Проект "Бетельгейзе"

      Кровавая расправа в доме на Вудроу-авеню заканчивается победой Фреи, а когда входная дверь обитель дам из Портланда отворяется, и в комнате появляется Джейн, замирая от увиденного, Фрея поворачивает к ней голову и улыбается.       — Привет, мышка.

***

      Итак, что теперь?       Ио стоит под ночным небом на придомовой площадке их временного пристанища на Вудроу-авеню. Оно стало для Агаты постоянным и последним.       А Ио ведь надеялась, что после всех событий и сеансов им удастся оставить знак «Welcome to Hawkins» позади. Как же так вышло?       Душевное недомогание на корню с чувством неисполненного долга, которое Агата носила в виде образного кольца на пальце, перевесило рациональный исход событий. Ио не узнает причину всего того, что произошло дома, пока она была прибита к стулу цепями, а Агата, стало быть, не поделилась бы даже в том случае, коль осталась бы жива.       Божественный культ личности останется вечной тайной.       Ио развернула бумажку, что нашла в нагрудном кармане рубашки Сото, и снова посмотрела на рисунок на ней. Агата не просто так выложила ручку на стол — она подсказала, куда нужно заглянуть, чтобы найти ответ.       Каждый человек, когда-либо связанный с великим проектом, на века судьбой соединён с другим таким. Первый закон «Бетельгейзе», выдуманный Иолантой.       Так какой ответ оставила Агате Талия? 29 августа 1983, Национальная лаборатория Хоукинса.       По коридору третьего уровня идёт молодой санитар в стандартной робе, что включает в себя педантично застёгнутую до верхних пуговиц рубашку и такие же брюки. В руках он несёт небольшой контейнер, размеров спичечного коробка и не более того, и смотрит только вперёд.       Он идёт без заминок, потому как делает это не в первый раз, и путь его ему хорошо известен. Вперёд по коридору, а затем направо и до упора. Там, на распутье двух поворотов, он входит в дверь по центру и спускается по лестнице на более нижний этаж, чтобы снова какое-то время идти вперёд, не оглядываясь.       По пути ему не встретится ни один человек или доктор, ни один санитар, потому что он подходит к той части лаборатории, к которой не всех допускают. По полу начинает сквозить холодом, а стены становятся всё промозглее.       Парень подходит к массивной двери из металла, вводит семизначный код на циферблате и замок нарочито щёлкает, демонстрируя то, что дверь отворилась с успехом.       Санитар открывает дверь, оказавшись на небольшой площадке, с которой спускается металлическая длинная лестница с покатыми ступеньками, которая идёт прямо вниз, в темноту. На четвёртый уровень.       Там внизу холодно и сыро, разит ржавым металлом и будто плесенью. Парень почти уверен, что плесени нигде, как таковой, нет, но почему-то на подкорке это место ассоциируется с трюмом.       Он идёт мимо ряда дверей, одну за другой проходит, а потом останавливается и кладёт ладонь на ручку, чуть нажимая. Клац — и дверь отворилась, а там белокурая девушка на койке, что покачивается, да считает себе под нос.       Парень за годы работы в лаборатории ещё не успел огрубеть, а кожа мягкая и на сердце не тяготеет ничего лишнего.       — Твои таблетки, — он ставит небольшой контейнер на тумбочку у койки девушки и делает шаг обратно к двери, складывая руки за спиной.       Он должен убедиться, что разноглазая девушка их обязательно выпьет. Это его обязанность — увидеть, как несколько пилюль пропадут за занавесом её зубов и упадут в желудок.       Лита поворачивает голову и смотрит на контейнер. Очередной такой, тысячный к ряду. Она открывает его и достаёт оттуда таблетки, без разбора глотая всё, что лежит в руке. Защёлкивает коробочку и укладывает острый подбородок на костлявые колени.       — Выпила, — звучит её тонкий голос, который всегда этому санитару снится после долгих рабочих будней.       Он кивает, забирая пустой контейнер с тумбочки и подходит к дверной раме, где делает ещё одну остановку. Рука ползёт к нагрудному карману, доставая свёрнутый лист бумаги и карандаш, сточенный практически до основания, чтобы уместиться в маленький кармашек.       Вещицы падают на стальной пол, будто он их случайно совсем роняет, что непременно привлекает внимание Литы. Она лениво ведёт взгляд на упавшие предметы, а санитар добавляет вкрадчиво:       — Доктор Талия просит содействия. Вечером новый приём таблеток.       Покидает её обитель, а босые ноги пускаются в променад до лежащих на полу предметов, когда знакомое родное имя режет слух.       