Проект "Бетельгейзе"

      Сестёр всегда было двое. Одна — собранная и сдержанная, холодная и расчётливая, временами молчаливая и грубая. Вторая — импульсивная и горячая на голову, бездумная и резкая, не мыслящая наперёд.       Всегда была та, кто думает перед ударом, и та, кто бьёт без раздумий.       Их всегда было двое. Две сестры. Две дочери Аделаиды — Агата и Фрея Сото. Монета с разными сторонами и кривым ребром.       — Не думаешь, что это дурная затея, Ада? Привлекать к проекту своих детей.       Талия латала воспоминания, каверкала, исправляла под стать выгоде. Она показывала воспоминания без раскрытия связи Агаты и Фреи. Секрет ей не принадлежал, а потому нет права раскрывать его.       Есть непримиримое в них сходство. Манера речи, использование формальных оборотов с приставкой «мистер» или «мисс» по поводу и без, а ещё любовь к витиеватым предложениям и фразам. Удивительное сходство, продиктованное кровью родственной связи. Сестринской кровью продиктованное.       Выходит, что главным призраком прошлого Ио всегда был Генри, потому как Фрея — призрак Агаты и только её. И этому призраку она задолжала сполна.       И вот вам история двух сестёр Сото. 29 июля 1965, лес в окрестностях Саутпорта.       Под звёздным небом тихого Саутпорта тихо и безбурно. Где-то вдалеке, у поляны, мелькают красные лепестки костра, а взрослые люди, что толпятся вокруг него и восседают на брёвнах, разделяют какие-то малоинтересные беседы.       Треск костра всё тише становится для тех ушей, которым он не особо и важен. Зато эти уши слышат свист падающей с неба звезды.       Девочка лет шести от роду с тёмными смоляными волосами стоит под этим небосводом ночным и любуется россыпью небесных светочей, будучи поглощённой этим блеском. Вблизи все эти тела наверняка огромные и не всегда объятные, но с земли кажутся лишь крошечными точками. Однако тот факт, что даже с такого расстояния эти точки всё равно видно, говорит об их внушительном в действительности размере.       Рядом с девочкой этой стоит другая такая, с волосами чуть светлее. Ей звезды не так уж и интересны, но она слишком занята подражанием поведению старшей. Иногда поглядывает на неё, ищя взгляд, но брюнетка не смотрит в ответ. Лишь таращится на небо.       — Агата, что ты там видишь? — спрашивает наконец девчонка, потирая брови, с которых падают частички сухой кожи.       — То же, что и ты, Фрея. Абсолютно то же самое, — добавляет Агата, не отрывая взгляд от неба.       — У меня не хватает выдержки смотреть на небо так долго. Оно ведь едва меняется. Хоть час смотри, хоть два, хоть весь день — всё одно и то же.       Агата долго смотрит вверх, не обращая на комментарии никакого внимания, и будто ждет какой-то реакции неба. Она знала, что если достаточно долго и упорно смотреть, то можно обнаружить что-нибудь непременно интересное. Однако примерное время до этого «интересного» определить никогда не полагалось возможным, но Агата в своих рвениях не сдавалась. Фрея же, в свою очередь, подобным терпением не славилась.       Голос отца, зовущий девочек обратно, тревожит уши, а Агата вскоре чувствует, как Фрея тянет её за рукав кофты и жалобно, тихо протягивает:       — Пойдём к костру, Агат?       Она никогда не могла понять, почему Фрея со всем своим отсутствием всякого любопытства к небу стояла с ней часами напролёт и смотрела наверх. То ли упрямство это в ней так играло, то ли желание не проиграть в мнимом соревновании, желая занять первенство, то ли яркая воля увидеть то же самое, что так сильно приковывало взгляд Агаты, но она и сама не могла объяснить, чем обоснована её выдержка. Контроль начинается с малого. И контроль Агаты начался с гляделок с небом.       — Встань на моё место и посмотри, как ярко мигает звезда над нами, — ответила Агата, взяв Фрею за плечи, и поставила перед собой, прижав спиной к своей груди. — Видишь? Она самая яркая среди всех.       — Почему она мигает?       Агата помолчала, но в ответ лишь пожала плечами.       — Кто её разберёт?       Внезапно небо мигнуло. Глаза Фреи округлились, а губы разомкнулись в немом удивлении.       Небо мигнуло так, будто вспышка. На секунду, на мгновение, на долечку. Мигнуло так, будто кто-то сделал фото.       Кто-то сделал фото маленькой Агаты и Фреи, стоящих под бескрайним тёмным небом ночного Саутпорта. Он сделал фото, сидя на одной из миллиардов и миллиардов звёзд. Наверняка он был совсем один.       — Агата, ты видела это? — с удивлением воскликнула Фрея, наконец набравшись воздуха, чтобы произнести слова. — Мигнуло, точно мигнуло, я своими глазами видела.       — Да, — удивлённо согласилась другая. — И правда, что мигнуло. Чудаковато, но интересно.       — Кто-то сделал фото.       Агата в ответ на предположение нахмурилась, посмотрев на макушку сестры перед собой, и погладила её плечи.       — Что?       — Ну, небо, — пояснила та, вполоборота развернувшись. — Небо мигнуло так, будто кто-то сделал фото наше. Представляешь? Теперь оно где-то там, у него на столе или в альбоме.       — У кого, Фрея?       