунды увеличила давление на ногу Ио, а после убрала пальцы и затушила недокуренную сигарету. Встала со стульчика, на которых они с Ио сегодня сидели непозволительно долго, и направилась в дом.       — Кто будет первым? — прилетел в спину Агаты вопрос, остановив её на половине пути.       Ладонь уже успела накрыть ручку двери, дёрнув в сторону, но черту дома Агата так и не переступила. Конечно, Ио не глупа. Она бывает бестолкова и не спешит включать голову, а на язык кладёт всякую мысль, что приходит на ум, но иногда разумность и её не обходит стороной.       Агата знает всё, что произойдёт дальше. Агата знает и молчит, потому что её план и бумажка, которую ей передала Йена, диктуют ей правила игры. Последний бросок кубика поможет сделать правильный ход.       — Ты, Ио.       Ио будет первой, когда мясник Саутпорта поднимется на поверхность и ступит на порог.

***

      На календаре последняя неделя августа, а летней пятницей начинает вечереть. Стив спешит домой, чтобы увидеть Ио, которая ждёт его, а потом вместе поехать на окраину города за мороженым и картошкой во фритюре — самым любимым его сочетанием.       Он подъезжает к дому, встречая машину Уилер, чему порядком удивляется, но приветственно улыбается, когда Нэнси выходит из машины.       — Чем обязан визиту? — спрашивает Харрингтон, подбрасывая ключи в руке, и широко улыбается Нэнси, а та поправляет длинную пёструю юбку и складывает руки на груди.       — Хочу поговорить с Ио. Она у тебя?       — Да, ты могла давно зайти, она дома, — кивает Стив, жестом указывая на дверь, но чуть хмурится, когда замечает, что в доме совсем не горит свет.              — Там темно, — добавляет Нэнси. — Я подумала, что вы вместе на работе.       — Ио обычно не ложится рано, я не знаю, — пожимает плечами Стив и вставляет ключи в замочную скважину, отпирая дверь.       Рука ползёт к выключателю, а когда ладонь хлопает по нему — улыбка пропадает с лица.       — Здравствуйте, мистер Харрингтон! — восклицает Фрея, сидя на диване, и широко улыбается. — Я вас заждалась. Работа действительно дело затяжное, ничего не скажешь, — она переводит взгляд за его спину и видит приятный ужас в глазах. — Нэнси, милая Нэнси, и ты тут. Вот это приятная встреча! Проходите и поговорите со мной, — Фрея привстала с дивана и жестом пригласила их присесть.       Рядом с диваном стоит стул, на котором сидит Ио. Её руки связаны позади, а ноги рифлёной цепью прикреплены к перекладине под стулом, образуя небольшие царапины на зоне щиколоток. Её голова опущена вниз, а волосы закрывают лицо, свисая по бокам, но одежда вся испачкана в кровь. Что же, этот цвет ей привычен.       Стив закрывает за собой входную дверь, не сводя взгляда с Ио, и кивает, проходя к дивану.       — Я не ждал сегодня гостей, знаешь ли, — говорит парень, присаживаясь на диван, а Нэнси следует прямо за ним и смотрит на Ио с чувством исключительного ужаса.       — Я не ждала встречи с вами тоже, дорогие благодетели, но вы сами напрашиваетесь на мои визиты. Я предупреждала, что они вам не по карману? Предупреждала. Вот, собираю долг, — удар по лицу Ио без единого моргания, и капли крови отлетают на тумбочку под телевизором, а кость издаёт своеобразный звук. — Вот, — шепчет Фрея. — это хруст принципов губительных, дети. Не повторяйте это дома.       — Да что же тебе нужно? Неужели ты не видишь, что она умирает? — воскликнула Нэнси, скинув брови в кучу. — Остановись, я прошу тебя.       — Только не вздумай рыдать, Уилер, я молю, — вздыхает Фрея. — Каждый раз, что я тебя вижу, у тебя глаза на мокром месте. Тенденция приятная и лестная, но быстро приевшаяся. Давайте вот о чём поговорим.       Стив смотрит на Ио и пытается поймать хотя бы малейшее движение, которое продемонстрирует ему дыхание. Слышит небольшой хриплый звук от соприкосновения воздуха с забитыми кровью пазухами и понимает, что она жива; дышит.       — У вас есть то, что нужно мне, а у меня нет ничего, что может понадобиться вам. Вопрос всплывает сам по себе: за каким чёртом вы продолжаете настаивать на моих визитах? Ни одна битва не выиграна, вы все проиграли с позором, — процедила Фрея, прогуливаясь по комнате.       — Мы одолели Истязателя, — замечает Нэнси. — Ты проиграла одну игру.       Фрея сначала недолго думает над названием, не понимая, какое чудовище Генри они имеют ввиду, а потом вспоминает и сводит слово с изображением.       — Ах, вы про Фрина. Верно, верно, верно, — Нэнси вздрагивает, когда чувствует дрожь дивана и жар над ухом. — А вы уверены, что победили, мисс Уилер? Вы уверены? Посмотрите на свой козырь перед вами, — руки Фреи ползут по плечу Нэнси и Стива, чуть прижимая их друг к другу, а сама девушка продолжает смотреть на Ио. — Ваш главный козырь едва дышит, — шепчет она по змеиному спокойно.       Стив видит, как изо рта Ио стекает кровь, смешанная со слюной, которую она, вероятно, беззвучно сплёвывает, когда рот заполняет неприятный коктейль, и каждый раз хрупкий сосуд внутри трещит по швам.       — Мой проигрыш ценнее, чем ваша победа, — шепчет Фрея, продолжая сжимать руки на плечах Нэнси и Стива. — Мой проигрыш не стоил ничего, а ваша победа прожгла дырку в кармане, и теперь ваш главный козырь дохнет, как раненная у водопоя животина.       Нэнси краем глаза в углу замечает едва движущуюся фигуру, которая лишь уравновешенно дышит, и скоро видит цветочно-образную пасть демопса, который сидит в тени и послушно выполняет приказ своей хозяйки. Какая покорная псина!       — Оу, — протягивает Фрея, наблюдая за Стивом, и он в ответ на звук переводит на неё косой взгляд. — Ты её любишь, видно дело. Влюбился в лабораторное чудовище, какая нелепость.       — Ты ошиблась, — спокойно отвечает Стив, пытаясь сохранить остатки боевого духа.       — В чём же, мистер Харрингтон?       — По поводу тенденций предательства со стороны Ио. Она выбрала сторону и осталась на ней.       — И в чём выгода, Стив? — задаётся вопросом Фрея, двигаясь в сторону от Нэнси; нависает над его ухом. — В чём смысл такой выдержки и уверенности в выборе стороны, если по итогу ты умираешь? С завязанными цепью руками и ногами, как побитая уличная собака, сорвавшаяся когда-то с цепи. Это цель героизма? Быть на одной стороне любой ценой? Нет, — Фрея покачивает головой, чуть прищелкивая. — это главная проблема героизма. Получается, трусость сохранит жизнь куда лучше. А героизм и благородство снесёт голову с плеч на поле сечи, Стив, — шепчет Фрея, обжигая хрящики его уха.       Стив машет головой, не отрывая глаз от Ио.       — Ты не права.       — Упрямство тоже сторона героизма, выходит, — замечает Фрея, изогнув губы дугой. — Ваше дело, господа.       От неё пышет жаром, когда она в одной комнате с Ио. Ядовитый симбиоз с пристрастием к уродству работает в полную мощность, но Фрея и рада его закончить. В её системе взглядов у подобного симбиоза финал только один.       — Ио не умеет любить, Стив, — продолжает она, ласково проводя шершавыми пальцами по его шее. — У чудовища нет сердца. Ты не можешь любить то, у чего нет сердца. Это заведомо невозможно. Ты не получишь её сердце взамен на своё, а тогда обмен получится неравный. На таком любовь не строится.       — Ио, — шепчет Нэнси, протягивая к той руку, и аккуратно касается коленки, а на пальцах остаётся слабый мазок крови.              Фрея щурится, когда смотрит на это, и в голове тут же рождается идея. Перед финальным актом ей хочется особенно развлечься и дать надежду Стиву на получение сердца великой пятой.       — Однако я могу уравнять для тебя обмен, Стив, — заявляет Фрея и тут же выпрямляется. — Это будет мой тебе подарок, потому что я сомневаюсь, что мы ещё встретимся.       