Доктор Талия просит посодействовать. Вот оно что. Значит, кровавая бойня девяносто третьего уже близко, а на бумажке нужно нарисовать ответ. Лита его знает, разумеется, ведь с Литы и началось всё. Без разноглазой провидицы никто ничего не узнал бы, а случайное касание с Иолантой несколько лет тому назад открыло ей завесу Хоукинской истории.       Она поднимет лист пергамента и нарисует на нём то, что знает, а вечером, если судить по словам санитара, потому как на четвёртом подземном уровне нет особого понимания времени суток, она передаст лист обратно вместе с пустым контейнером и санитаром на третий уровень к кудлатому третьему номеру. Затем Талия свернёт пергамент, предварительно рассмотрев, и отдаст доктору Йене при первой возможности, а та запрячет бумажку поглубже и обязуется перед Талией передать бумагу Агате сразу же, как встретит.       Тогда им покажется это небылицей, но три года книга «Налево у Южного Креста» будет пылиться в Хоукинской библиотеке, а на уголке одной из страниц педантичным, женским почерком будет написан адрес при помощи чёрной гелевой ручки. Однажды его найдёт Джейн. Однажды его вырвет Агата. Однажды Сото появится на пороге дома Йены в Мурсвилле и обнимет старого друга. Однажды Агата пообещает Йене вернуться на чай, но так и не вернётся.       Красота костлявого проекта в сплочённости его суставов.       Теперь Ио стоит под звёздным небом и смотрит на лист бумаги, где нарисован план четвёртого уровня. Точный план этажа, который никогда не указывается правильно на эксплуатационной сетке.       На плане правильно указан вход, и каждый из ходов выведен до невероятной точности. Лита старалась и указала все повороты, а самое главное — указала точку, где через несколько лет будет работать Фрея под предводительством Генри.       Ответ на листе. Всё просто.       Краем глаза она ловит свет фар автомобиля, а мимо неё проходит крупный широкоплечий мужчина, чуть касаясь плеча. Она ловит его взгляд лишь на мгновение, пока он не уходит в их дом, а на предплечья скоро ложатся родные руки с привычной ей прохладой.       — Хоппер со всем разберётся, — говорит Стив тихо, совсем вкрадчиво, носом касаясь виска. — Мы, — начинает предложение, но понимает, что не знает, как его закончить. Предложение с началом из местоимения и без конца — луч, выходит. Не отрезок.       Ио кивает и складывает листок снова, убирая в карман шорт. У нее нет нагрудных карманов и никогда не было, а ещё она вполне переносит их опустелость, поэтому особого пристанища для плана четвёртого уровня у неё нет.       — Ио, мне жаль, — чеканит Харрингтон, сжимая руки на предплечьях. — Мне правда жаль. Мне, — резкий разворот её головы прерывает речь и заставляет остановиться.       — Не говори мне это. Тошнит.       Стив не может не согласиться.       Харрингтон до этого момента пребывал под ложным впечатлением, что это проклятое лето почему-то обернётся для них летом без жертв и смертей. То ли его вера в хорошее это впечатление вживила в голову, то ли Фрея своим поведением и действиями убедила, что в планах лишь напугать и покалечить, но никак не убить.       Сейчас Стиву казалось, что всё это не является действительностью. Ему очень хотелось, чтобы это всё оказалось лишь кошмаром — надоедливым грачом на ветке, что мучает его сознание. Вот бы проснуться утром, надеть свежую футболку и поехать на работу к Робин, а не чувствовать пустоту в треснутом сосуде его из-за смерти такой далёкой, но отчего-то близкой ему девушки.       К Агате очень легко привыкнуть. К ней очень легко прикипеть и приплавиться. И если она умирает вдруг, то та приплавленная часть умирает вместе с ней.       И ему не стыдно признаться — он привык и прикипел.       — Что дальше?       Голос Ио и внезапный вопрос вытаскивают из размышлений.       — Стандартный процесс, полагаю. Словом, всё, что происходит обычно, когда кто-то умирает.       А Ио не знает, что происходит обычно, когда кто-то умирает. Она много жизненных стандартных процессов упустила из виду.       Она на секунду задумывается, что не знает, как вообще похоронены родители, и похоронены ли вообще; где лежат Талия, Лита и Норвуд; что написано на их плитах. Она ничего не знает и до этого момента никогда не задавалась подобными вопросами.       Казалось бы — Ио всегда лицом к лицу со смертью стояла, а впервые в глаза ей посмотрела только сейчас; когда под руку с костлявой ушла Агата.       — Поехали домой.       Уши режет неприятный дуэт слов. Тело её дома сгребают в охапку сейчас и собираются провести через «стандартный процесс», что бы это ни значило.       Однако Ио повинуется его словам. Ей больше некому.