Девочка пожала плечами и снова посмотрела наверх.       — Кто его разберёт?       И правда. Кто? Мигнувший спутник и разыгравшееся воображение стали основанием для чудесной истории, которую Агата будет не раз вспоминать, а предположение Фреи о природе мигания будет главным волшебством истории. Агата не расскажет, но будет знать и помнить, что именно Фрея создала для неё эту историю. Именно Фрея вложила в голову мысль об одиноком ком-то, кто сделал фото с неба, пока они смотрели на него. История Фреи однажды успокоит Ио. Подумать только.       — Действительно, никто не разберёт. 7 апреля 1969, Саутпорт       Девочки растут, и их личности укрепляются в них всё сильнее.       Агата чаще думает, молчит, реже что-то молвит без первичной обмозговки. Фрея же кладёт на язык всякую мысль, что приходит в голову.       Каждый совместный ужин дома с матерью и отцом Фрея замечает, что Агата всё сильнее похожа на мать. Осанка, манера общения, взгляд в сторону отца, даже способ держать вилку — всё, как одно. Она задаётся вопросом, почему схожесть так сильно сочится и похожа ли она сама на Аделаиду. Потом мельком смотрит в зеркало, которое висит на стене, и понимает, что ни капли.       — Фрея, смотри в тарелку, когда сидишь за столом, — строго кидает мать, привлекая её внимание. — Хватит витать в облаках.       — Да, миссис Сото.       Агата падает зрачками в сторону Фреи, встречаясь с той взглядом, и лишь молча смотрит, а по горлу ползёт ком слюны.       Формальность дома с рождения. Нет права на ошибку.       Агате исполняется десять лет, а Фрее — девять. Аделаида понимает, что их манера поведения удивительно различна, но из каждой можно выжать что-то полезное и выгодное.       Доктор Мартин Бреннер, которого Аделаида знает всю жизнь, впервые упоминает о проекте в личной беседе, но Ада относится со скептицизмом. А за ужином впервые видит двух будущих палачей — нетерпеливую Фрею и сдержанную Агату.       Ада даст Бреннеру свое согласие и через год о проекте впервые узнают другие, а Аделаида начнёт готовить своих детей к тому, чтобы те стали единственными носителями точек давления. И подготовка даст плоды. 14 марта 1971       Агате исполняется двенадцать лет, и каждая свободная минута её занята тренировкой. Ада учит её терпению, учит сноровке, учит сдержанности в любой ситуации, учит держать эмоции под контролем и учит самому главному — отсутствию пощады.       Фрея всё реже видит сестру, всё реже разговаривает с ней. Не из-за своего желания — его как раз с избытком — из-за самой Агаты. Та бесконечно молчит.       Поднимается с подвала их дома и молча идёт в комнату, закрываясь там до ужина. Потом спускается вниз, ест всё, что есть на тарелке, а затем снова поднимается и ложится спать ровно в девять вечера. Каждую ночь желает родителям доброй ночи и слегка кланяется, на что Ада с гордостью смотрит. А что Фрея?       Фрея ковыряет в тарелке горох, пока одна горошина не отлетит куда-нибудь на другой край стола или отцу в тарелку. Она не жалует пюре и всегда убирает его в сторону, поэтому кажется, что она не ценит старания матери. Да, впрочем, какие старания? Безвкусная картошка и сухой горох.       Фрея встаёт из-за стола со скрипом стула, нарушая тишину дома. Иногда спотыкается о его ножку, чуть зацепив стол. Вино из стакана Ады каплей падает на белую скатерть, а та безысходно выдыхает.       — Простите, миссис Сото, — тут же всегда извиняется Фрея, виновато смотря на мать, но та никогда не смотрит в ответ.       Разочарование. Сплошное разочарование.       Фрее нет особого дела до чувств матери и её ожиданий касательно неё. Всё, что её заботит, это Агата — сестра, которая с каждым разом отдаляется всё сильнее. Единственный луч света для неё в этом доме с жестокой матерью и бесхребетным и глупым отцом.       — Агата, подожди, — Фрея поднимается по лестнице, зовом останавливая сестру у двери её комнаты, и двигается навстречу. — Не хочешь пойти на небо посмотреть?       Агата вздымает брови и смотрит на время.       — Девятый час уже, Фрея. Мне пора спать.       — Да ладно тебе, опоздай на часик-другой на свидание с Морфеем, — улыбается та, легонько толкая в плечо. — На ночное небо можно смотреть только ночью, ты же понимаешь?       — Я осведомлена, — кивает Агата. — Но мне действительно пора спать. Завтра тяжёлый день и много тренировок, а мать хочет взять меня с собой на работу.       — Да сдались тебе эти докторишки в их халатах, — отмахивается Фрея. — Работа в лаборатории — сущая тоска. Пойдём лучше на наше место завтра? Посидим на холме, посмотрим на город. Отец раскладные стульчики купил, можно взять их с собой, чтобы на траве не сидеть.       Агата долго на неё смотрит, снова бросая взгляд на время, и Фрея понимает, что её уговоры не работают. На лице сестры не дрогнул и мускул.       — Думаю, мне всё же пора спать. Благодарю за предложение. Возможно, в другой раз? — она скрывается за дверью, а Фрея не может отделаться от мысли, что вопрос не имеет за собой никакого смысла. И ответа тоже не несёт.       