Она идёт к Ио и присаживается перед ней, упирая колено в пол. Наклоняется под лицо, чтобы увидеть глаза, в которых ещё плещется жизнь.       — Я жива, — бормочет Ио, слизывая с засохших губ остатки крови.       — Ненадолго, милая. Мало крови, — отвечает Фрея и на лицо Ио приходится очередной удар, заставляя её выплюнуть очередной сгусток алого сока. Фрея достаёт маленький карманный ножик, от которого у Нэнси вздрагивают поджилки, и показывает его Ио, улыбаясь краешком губ. — Помнишь наши сеансы, пятая? Помнишь все устья, что пришлось вырезать? Смысл должен впечататься.       Рука впивается в кожу бедра, отводя ногу Ио чуть в сторону для лучшего доступа к внутренней его части, и нож останавливается у кожи.       — Не надо, Фрея, — звучит за спиной Стив, когда его лицо с каждым движением девушки белеет на оттенок сильнее. — Не делай это с ней, я прошу.       — Это ради вас, мистер Харрингтон. Так она точно запомнит.       Нож протыкает покров и ведёт по букве, по линии. Ио сначала рычит от боли, пытаясь держать рот закрытым, но в итоге срывается на крик; на привычный ей вопль, который раньше от стены к стене разлетался. Теперь эти звуки ловит дом Стива. На внутренней стороне бедра появляется первая буква «S».       Ио хочется порвать цепи, и она способна разорвать металл, но это не тот случай; не тот метод; не то место. Остаётся только кричать и терпеть боль, к которой, как ей казалось, она уже привыкла. По ноге текут ручейки крови, а руки в плену цепи до предела сжаты.       Вторая буква «T» появляется на коже.       Стиву хочется отвести глаза от разрезанной плоти, а сжатые вместе зубы вот-вот раскрошатся. Проклятое лето проклятого Хоукинса.       Буква «E» и буква «V» добавляются к списку, а у Ио начинает мутнеть в глазах. Смысл впечатывается и вполне отчётливо. Пять букв на пятой — до чего знаково.       Завершающая «E» наконец отводит лезвие от кожи, а на внутренней стороне её бедра теперь красуется вырезанное «Steve»: кровоточащее, воспалённое и чуть синеватое. Самый большой её шрам.       Фрея протягивает руку к лицу, стирая с него всю кровь и приподнимается снова с окровавленной ладонью, а Стив белеет на глазах. Никогда не встречал подобного. Как можно? Как можно быть настолько зверем?       — Я сделаю то, что невозможно, — она подходит к нему, присаживаясь ему на колени, отчего он откидывается на спинку дивана, вжимаясь в мягкую обивку. — Сиди спокойно, — предупреждает Фрея, улыбнувшись, и подносит окровавленную руку к левой стороне его груди.       Пальцы один за одним водят по ткани его футболки, вырисовывая контур чего-то, а Нэнси закусывает губу, пытаясь сдержать запрещённые этим вечером слёзы.       После пары минут Фрея чуть отдаляется от него, чтобы посмотреть на рисунок издалека, и довольно кивает.       — Вот, теперь у тебя есть её сердце.       На ткани его футболки, прямо на левой стороне, кровью Ио Фрея нарисовала сердце. Неаккуратное и неровное, но общие очертания всё же выдают его неуверенные линии.       Кожа Стива под прикосновениями Фреи немеет, а на нарисованное кровью сердце смотреть становится тошно. Это оставит отпечаток не только на футболке, но и на подкорке; на кожном покрове; на каждой косточке.       Он снова смотрит на Ио, проверяя её малейшие движения на признак дыхания, но не находит. Не видит.       — Нет, нет, нет, — бормочет Харрингтон. — Нэнси, скажи, что она…       Фрея из-за бормотания оглядывается и поднимается с его колен. Подходит ближе, прижимает пальцы к пульсу, стоя в таком положении несколько минут, пока Стив и Нэнси молчат, надеясь на лучшее.       Из двух зол нужно выбирать наименее тщетное, не так ли?       Фрея загорается улыбкой, самой счастливой за последние несколько лет. Убила.       — Пятое по счёту чудовище мертво. Наконец-то.