***

      Потом была болтовня. Гул, извинения, какой-то малоинтересный Ио скулёж, который она настойчиво пропускала мимо ушей. Слёзы, слова извинения, благодарности. Всякая глупость, что не имела никакого смысла для неё теперь.       Ио закипала.       Закипала так, как никогда раньше. Ей было страшно от того, что единственным оплотом бывшего спокойствия являлся теперь только Стив, а всё, что она когда-либо знала и любила — погибло и сгорело.       На пепелище её сердечности не осталось ничего живого.       На собрании с командой в доме Стива есть почти все, кроме одного человека. Джейн нет, потому как она первая нашла Агату. Она нашла Агату ещё тогда, когда в доме была Фрея.       И она её забрала с собой, как дань. Как трофейную крысу.       — Я знаю, о чём ты думаешь, поэтому даже не смей пробовать, — Стив прошёл мимо кресла, на котором она сидела, когда последний человек из команды покинул его дом, и накинул на плечо маленькое кухонное полотенце с пчелиной вышивкой.       Она развернулась, следуя за его фигурой взглядом, и нахмурилась, потому как и сама до конца не осознавала, о чём думает, а он, поглядите-ка, уже узнал и даже запретил ей это проворачивать.       — Я не понимаю, о чём ты.       — Отлично ты всё понимаешь. А потому и говорю — и думать забудь.       — У неё Джейн, понимаешь? Там, внизу, глубоко под землёй, — развернулась вполоборота к нему Ио, щуря обеспокоенный и возмущённый взгляд.       — Хей, — Стив вытягивает палец, указывая на неё, а лицо девушки сразу же расслабляется.       С недавнего времени он не переносит её нахмуренные в его сторону брови и всячески пресекает их использование.       Харрингтон строг, но быстро смягчается, потому что ещё не осевшие накипью на стенки его сосуда события першат в горле. Он знает, что ей тяжело.       Ио с удивительной стойкостью переносит смерть Агаты только потому, что считает, будто Агата не заслужила слёз жалости в свою сторону. Любые слёзы — это эгоистичное напоминание, что ты скучаешь по своим ощущениям рядом с человеком, а не по самому человеку. И Стив с этим абсолютно не согласен, потому что сам время от времени трёт переносицу, чтобы отказать подступившим слезам в проявлении.       Агата не любила плакать, и слёзы не уважала.       Однако иногда плакать всё же хочется.       — Не надо глупостей, довольно, — чеканит парень, поднимаясь на второй этаж.       Ио смиряет его пятки, шлёпающие по домашним тапочкам, сверлящим взглядом, и губы трясутся. Хочется разрыдаться, да так, чтобы было слышно и под землёй — изуверу.       Она сдерживается и срывается на второй этаж вслед за родной мужской фигурой.       — Ты меня остановить не сможешь.       Стив безысходно рычит, оглядываясь на несущуюся за ним девушку. Ей отчего-то всегда кажется, что он ей приказы отдаёт, будто она его солдат или питомец, в то время как она попросту не может распознать в его интонации простую человеческую просьбу.       — Смогу, если нужно будет. Смогу и остановлю, — разворачивается Стив, останавливаясь на последней ступеньке сверху. — Мы разберёмся со всем вместе, придумаем что-нибудь. Забудь, — он переступил ступеньку и прошел в спальню, снимая с себя футболку.       — Джейн слаба.       — Ты ничуть не сильнее.       Грубо. Грубо, но правдиво. Со своими принципами Ио куда слабее Одиннадцатой, что понимает каждый в команде.       Её пальцы касаются кармана шорт, где лежит бумага с рисунком Литы, и слегка барабанят по грубой джинсовой ткани. Потом зрачки в одно мгновение расширяются, когда она видит, как на пол падает крохотная капля солёной воды. Ио кажется, что она даже слышит, как эта капля приземляется на твёрдую поверхность.       — Стив?       Его пальцы перебирают лекало чистой футболки, а на щеке остался мокрый след, подсвеченный светом фонаря. Он стоит к ней спиной, и она не может видеть всю картину, но ей достаточно и капли на полу.       — Прости.       — Почему ты всегда хочешь куда-то сбежать от меня? — он говорит спокойно и тихо, голос не дрожит, а совсем наоборот — в нём слышно ту горячую мужественность, которая её так притягивает.       Со Стивом не страшно. Каким-то образом он защищает, не делая ничего особенного. В этом его главный секрет, который она так и не разгадала.       — Не было в планах.       — Куда подевалась та трусость, Ио? — она поднимает взгляд на его спину, спотыкаясь о сокращающиеся мышцы. — Сейчас она мне так необходима, но ты рвёшься геройствовать.       — В мои планы не входит геройствовать — лишь вытащить Джейн.       Он распрямляет спину, всё ещё перебирая футболку меж пальцами, где-то на подкорках удивляется мягкости хлопка и свежести, что исходит от стирального порошка, который помогла ему выбрать миссис Хендерсон. Такие нормальные мысли в Хоукинсе — табу. Ему всё чаще это кажется.       — Это одно и то же. Мы можем подумать вместе.       — Нет у нас времени думать.       Тело парня реагирует на её горячий нос лёгким вздрагиваем, а голова запрокидывается назад, касаясь её макушки.       — У тебя никогда нет времени думать, Ио, а потому ты и творишь глупости. Одну за одной. Я не отпущу тебя.       Кольцо из тонких рук обхватывает его торс, помогая расслабить тело, и Стив ещё раз вздыхает.       — Я не собираюсь умирать, но, — Ио прерывается, когда он крутится внутри её рук, и поворачивается лицом. — Агата вложила в Джейн много сил. Талия отдала за неё жизнь. Всё это ради неё одной. Я не умру. Я вернусь к тебе с ней.       Его руки скользят по щекам девушки, большими пальцами поглаживая уголки губ и крылья носа. У неё сухая кожа, кроме тех редких участков, которые можно ощутить подушечкой пальца. Глянцевые тонкие полоски, оставленные эмоциями.       Значит, она плакала тоже.       Агата не одобрила бы их поведения.       — Почему ты всегда отбираешь себя у меня? — спрашивает Стив, проводя по её губам своими. — Ты же понимаешь, что мне больно. Так зачем давишь?       С Ио больно. Её слова обжигают не хуже раскалённых булатной сталью пальцев, а ожоги явно хуже, чем те, что он уже имеет. Ей взбрендило спускаться вниз, на четвёртый уровень. Вот глупая девчонка.       Он целует, потому что она не отвечает на вопрос, а её тишина ещё фальшивее, чем слова. Молчание тягучее, плотное, как раскалённая магма, что разливается по земле. Говорят, спутник Юпитера в реальности — очень горячий. Стив не уверен в правдивости факта, потому как планетами и их романтическими спутниками не увлекается, но вот про его Ио вполне можно такое сказать.       С Ио больно, сложно и до ожога на нежной коже опасно, но он принял риск. Целует так сбивчиво, будто проклятое лето не облизывает их кости. Слюна смешивается в коктейле, а язык жадно скользит по её. Зубы в моменты бьются друг о друга, заставляя зажмуриться, но становится не так страшно.       На её внутреннем бедре вырезано его имя. Ножичком. На живую.       Он туда не так часто смотрит, разумеется, чтобы не напоминать себе о пережитом ужасе, но иногда глаза всё же убегают на тот участок кожи, и тогда ему становится дурно. А целовать хочется сильнее, чтобы она забыла тоже, как пытается и он.       Кажется, его пальцы впиваются в её череп, держа так крепко, как только возможно, но она права, и отпустить всё же ненадолго придётся.       Агата не такой жизни для неё хотела, и Стив может позволить себе сделать выбор за Ио, обезличив её желания сравнять счёты с Фреей, но за жизнь Джейн он отвечать не в праве, а потому выпускает из плена губ.       — Ты обещаешь?       Брови Ио ползут вверх вместе с ушами, и она ещё раз удивляется, несколько матовая у него грусть в глазах. Ей снова становится интересно, с чем же борется сам Стив.       Однако это вопрос не для сегодняшнего вечера.       — Я обещаю. Я вернусь к тебе вместе с Джейн.