Лишь отговорка. Попытка отделаться.       — В другой раз. 17 октября 1972       Агате исполняется тринадцать. Фрее — двенадцать.       Агата всё чаще пропадает с матерью в цоколе, занимаясь чем-то, о чём ни Аделаида, ни сама Агата не говорят, и Фрея чувствует, что теряет сестру сильнее. Но спрашивать о причинах не решается.       — Контроль всегда начинается с малого, — говорит Аделаида, прогуливаясь по сырой комнате, а Агата сидит на стуле посреди помещения и прилежно слушает. — Контроль над собой — это важная часть жизни. Без контроля ты никогда не достигнешь желаемого. Без контроля, Агата, ты не сможешь верно просчитать ход. А если ты не просчитаешь ход, то непременно проиграешь.       — Да, миссис Сото.       — Я хочу, чтобы твой контроль и сдержанность напитались чуть больше. Хочу верную огранку способностей. Их нужно повышать, ты же понимаешь? Только со способностями ты сможешь помочь детям проекта и научишь их такому же контролю.       Агата сама ещё ребёнок и не понимает, почему её жизнь крутится вокруг какого-то проекта, о котором она ничего не знает. Мать запрещает общаться с Фреей, потому что хочет научить выдержке и сдержанности, а за каждое разделённое слово — удар.       Небольшая плеть рассекает кожу спины, а капли крови падают на пол. Агата до предела сжимает зубы, пытаясь не кричать, потому что тогда будет только хуже, а потому молчит. Её молчание выбито на коже. Её сдержанность и умение не поддаваться эмоциям — право, написанное её кровью.       По щеке течёт слеза, а Аделаида разочарованно прищёлкивает языком.       — Я не питаю уважения к слезам, потому что это эмоция. Терпи, Агата, взращивай терпение, — ещё один удар рассекает нежную кожу, и Агата выпрямляет каждый позвонок спины. Напрягает мышцы и желваки, а слёзы высыхают. Она лишь ребёнок, но уже с запретом на простые человеческие слёзы.       Позднее она возвращается в свою комнату, отсидев положенный ужин с семьёй, какую таковой едва ли можно назвать, и всё, что может, это изредка поглядывать на Фрею. Агата рада, что участь загреметь в лабораторию на работу ждёт только её, потому что Фрея не заслуживает подобных тренировок.       Спина неистово болит, и рука матери, внезапно приложенная к повреждённой коже, скрытой под одеждой, вызывает дрожь по позвонку, но Агата не подаёт вида.       На втором этаже по пути в комнату её снова догоняет Фрея. Снова спрашивает, не хочет ли та посмотреть на звёзды и посидеть на складных стульчиках, но на этот раз Агата даже не удостаивает Фрею ответа. Молча заходит в комнату и закрывает за собой дверь, потушив свет. Фрея в ответ лишь кивает.       Агате хочется посмотреть на звёзды. Хочется настолько, что скрипят зубы. Хочется обнять сестру и упасть в ноги, чтобы вымолить прощение за молчание, но есть материнский приказ держать дистанцию, а за нарушение непокорных ждёт неминуемая плеть и разодранная спина.       И очередное молчаливое расставание в коридоре перед их комнатами заставляет сестринские узы потерпеть первый удар. 30 сентября 1973       В семьдесят третьем доктор Ада начинает обучение Фреи, как только ей исполняется тринадцать. Обучение Фреи отличается от Агаты тем, что здесь упор идёт на физическую силу. Она берёт уроки рукопашного боя, хорошо использует шест, для начала тренируясь на деревянных прутьях. Бегает по утрам и следит за физической формой, потому что теперь тоже знает, что её судьба лежит там же, где и судьба Агаты, — в лаборатории Саутпорта.       Фрея всё так же плохо поддаётся контролю. Она импульсивна, порой глупа и бездумна, но Ада больше не раздосадована этими качествами. Она станет вестником боли и будет нести боль с честью. Её жестокости не будет равных.       Однако есть один момент — она всё равно тянет руку своему оппоненту, помогая подняться после очередного спарринга. Аделаиде это не нравится. Жестокость не должна ограничиваться. 1 ноября 1975       Фрее исполняется пятнадцать лет.       Одним вечером она оказывается в том же цоколе, где когда-то была и Агата. Сидит на стуле чуть сгорбившись и покачивает ногами. Вокруг стоят какие-то приборы, аппараты, но ей до них никакого дела. Фрея не так заинтересована лабораторными приблудами, а потому терпеливо ждёт мать.       Она делает всё, что ей скажут, потому что теперь не чувствует себя оставленной за бортом. Она наконец ощущает причастность к семье. К матери и к Агате. Фрея надеется, что тренировки станут шансом вернуть утерянную связь между ней и Агатой. Она настолько надеется, что верит каждому слову матери. Настолько надеется, что однажды мечтает снова услышать голос сестры в свой адрес.       Аделаида заходит в комнату в своём белом халате и ничего не говорит, начиная копаться в проводах. Затем подходит к Фрее, жестом показывая положить руки на ручки кресла, и затягивает её запястья в широкие кожаные ремни.       Фрея не задаёт вопросов, но что-то внутри говорит о том, что это не самое приятное, с чем приходится сталкиваться.       