***

      Она открывает глаза сразу же, но перед собой видит только белый коридор, а впереди широкую комнату без дверей. Понимает, что её голова повёрнута, а руки что-то сдавленно касается. Ио разворачивается и снова видит его — рядовую тень, что играла со светом.       — Я умерла?       Генри держит палец на её пульсе, прижимая подушечку к запястью, а палец холодный до безобразия. Всегда таким был?       — Полагаю, что да, — отвечает Генри, увеличивая давление на пульс. — В реальной жизни — да. Твоё тело пригвоздило к стулу острыми цепями, — первый почему-то усмехается вслед за этими словами. — Фрея не поскупилась на металл, чтобы обуздать тебя.       Ио хмыкает, снова опуская глаза на его руку, что остаётся на пульсе девушки. Она не слышит стука сердца, не слышит, как оно качает кровь. После смерти такие, как она, попадают в Саутпорт?       — Однако у нас было условие игры, — прерывает её размышления Генри. — Помнишь? Я дал тебе возможность.       Ио кажется, что он сам настолько запутался в играх и правилах, что забыл свою изначальную цель.       — Решить матрицу? — кивает терпеливо. — Помню.       — Так какой был ответ, огниво? — его пальцы сильнее сдавили запястье, будто он пытался остановить её пульс всеми возможными силами. — Какая цифра стоит в пустой ячейке?       Ещё раз, пять листов с пятью матрицами. На четыре из них ответ один, а на последнюю — другой. Фора, которую он благородно позволяет взять. Рулетка, в которую он с ней играет в последний раз, чтобы доказать себе, что она достойный игрок на доске; что не время ещё её портрет прибить к стене кнопкой, проткнув лоб.       Решите матрицу, господа.       Решите загадку.       Разгадайте математический лабиринт.       — Ответ, огниво.       — Пять.       Генри обхватывает её руку всеми пальцами, большой всё ещё держа на пульсе. Одна капля крови, вторая, третья. Потом четвёртая, а пятая приятнее всех по цвету. Она алая, как спелая вишня.              Рисунок останется в его кармане вместе с кнопками, потому как Ио выиграла рулетку. Из всех матриц, где был ответ «1», она случайно выбрала именно ту, где был ответ «5».       — Зачем, Генри? — спрашивает Ио, хмурясь, когда чувствует, что его хватка на её пульсе слабеет.       — Так Лита предсказала.       Стук сердца и вернувшееся дыхание. В пазухах кровь, а руки Стива сжимают лицо, в нервном раздрае ловя живой взгляд на мгновение умершего человека.       Пульс на месте, а пятое по счёту чудовище ещё поживёт.

***

      Что же, пора ознакомиться с новым аспектом этого запутанного дела, словно лес «Пандо».       Агата присела на кресло, сделав себе чай, и сморщила нос, когда аромат ромашки дошёл до слизистой. Она не выносила ромашку ни в чае, ни в цветочном формате, но отчего-то дома был только такой, да и ладно.       У Агаты свои призраки были; своё прошлое. Она много чего сделала, что считала не совсем правильным, но никогда не жалела. Было и было, что уж.       Доктор Аделаида Сото редко жалела о содеянном, и Агата эту черту унаследовала. То ли неосознанно впитала, то ли специально, чтобы не питать высоких ожиданий к себе же самой, но, признаться честно, одно сожаление всё-таки в ней росло.       Оным вечером у Агаты была назначена встреча, которую она давно хотела назначить, но не решалась. Она была уверена, что человек придёт; что гость посетит её и порадует своим визитом, потому как с Агаты этот гость редко брал плату за свои аудиенции. По-родственному приятно даже.       Агата щёлкнула чёрной гелевой ручкой, положив её на журнальный стол, а клочок бумаги с чертежом поместила на середину стола, будто это был приз за пройденное испытание.       Входная дверь щёлкнула, но Агата не испытала страха, как, впрочем, и обычно. Она испытала облегчение и приготовилась вести содержательную беседу, которую должна была провести ещё давно, но задолжала визитёру.       Теперь пора платить словами.       Дверь аккуратно закрылась, а мерные шаги начали передвигаться по ковру из прихожей вплоть до гостиной, пока в дверном проёме не показалась тень.              Итак, вспомним основы.       Что умела Талия?       Талия умела исцелять. А что ещё?       Хм, вопрос с множеством ответов.       Талия могла передавать воспоминания от одних к другим, но помнят ли господа самый первый сеанс Джейн и Агаты? Тогда Хоппер проходила испытание Талии, чтобы доказать, что Агата действительно с ней. А это значит, что Талия — одна единственная владелица того, что помогала увидеть Джейн Агата.       Если так, то только Талия могла латать воспоминания в свою и чужую выгоду, и ещё она никогда не стала бы раскрывать секрет, который ей не принадлежал, а потому эта часть воспоминаний была стёрта для Джейн и сокрыта самой Талией.       Что подверглось изменениям? Какой факт скрыла от Джейн Талия?       В дверном проёме появился силуэт, а Агата повернула голову и гостеприимно пригласила гостя присесть.       — Здравствуй, Фрея.       Девушка улыбнулась Агате прежним оскалом голодной гиены, которой всё мало, и кивнула. Фрея Сото готова к беседе не меньше.       — Здравствуй, сестра.