***

      Ио идёт по склизкому Мирквуду к лаборатории и пытается понять, какой исход вечера она ожидает. Что она хочет сказать Фрее, когда увидит её вот так, в стенах учреждения, к которому она привыкла. Может, не конкретно к Хоукинской лаборатории, а к другой такой, в Саутпорте. Однако что-то подсказывает, что отличия в них весьма незначительные.       На ней её форма, в которой она когда-то занималась на сеансах с Фреей. Бордовые лайкровые шорты и топик, а на ногах — кроссовки и носки. Форма закрывает лишь малую часть тела, потому что Фрея любила, когда каждую полученную гематому было видно.       Волосы Ио завязаны сиреневой резинкой Талии, которую до этого момента она носила только на запястье. Это ещё одно правило Фреи на сеансах — завязывать волосы, чтобы было видно татуировку «005» на загривке шатенки. Фрее нравилось наблюдать за тем, какое по счёту животное преклоняет перед ней голову в почтении.       Ио спустилась, прошла по тому же ходу, что и в прошлый раз, и дошла до спуска на четвёртый уровень, оказавшись на той самой лестничной клетке с длинной покатой лестницей, ведущей куда-то вниз, в темноту.       Оттуда тянуло сыростью и плесенью — смердило так, что хотелось с трусостью поджать хвост и бежать отсюда, но не в это раз. Сегодня отчего-то хочется положить конец этой бесконечной блажи.       Ио спускается на четвёртый уровень, уверенно шагая по лестнице. Подошва кроссовок отстукивает по стальным перекладинам, и Ио ступает на пол, подсвечивая лист бумаги, на котором нарисован план уровня.       Она уверенно двигается вперёд, следуя за каждым поворотом, пока не настигает точку на нарисованной Литой сетке эксплуатации. Под ногами хлюпаёт разлитая жидкость, в нос бьёт стойкий запах производственных отходов и мазута, а просторное помещение хвастается наличием одного единственного человека.       Фрея поворачивается в её сторону, смотря за спину, и оценивает внешний вид, смерив Ио кивком.       — Ты, словно таракан, пятая. Тебя давишь ботинком, а ты всё равно умудряешься выжить.       — Где Джейн?       Фрея кривится, сначала не разбирая вопроса, а потом вспоминает.       — Ах, ты про мышку? Где-то в лесу.       Так её здесь нет.       Ио останавливается в проходе, когда внезапный страх окутывает горло. Она снова в стальном лабиринте, одета в свою прежнюю форму и её компания состоит лишь из одной Фреи. Только в этот раз смерть станет последней, а Талия не достанет её с того света, и Агата не даст пластырь, чтобы наклеить на переносицу.       — По полу разлито горючее, Ио, поэтому без фокусов. Одна искра из твоего рукава и всё взлетит на воздух, — предупреждает Фрея, разворачиваясь к Ио спиной, и смотрит на застеклённую стену.       Ио приподнимает ногу, замечая вязкость жидкости под стопой, и морщится, снова бросая взгляд на Фрею. Теперь понятен источник смрада.       — Не осознала, что не убила меня? Как же так вышло, что ты упустила это из виду?       — Понадеялась.       Ио хмурится, не понимая односложного ответа, и делает несколько робких шагов вглубь помещения.       — Понадеялась на что?       Фрея не боится оставлять Ио за своей спиной, потому что знает, что та не нападёт. Она наблюдает за правильно поставленной установкой, за творением своих инженерных рук, и чувство гордости само собой расползается по груди, но есть и другое что-то внутри.       — Понадеялась, что не убила, — Фрея развернулась к ней, краешком губ улыбнувшись. — Не такую смерть я тебе обещала, помнишь?       Я уверена, что ты сгинешь в этой стальной комнате, истекая человеческой кровью, но по своей природе останешься лишь чудовищем, неспособным ни к любви, ни к сочувствию, ни к дружбе.       — Я обещала тебе смерть в лаборатории, Ио. Обещала сгинуть твоему чудовищному телу именно здесь, средь стали. Так и случится.       — Всё так же без чести.       — Честью мы с тобой едины, Ио, — улыбается Фрея, разводя тонкие руки с грубыми, намозоленными пальцами, в стороны, и совершает поклон.       Фальшивый донельзя.       — За что ты сражаешься, Ио, скажи мне? — Фрея взяла в руки стальной шест, взмахнув им в руке, и свист этой холодной уплотнённой стали отзвенел в ушах. — Мне никогда не была понятна твоя истинная цель. Ради чего ты жертвуешь? — она пустилась в променад по комнате, словно стрелка на часах, и в этой необходимости прогуливаться во время разговора Ио тут же видела Агату. — Я понимаю, что бесполезной жизнью не жалко раскидываться, но всё же меня берёт дикое любопытство. Почему ты сейчас стоишь здесь? Ведь ты могла похоронить Сото и наконец ретироваться из проклятого городка, оставить мальчишку в покое, не очернять его жизнь своей, но ты осталась, и поджилки даже не затряслись спуститься сюда для встречи со мной. Во что ты веришь?       Ио делала обратный шаг в ответ на каждое движение Фреи. Стоит один раз остановиться, и вот Фрея уже будет намного ближе, а к такому событию пятая не готова.       — А во что веришь ты?       — Я? — вопросительно прижала к груди руку Фрея. — В справедливость восторжевствовавшую и уплату долга.       — И что после этой справедливости? Генри тебе не поведал, что будет дальше, потому что он и сам не знает, — возражает Ио, с осторожностью следя за движениями своего оппонента. — Ты перебила всю свою семью.       — Ах, в этом мы с тобой похожи, разве нет? — шест ударяется о пол, разбрызгивая мелкие капли смердящей жидкости. — Ты убийца тоже. Ты мое паскудное отражение, на которое противно смотреть.       — Отражение можно победить, — чеканит Ио, продолжая делать шаги против часовой стрелки, а кроссовки впитывают производственное топливо, что словно масло. — Если разбить зеркало.       Фрея улыбается снова. Улыбается своим оскалом безбожной гиены, готовой разорвать на куски лишь для того, чтобы позабавиться. Даже не для утоления такого назойливого голода — потехи лишь ради.       — Тогда появится много мелких осколков, пятая. Не хуже ли такая перспектива. Из двух зол нужно выбирать…       — Наименее тщетное, — заканчивает предложение Ио, на что Фрея с гордостью кивает. — Я знаю.       — Не такой уж ты и неудачный подопечный.       — Генри не знает, что будет дальше, — кидает Ио, будто пытается отговорить от чего-то, заставить одуматься. — Он не знал тогда, в лаборатории, и сейчас не знает. Стереть с лица земли города с лабораториями не выход, будут ведь и другие.       — Ио, — Фрея кривит лицо, точно мать, когда видит выгвоздавшегося в грязной луже ребёнка. — Прекращай.       Голова от запаха топлива кружится, слизистая внутри раздражена парами, а глотать становится всё больнее. Иоланта хочет сплюнуть этот ядовитый вкус нефти, её тошнит и воротит. И всё же — перед ней Фрея. Ещё один оплот чего-то, что она знала в прошлом.       — Он не знает, что с этим делать дальше, Генри не знает, Фрея. За годы изоляции наедине с нарисованными чудовищами в зеркальном мире он совсем ослеп, и цели его поменялись. Фрея, — Ио делает шаг вперёд, но стальной шест на вытянутой руке упирается в грудь и заставляет её издать болезненный стон.       — Прекращай, — тихо шепчет Фрея, щуря сметливые глаза. — Бреннер отнял наши жизни, Ио. Мою, Агаты, Талии, твою, даже Литы, хоть и сдохла бы она в любом из вариантов. Генри — продукт того же Бреннера, лабораторный продукт, — шест опускается, пропадая с кожи шатенки, а по её грудной клетке стекают несколько капель вязкой жидкости, что разлита по полу. — Так пусть оно всё сгорит под его гнётом.       Фрея указывает на второй шест у стены и ведёт бровью вверх, словно приказывая Ио взять его.        — Мне пришлась по душе эта вечная погоня между нами, но мне кажется, что мы с тобой достигли своего финиша, пятая, — свист стали от соприкосновения с воздухом, и грубая палка режет смесь азота, кислорода и углекислого газа. — Всё, что я могу предложить тебе сейчас — это смерть.       Последний сеанс пятого по счёту чудовища и главного работника с такой точкой давления, как боль — Фреи Сото. История вернулась на ту же точку, с которой начиналась — они вдвоём.       — Тогда я должна предложить то же самое, — Ио берёт другой шест в руки и измученно выдыхает.       У неё есть выбор.       В сложившейся ситуации есть несколько решений и каждое, будь уверен, со своим исходом, а если есть наличие выбора, то и место трусости отыщется, но она в этот раз не бежит.       В этот раз сеанс с Фреей не приносит ей того безграничного страха, который она ощущала раньше. Фрея — не грач на ветке, а лишь позорная гиена, которая побоялась схлестнуться с родной сестрой.       И Фрея это тоже понимает.       Первый удар по рёбрам Ио отражает. Ноги с трудом передвигаются из-за жидкого препятствия на полу, слизистые свербят, а голова кружится от ядовитых паров, но первая атака не оставляет гематому.       — Я тебя всему научила, Ио, — Фрея взмахивает шестом в воздухе, проскальзывая им по полу, а на конце предмета маслится нефть. — Я учила тебя отбиваться, хотя и не должна была, — второй удар приходится по спине шатенки, пронося дрожь по коже, а ощущение, будто локтем ударился о дверной косяк. — Ты жива благодаря тому, что я учила тебя отбиваться. Я делала это, хотя не должна была.       Шесты бьются друг о друга, издавая характерный звон, что слышно в каждом углу просторного помещения геометрической формы, и дыхание Фреи переполняется смежной хрипотцой.       — Ты издевалась.       — Я учила, — удар по грудной клетке отбрасывает Ио на несколько шагов от нее. — Из-за твоих паршивых принципов не обжигать я учила тебя защищаться. Я положила в твои руки шест. Я научила отбиваться. Билли не свернул тебе шею, потому что я учила тебя, — шест Ио приходится на колено Фреи, заставляя упасть и разбрызгать лужу бензина.       Они обе поднимаются почти ежесекундно, словно два отражения.       — Билли не свернул мне шею, потому что испарился.       — Он испарился, потому что я приказала! — очередной удар в плечо, хруст кости, а Ио падает на пол, вытирая руку об одежду.       Шатенка хрипит, переходя на болезненный рык, потому что тело дрожит и вибрирует от спазмов и поражённых сталью нервных окончаний. Кажется, что на склерах появилась ядовитая плёнка из-за нефтяных отдушин, и с каждым разом дышать всё тяжелее.       — Я учила тебя, потому что твои паршивые принципы могли навредить той, кто таскался вместе с тобой все эти годы.       — Ты убила её, — хрипит Ио с бесстрашным презрением в голосе, поднимаясь на ноги.       Вот оно — то самое чувство внутри Фреи помимо гордости. Какое-то скребущее и манящее, как, скажем, резаные устья на обоях от когтей или царапина.       — Агата мне была должна. Она отдала долг передо мной.       — Тогда тебе больше никто не должен, — стальной шест Ио летит в сторону, утопая в бензине, а Фрея смотрит на это действие и слышит лишь скрежет установки.       Да, Фрея победила. Она убила всех инженеров «Бетельгейзе», собрала чертежи, поквиталась с матерью, построила установку в месте, где ее никто никогда не найдёт и не выключит, а она спокойно откроет портал. Портал не закроют, потому что потеряются в лабиринтах четвёртого уровня, или будут разорваны гончими, но что в итоге имеет сама Фрея?       О чём она думала, сидя в пустой квартире, когда даже и не представляла о том, что такое Хоукинс? Что было до того, как Генри явился к ней впервые, представ в своём настоящем образе?       Облезлая кожа, суставы и мышцы нараспашку.       А до того была месть. Сырой, необдуманный план мести. План сбора подати. Желание вернуть то, что ей должны.       