Она слышит шаги, спускающиеся по лестнице, а в дверном проёме скоро появляется Агата, сразу же замирая на месте. Она смотрит на Фрею с едва ли прикрытым ужасом и сожалением, которое смешалось с неожиданностью в горький, вязкий коктейль.       — Агата? — спрашивает Фрея, с надеждой смотря на сестру, а на лице той — кошмар. Она не может его скрыть.       Ада поворачивается ко второй дочери, что стоит в проходе, и предупреждающе указывает на неё.       — Эмоции, Агата, держи их под контролем. Ты знаешь, что бывает, когда ты нарушаешь правило.       Фрея хмурится в ответ на слова матери, не понимая смысл, и снова смотрит на Агату. Та бледная. Руки свисают по бокам, а сама она не двигается совсем. Просто смотрит с сожалением и будто виной.       Внимание Фреи рассеивается, когда она слышит треск электричества и грохот стальных пластин. Ада где-то за её спиной, но ей не повернуться и не взглянуть, потому как кожаные ремни блокируют всякие движения.       — Агата? — встревоженно зовёт её Фрея. — Агата, что происходит?       Брюнетка лишь сглатывает. Она прекрасно знает, что происходит, но против воли матери пойти нельзя, иначе спину рассекут до кости, а в чём смысл слепого героизма, когда он не приведёт ни к чему?       Агата не любит проигрывать и не любит ошибаться, потому что мать избавила её от возможности принимать собственные ошибки. Ошибок не должно быть и вовсе, если ты хочешь преуспеть в чём-то. Хочешь что-то сделать — делай это хорошо сразу.       — Агата? Не надо, миссис Сото, не нужно, — вторит Фрея, не понимая, что происходит позади неё, но продолжает смотреть вперёд, на сестру, чтобы сыскать поддержку и возыметь помощь.       Однако Агата замерла с бледным лицом, и руки её онемели. Не сдвинуться с места, будто вокруг всё горит, а она из олова сделана. Приплавилась.       Ада вставляет между зубов Фреи кожаный ремень, и в виски девочки бьёт разряд. Агата жмурится поначалу, когда крик сестры рассекает комнату и ушные перепонки, но сразу же разжимает глаза, потому что за любую эмоцию будет наказание соответствующей тяжести.       Очередной разряд и очередной крик. Агата делает шаг назад за пределы комнаты и закрывает дверь, перед этим поймав последний взгляд сестры, а Фрея понимает, что это конец. Сестринской связи больше нет. Эту связь разорвала стальная дверь цоколя их проклятого дома. 12 апреля 1977       Агата и Фрея впервые попадают в лабораторию в качестве работников с точками давления или, как называет их Генри, — палачей. Агата снова не говорит ни слова, послушно следуя за матерью по стальным коридорам Саутпортской национальной лаборатории, а рядом всегда идёт сестра — Фрея. Теперь она молчит тоже.       За четыре года, что пролетели с момента первой шоковой терапии Фреи, они прошли изнурительные тренировки. Фрея обрела фирменную жестокость, а Агата стальную выдержку. Именно такими их будут знать. Именно такими их будут бояться.       Фрею учили издеваться и убивать. Агату — залезать в голову и работать так, чтобы было и больно, и аккуратно одновременно.       Они идут рядом, плечо к плечу, а доктора Аделаиду Сото переполняют противоречивые чувства. То ли она счастлива иметь дочерей на том же поприще, что и она, то ли волнительно это всё — понять порядком затруднительно.       Когда они настигают общую комнату проекта — Бреннер начинает говорить. Представляет их так, будто они сразу же решат все проблемы этих бедолаг, и раскроют скрытый потенциал, но Агата и сама свой потенциал не знает. Как она должна помочь этим детям, если сама всё ещё чувствует себя ребёнком?       Она молчит, но в тот день встречается взглядом с ней. С шатенкой под номером пять, что смотрит на неё так странно; так своенравно. Контроль, которому Агату учили годы к ряду при помощи боли, рассечённой спины, запрета разговаривать с Фреей и страха, рушится в тот момент, когда какая-то девчонка вздымает бровь при взгляде на Сото.       В глазах пятой бедолаги что-то искрится. Там пляшет пламя: такое свободное и дикое. Агата не находит в себе сил, чтобы отвернуться от взгляда, ведь в глазах шатенки видит сестру.       Контроль рушится, крошится на части. Агата поднимает бровь в смежной Ио манере, обмениваясь первой за столько лет эмоцией. Почему вдруг? Она даже имени этой девчонки не знает. Что в ней так притягивает?       Агата отворачивается и смотрит сначала вперёд, а потом секундно бросает взгляд на Фрею, а та выглядит устало. Только зашла в лабораторию, а уже всё надоело так, что скрипят зубы.       Странное время, странные обстоятельства и эмоции странные.       Пятую зовут Иоланта, и её способность пиропсионез, но она попадает под крыло Фреи, а не Агаты. И брюнетке искренне жаль. Она не понимает, почему, но ей жаль. Опять эмоция.       Ио рушит её выдержку, не сказав ни слова. Просто взгляда достаточно, чтобы подкосить колени Агаты.       Они разделяют первую беседу совсем нехотя, случайно. Ио идёт по коридору после сеанса с Фреей, а Агата идет на встречу с Литой. Они встречаются взглядами совсем на мгновение, и Сото видит разбитую переносицу. Почему-то на ум приходит слово «детёныш». Удивительно не к месту и удивительно неформально, что в голове Агаты сразу же конфликтует с манерой её речи, но ничего поделать с собой не может.       — Пластырь не желаешь? — тормозит её Агата, протягивая тонкую белую полоску в сторону уже успевшей отойти на расстояние Ио. — Тебе пригодился бы.       — В благородную играешь?       Ио первый раз огрызается в её сторону, прокусывая нежную плоть вежливости Сото. Агата удивлена, насколько своенравна девчонка и с каким пылом отвечает, ведь учесть то, какая участь её ждёт, — это заслуживает чести!       — Предлагаю пластырь. Ничего более и ничего менее этого.       — Иди к чёрту, Агата Сото.       Брюнетка вздымает брови, но снова опускает их. Опять! Она допустила эмоции опять! Ио слишком хорошо выбивает из-под ног землю.       Агата хмыкает и разворачивается, чтобы продолжить движение дальше, но перед этим просто кидает пластырь на пол. Она знает, что Ио не возьмёт его из её рук. Знает, потому что с первого дня отчего-то заслужила её ненависть и предвзятое отношение.       Хотя, справедливости ради заметить стоит, что отношение такое более, чем заслужено.       Они разделяют ещё несколько бесед в течение первого года, и даже несмотря на то, что ни одна не горит желанием кусаться — обе с охотой продолжают это делать.       А Фрея видит. Видит то, с какой охотой Агата разговаривает с Ио. Сестра молчала с ней, не изъявив желания и слова вымолвить в сторону Фреи, когда та просила поговорить. На каждую встречу в коридоре у спален их обитель Агата отвечала молчанием. Иногда говорила что-то формально-объяснительное, от чего у Фреи во рту собиралась горькая слюна, которую хотелось выплюнуть вместо того, чтобы глотать, но такие фразы были ещё хуже, чем молчание.       А теперь Агата заговорила. Заговорила с ней. С чудовищем. Никогда ещё Фрее не хотелось проливать так много крови. И она начала проливать кровь Ио с особым пристрастием.

***

17 апреля 1981       Когда в Саутпорте прогремел тот самый взрыв — над ухом Фреи прозвучал приказ.       — Убей Агату.       Глаз дёргается, когда такие слова звучат в голове. Наполняют черепушку, словно вязкая, алая кровь, что свернулась от поступившего внутрь яда.       — Останови бунт.       Бунт, говорите? Для этого придётся спуститься на четвёртый и увидеть дорогую сестрицу, что решила бежать под руку с чудовищем, чьи кости Фрея пощадила слишком трепетно. А зря.       — Убей любого непокорного.       Демон искуситель в лице матери — нет — в лице миссис Сото. Не было у Фреи матери. Был беловолосый доктор, что за всю жизнь преуспел лишь в роли изувера, а не в роли матери.       Убить непокорных?       Фрея так долго подчинялась воле белых халатов, что совсем забыла о ненависти к ним. Именно они забрали у неё жизнь и верный рассудок. Именно из-за них в голове теперь чужие голоса, а глаз так неистово дёргается под давлением эмоций.       — Бежим со мной, — шепчет Агата, взором мечась по лицу Фреи, когда та преграждает ей путь, как и велено доктором Адой.       Фрея встречается с ней взглядом: полным какого-то чуждого Агате презрения и мерзости. Она копила эту гниль в себе столько лет и продолжает это делать, гордясь накоплениям.       — Прощай, Сото.       Не будет дня с этого момента, когда Фрея назовёт себя по фамилии.

***

      А когда дома докторов «Бетельгейзе» начали гореть — Аделаида знала, что это Фрея. Ни на секунду не допустила мысли, что пятое по счёту Бреннера чудовище решило вдруг мстить, потому что это невозможно.       И не потому что Ио так невероятно хороша собой и под грудной клеткой хранит доброе сердце, нет. А по причине того, что её компанией является Агата.       Аделаида учила её сдержанности и мудрости, учила сохранять контроль и не поддаваться эмоциям, которые заберут у тебя самое дорогое в моменты особенно важные.       Агата не позволила бы так расточительно мстить, потому что Агата не стала бы мстить ни за что.       А потому Ада была готова к встрече с младшей дочерью. Вечером того дня она поужинала с мужем, обсудив насущные дела, а позднее ушла в кабинет и написала письмо Мартину Бреннеру в Хоукинс, сразу же кинув традиционный конверт в почтовый ящик.       Ночью она встретила Фрею на пороге своего дома и согласно той кивнула. Необходимый чертёж уже лежал на столе.       — Не хотела бы ты поужинать, Фрея? — спросила Ада, плетясь к стулу в кабинете, а дочь встала в дверном проёме и отрицательно помахала головой.       — Всякий ужин в одиночку лучше, чем формальные яства в твоей компании.       Ада впервые задумалась тогда, что привело к этой ситуации. Она всегда предполагала, что из-под контроля первой выйдет именно Фрея, потому как импульсивности и глупости девчонки можно только позавидовать, а расшатанный шоковой терапией рассудок протекал, как дырявое ведро в сезон проливных дождей.       Однако первой сдалась Агата. Что же пошло не так?       Кровью Ады забрызгало стену и окно её кабинета, а вторым по счёту умер отец, что читал книгу в спальне. Фрея не дрогнула. Мать гордилась бы тем, что жестокость не имеет пределов.