Она собрала этот долг с каждого, кто ей был обязан. Даже Агата отдала ей то, что Фрея так давно мечтала забрать, но что теперь остаётся для птицы Сирин главной целью?       Она смотрит на Ио и понимает, что та ей ничего не должна. Ио должник Генри, ему с неё и собирать эту подать, но глаз снова дёргается. Глаз сбоит с момента шоковой терапии в подвале родительского дома, а Фрея не в себе. У нее пошатнулся рассудок и порядком давно.       — Я не могу тебя отпустить, Ио.       Шест Фреи летит в сторону, присоединяясь к другому такому, а сама она сипло выдыхает, скользя воздухом по повреждённой слизистой.       Я уверена, что ты сгинешь в этой стальной комнате, истекая человеческой кровью, но по своей природе останешься лишь чудовищем, неспособным ни к любви, ни к сочувствию, ни к дружбе.       — Я узнала, что такое дружба, — говорит Ио, вытягивая руку к Фрее. — Я узнала, что такое любовь, — на ладони появляется огненная бабочка с целым крылом, а Фрея смотрит на огненное чудо, взлетевшее с ладони, и чуть округляет глаза. Ио впервые за все годы безуспешных сеансов в Саутпорте создала что-то при помощи своих способностей, и это принесло Фрее утешение. — И я тебе сочувствую.       — Ты не ответила, за что ты сражаешься, пятая. Почему ты это делаешь?       — Потому что так Лита предсказала.

***

      Стив выкуривает третью за вечер сигарету, стоя у машины, и ждёт возвращения Джейн и Ио. Ждёт так яростно, как никогда не ждал никого.       Кажется, так он не ждал даже отца с работы в глубоком детстве, когда надеялся, что очередное его возвращение домой станет теплым. Стив привык ждать. И любить привык.       Любовь его всегда выходила ему боком.       Пальцы дрожащими движениями расчехляют бумажную упаковку с сигаретами, вытягивая четвёртую по счёту. Удар по лёгким будет сокрушительным, невероятным, а за въевшийся в кожу и одежду запах ядовитого дыма он получит от Робин оплеуху.       Шорох подсушенной травы привлекает внимание, и он фокусирует взгляд на темноте лесной чащи, отпрянув от корпуса автомобиля, но видит только Джейн. Тут же бросается к девочке, обхватывая плечи, а у неё от знакомого лица, которое внезапно встречает её, начинают катиться слёзы.       — Ты не ранена? Всё целое?       — Целое, — поджимает губы девочка, сглатывая ком слюны, и смотрит вперёд, за спину Стива.       — Где Ио?       — М? — она моргает несколько раз, не понимая вопроса. — Ио? Я не…я не видела Ио.       Когда он отпускает руки с плеч — Хоукинс наполняется громким грохотом.       Национальная лаборатория Хоукинса, находящаяся на задворках города, загорается ярким, горячим пятном пламени, взрываясь и высвобождая в небо плотный столб едкого смога.       Земля и пыль, вздымающаяся под ударной волной, летит в глаза, а звук взрыва разбудит мирно спящий под покровом ночи город.       Лаборатория подорвалась, сгорела в объятиях дикого пламени, а в склерах Стива отражалось то, в невозможности чего его так искренне уверили.       Был момент этим летом, когда команда Стива состояла из четырёх человек. Такой момент определенно был, и ему от этого факта было хорошо. Приятно, спокойно и гордо на душе от того, что его команда разжилась двумя новыми участниками, которые из всего разнообразия выбрали именно его и Робин.       Мужские руки хватают Джейн за плечи, предотвращая попытку броситься в сторону лаборатории, и прижимают к себе, а сам он, словно приплавился к земле. Дышит часто, обрывисто. За два дня — потерять всё, что дало ему лето.       Оно даёт и отнимает. А Стив до сих пор помнит, когда в его команде было четыре человека и одна не прибитая лодка в лице Дастина, а не два.       Ночь тридцать первого августа горит в огне, и это полностью её вина.       Любовь его всегда выходила ему боком, так ведь?       И в этот раз вышла.