***

Хоукинс, 1986, Вудроу-авеню       Фрея продолжает стоять в дверном проёме, с лаской смотря на Агату, а потом зрачки сами по себе падают на журнальный стол и чертёж, который лежит на середине, будто самый главный приз. Фрея чуть щурится и осторожничает, но Агата перебивает мысли.       — Чаю?       Фрея растягивает уголок губ и отрицательно машет головой.       — Попью из твоей кружки.       Агата снова повторяет жест, приглашая присесть на диван напротив, и берёт кружку, делая глоток, отчего сразу же морщит нос.       — Твой детёныш больше не дышит, Агата, — говорит Фрея, двигаясь к мягкому дивану в гостиной обитель на Вудроу-авеню. — Ио больше нет, я убила. Ее нет, Агата, — она вторит, словно пытается убедить недоверчивую сестру в своих словах.       А Агата и не показывает недоверия. Верит.       — Полагаю, «Бетельгейзе» поредел ещё сильнее, — кивает брюнетка, протягивая руку к кружке, но вместо этого останавливается, когда Фрея молча кладёт на середину стола свой маленький карманный ножичек, лезвие которого испачкано в кровь.       То самое лезвие, которое когда-то разрезало губы Агаты. То самое лезвие, которое изуродовало плечо Нэнси.       — Смысл впечатался, Агата.       Несколькими мгновениями ранее, в доме Стива.       — Я жива, — бормочет Ио, слизывая с засохших губ остатки крови.       — Ненадолго, милая. Мало крови, — отвечает Фрея и на лицо Ио приходится очередной удар, заставляя её выплюнуть очередной сгусток алого сока. Фрея достаёт маленький карманный ножик, от которого у Нэнси вздрагивают поджилки, и показывает его Ио, улыбаясь краешком губ. — Помнишь наши сеансы, пятая? Помнишь все устья, что пришлось вырезать? Смысл должен впечататься.       Рука впивается в кожу бедра, отводя ногу Ио чуть в сторону для лучшего доступа к внутренней его части, и нож останавливается у кожи.       — Не надо, Фрея, — звучит за спиной Стив, когда его лицо с каждым движением девушки белеет на оттенок сильнее. — Не делай это с ней, я прошу.       — Это ради вас, мистер Харрингтон. Так она точно запомнит.       Нож протыкает покров и ведёт по букве, по линии. Ио сначала рычит от боли, пытаясь держать рот закрытым, но в итоге срывается на крик; на привычный ей вопль, который раньше от стены к стене разлетался. Теперь эти звуки ловит дом Стива. На внутренней стороне бедра появляется первая буква «S».       Ио хочется порвать цепи, и она способна разорвать металл, но это не тот случай; не тот метод; не то место. Остаётся только кричать и терпеть боль, к которой, как ей казалось, она уже привыкла. По ноге текут ручейки крови, а руки в плену цепи до предела сжаты.       Вторая буква «T» появляется на коже.       Стиву хочется отвести глаза от разрезанной плоти, а сжатые вместе зубы вот-вот раскрошатся. Проклятое лето проклятого Хоукинса.       Буква «E» и буква «V» добавляются к списку, а у Ио начинает мутнеть в глазах. Смысл впечатывается и вполне отчётливо. Пять букв на пятой — до чего знаково.       Завершающая «E» наконец отводит лезвие от кожи, а на внутренней стороне её бедра теперь красуется вырезанное «Steve»: кровоточащее, воспалённое и чуть синеватое.       Самый большой её шрам.       Агата берёт лезвие в руки, проводя пальцем по крови, и размазывает её на пальцах. Горячая пятая кровь. Сото кивает.       — Я верю, — Агата кладёт лезвие обратно на стол, вытирая пальцы о собственные брюки, и закидывает руку на спинку дивана. — Я не сомневалась.       — У тебя материнская проницательность, Агата, — улыбается Фрея, чуть наклоняя голову в сторону. — Ада тоже всегда наперёд всё знала. Будто чувствовала.       — Значит, и в ней было что-то материнское, — пожимает плечами брюнетка. — А мы с тобой думали иное.       — Что материнское в ней было? — с презрением кидает Фрея. — Лишь слово, да и то мы не использовали. «Миссис Сото» всю жизнь: для чужих и для своих. Убогая формальность не оставила шансов на сохранение отношений.       — Ты поэтому родителей убила?       Фрея хмыкает и отводит взгляд, покачивая головой. Ищет точку опоры для зрачков и слепое пристанище, но нет ничего желаннее для взора, чем лицо родной сестры.       — Родители поплатились за свою беспечность. Не говори, что тебе жалко мать, Агата. Она бесчувственная и лживая дрянь, что и сечённой монеты не стоит.       — А отец?       Фрея в ответ на немногословный вопрос щурится.       — Глупость тоже порок, Агата, и немалый. Отец поплатился за невнимательность и за то, что всё детство закрывал глаза на то, кого из нас растили. Он трус и место ему там же, где и матери, а потому мать заслужила гореть ярким пламенем за свою жестокость, — Фрея скривила губы в немой презрительной ухмылке и чуть повела головой, рассматривая треснувшую лампу и взорвавшуюся когда-то лампочку. — Да и не хотела я его убивать, но и в живых ему делать нечего.       — Мать гордилась бы твоей непоколебимостью, — согласилась Агата, делая глоток.       Фрея думала так же.       — Неужто ты хоть раз чувствовала скорбь? — спросила Фрея, посмотрев на сестру. — Неужто ты хоть раз допустила в свою голову сожаление о её смерти?       — Такого я не говорила.       — А, — протянула та, колупая огрубевшую кожу на подушечках пальцев. — На мою совесть давишь. Играешь роль ответственной старшей сестры.       — Не мне на неё давить. Тебе не пятнадцать лет. Воспитывать мне тебя ни к чему.       — Тогда зачем мы здесь, а, Агата? — Фрея наклонилась к ней через стол, обхватив деревянное полотно кофейного формата. — Почему вдруг спустя четырнадцать лет ты решила снова поговорить со мной?       — Задолжала, — ответила она, поставив кружку обратно, а Фрея проследила за движением руки и отпрянула обратно на диван, схватив кружку в свою руку.       — Едва ли ты расплатишься, — Фрея сделала глоток чая, скривив лицо от вкуса, и поставила обратно. — Мерзкая ромашка. Скажи, Агата, неужели тебе не хотелось убить эту дрянь?       Старшая Сото вздёрнула одну бровь и расслабила тело, сидя на диване.       — Ты про мать?       — Про мать.       — А какой толк в её смерти? — наклонила голову Сото. — Лично для меня нет смысла — есть она или нет. Марать руки об кого-то настолько несущественного не заслуживает моего внимания.       — А ты его так высоко ценишь, верно? Своё внимание. И как же за такое внимание расплачивается Ио?       Агата хотела было ответить, но не нашлось слов. Сомкнула губы, поджав их, и пожала худыми плечами, отчего ткань её чёрной рубашки чуть задрожала.       — У нас не было выбора, Фрея, ты это знаешь. Я не хотела этого.       — Зато теперь он есть, — в ответ на это Агата хмурится, не находя ни единого смысла в произнесённом наборе букв.       — Что он тебе пообещал?       Фрея закатывает глаза и встаёт с дивана, не сумев унять любопытство при виде четырёх разбитых ламп.       — Достаточно, чтобы дать моей ненависти цель.       — Убивать без разбора? — с усмешкой спрашивает Агата, демонстрируя ярый скептицизм и сомнение в детском мышлении.       — Ненависть была взращена не для этого.       — И ты продолжаешь кормить её.       — Я всех своих питомцев люблю, — шипит Фрея, перебивая торопливое перекидывание фразами. — Ио особенно. Представь только, Сото, — она разводит руками. — больше ни один город с лабораторией на задворках не изуродует людей. Не будет больше докторов, не будет санитаров, не будет работников с точками давления. Да вообще ничего не будет! Сотрём с лица земли это уродство.       — Это он тебе пообещал? — спокойно спрашивает Агата, покачивая головой с укором, о котором молчит. — Смерть в обмен на благородную цель и утешение душевного недомогания? Неужели после этого тебе станет легче?       — Мой рассудок наизнанку вывернут, не станет мне легче никогда, Агата, но отсутствие лабораторий не будет больше основанием для разрушений семей и родственных связей. У детей будут матери и сестры, с которыми можно посмотреть на звёздное небо, а не твари, от формальной речи которых меня порядком тошнит.       Агата замолчала, потому как найти больше слов не смогла. Фрея неправа, но есть в словах доля эгоистичной обиды, которую сама Агата вполне в состоянии понять. И она понимает.       — Выходит, Хоукинс страдает из-за того, что у нас с тобой родственные узы потерпели крах?       Фрея моргает несколько раз, водя пальцами по разбитой лампочке, тонкое стекло которого трещит под каждым нажатием её подушечки.       — Хоукинс страдает из-за того, что он проклят национальной лабораторией. А наши семейные узы — лишь несущественная капля бензина в этом огнище.       Фрея снова подходит к столу, поднимая с него верный чертёж, и кладёт его в карман брюк, предварительно свернув. Кидает последний взгляд на спокойную Агату и презрительно морщится от её сдержанности даже сейчас. Однако она отдала Фрее долг. Она расплатилась.       Она нарушила своё молчание спустя четырнадцать лет, и это принесло Фрее самое сильное утешение.       — Небо опять мигнуло недавно, ты знаешь?       Фрея в ответ на заданный вопрос взглянула на сестру, вспоминая единственную историю, что связывала их, как бывшую семью. Ночное небо Саутпорта, глухой лес и скрежет костра, а под этим огромным полотном стоят две девочки, чьи судьбы были давно решены за них самих.       Небо мигнуло, это верно. Кто-то продолжает делать фотографии, сидя на одинокой звезде в миллионах световых лет отсюда.       Но Фрея больше не верит в это.       — То был спутник, Агата.       Ответ сухой и холодный, без желания продолжать беседу. Долг выплачен. Беседа окончена. Сестринская связь сегодня ночью окончательно разорвалась.

***

      — Торжественно клянусь завтра вечером тебе всё рассказать, как вернёшься.       — Как понять, что можно вернуться?       — Ты разберёшься, — кидает Агата. — Всегда разбираешься. Мы завтра вечером поговорим, хорошо, Ио? — брюнетка протягивает к ней руку, двумя пальцами касаясь колена пятой, и чуть постукивает ими по коже. — У нас впереди много работы, а потому поезжай сегодня и отдыхай.       Ты разберёшься, когда вернуться, потому что я знаю, что ты верёшься. А я буду ждать тебя в месте своего последнего пристанища.       Ты всегда разбираешься.       И всегда знаешь, когда вернуться.       Дом Агаты и Ио пустеет на глазах, когда Фрея уходит, а в окна с тонким стеклом начинает попадать луна. Забавно вот что — стекло такое донельзя тонкое ведь, а свет пропускает невероятно лениво.       Будто не хочет падать на картину, что можно рассмотреть в гостиной их обитель.       И можно ли его в этом винить?       Свет — это тоже господин. Может, без пенсне и без часов в нагрудном кармане своего сюртука, но точно в особом убранстве. Он смотрит на неё с принятием и особой лаской, будто наконец принимает её в свои ладони.       Дитя ночного света, что чувствовала себя комфортно только с наступлением темноты, теперь растворяется в нём.       Входная дверь на Вудроу-авеню открывается где-то через час после беседы двух сестёр, и в дом входят несколько пар ног. Тихо, мирно, спокойно двигаются в сторону беззвучной гостиной, а скоро настигают её и молчат.       Ио стоит в дверном проёме, моргая заплаканными ранее глазами, и веки смазывают слизистую склеры. По бедру стекает кровь с вырезанного на коже «Steve», и вся одежда грязная, но она ведь почувствовала, что нужно вернуться.       Она смогла вернуться только сейчас, когда подняться на ноги, сбитые цепями, стало возможным. Ио смогла вернуться только сейчас, когда Генри снова запустил работу её сердца.       И теперь оно снова остановилось.       Пару шагов в сторону диванов — колени приземляются на палас. Почему слёзы не идут?       Потому что Ио кажется, что даже сейчас это всё лишь страшная сказка Талии, что развеется с приходом утра. Иоланта полагает, что Агата просчитала и этот ход. Великая Агата Сото, чьё слово всегда имело вес в лаборатории и за её пределами, должна была рассчитать ход верно. Не могла ведь она проиграть?       Тонкая рука касается костлявого, твёрдого плеча брюнетки и нежно потряхивает.       — Ты мне поклялась, — шепчет Ио, закусив внутреннюю сторону щеки. — ты мне обещала.       Я обещала, что ты не попадёшь на Саутпортское кладбище участников «Бетельгейзе», не выдержавших начальный отбор. Я обещала и я обещание сдержала, верно, детёныш?       Глаза Ио раскрываются настолько широко, что ей сложно не чувствовать сухость. Да ведь невозможно это. Так не бывает, верно? Агата — это константа. Единственное неизменное уравнение.        Обещай, Агата. Не прошу убивать и нарушать слово, сказанное ранее, но обещай не умереть. Дай слово. Дай мне материнское слово.       Она знала тогда уже, что идёт на проигрыш. Знала, что без смерти Ио не встретить Фрею. Без своей смерти не запустить дальнейший процесс. Только после этого Фрея продолжила бы работу. Спустилась бы вниз. Так ведь? Это ведь было частью плана, так?        Это то же самое, что и предыдущая твоя просьба, детёныш. Где же между ними разница?        Дай мне слово. Слово Сото всегда имело вес в лаборатории и на любых весах тянуло вниз, демонстрируя явный перевес, а потому дай мне его.       Да, слово Агаты — тяжёлое. Оно ценное. Оно всегда правдивое, но, стало быть, это самой Агате решать. Только она ценность устанавливала.        Я обещаю, Ио.       Что именно она тогда обещала? Ио и не переспросила.       — Ты мне поклялась, — повторяет Ио, сжимая руку на плече. — Да ты же мне поклялась. Сдержи своё слово, Сото.       Глаза расширяются ещё сильнее, а губы бесконтрольно дрожат. На брюки Агаты падает первая и единственная в своём роде искренняя слеза пятого номера. Ткань впитывает слезу ежесекундно; мгновенно.       Горло болит из-за непонятного давления. Хочется скулить. Ио кусает губы, прислоняя голову к груди Агаты, и держится из всех сил, чтобы не закричать. Нос, губы, нижние ресницы — всё мокрое. Живот то и дело вздымается, а в голове такой беспорядок. Смерть — это навсегда ведь, верно? Даже Талия не могла воскрешать.       Смерть — это госпожа. У неё нет пенсне и часов, потому что рано или поздно ты все равно попадаешь к ней на ромашковый чай, который Агата терпеть не могла.       Пятнистые руки держат холодную ладонь человека, которому она обязана возвращённой жизнью. Агата не согласилась бы с ней, потому что никогда не смотрела на это с такой стороны.       Помощь — это не транзакция.       Ткань её рубашки такая мягкая и складчатая, будто шёлковая. Агата не любила шёлк. Слезы Ио пачкают грудную клетку Сото, но остановиться так сложно. Выходит, так оно и случилось.       Сердце Агаты Сото остановилось тридцатого августа одна тысяча девятьсот восемьдесят шестого года в Хоукинсе, штат Индиана. Она была убита в предпоследний день проклятого лета в проклятом городе под марш проклятой сказки.       Значит, так и случилось.       Ио отпрянула от неё, взглянув на журнальный стол, и заметила на столе чёрную гелевую ручку. Потом посмотрела на нагрудный карман Агаты, который никогда не пустовал. Там всегда была ручка.       А если в карман нечего было положить, то рубашку Агата не надевала и вовсе. Закон доктора Йены Фойгт.       Она не просто так положила ручку на стол, достав из кармана. Если ручка на столе, то в кармане что-то другое.       Ио запустила руку в карман и нащупала что-то бумажное. Сразу же вытащила это наружу, осознав, что это тот самый свёрнутый лист бумаги, который брюнетка привезла из Мурсвилла от доктора Йены.       Она развернула его, желая наконец взглянуть на содержимое подсказки, но поняла, что это совсем не она.       Талия никогда не давала ответы на свои загадки, но для Агаты её правила работали иначе. Агате она дала ответ.       И теперь ответ знала и Ио.       Какое число стоит в пустой клетке матрицы?