Реабилитация

В который раз Сергей подходит к автомату рядом с лифтом и покупает себе несколько упаковок сухариков и шоколадных батончиков. Дьявольски хочется есть, но покидать комплекс майор отказывается. Две банки сгущёнки, которые были при себе, он слопал уже в первый час. Где-то на этаже есть столовая, но путь до неё, описанный сотрудником, когда Нечаев поинтересовался, где тут можно поесть, казался путанным и неблизким: Сергей побоялся заблудиться и пропустить что-то важное. Поэтому он позволил себе только короткие перебежки до автомата и обратно, и то суть их заключалась по большому счёту в возможности пройтись хоть немного, чтобы не сидеть постоянно подле тяготящей одним своим предназначением реанимационной. Долгое и, иногда благодаря неутешному разуму, будь он проклят, казавшееся тщетным ожидание, неуклонно давило на психику, и П3 хотелось оказаться где угодно, лишь бы не перед дверьми, за которыми сейчас решалась судьба академика. «Он не выкарабкается, ранения слишком серьёзные», твердил разум, не внимая мольбам его хозяина просто за-мол-чать. «Вытащили ли его врачи из критической стадии? Если нет, сколько ещё часов остаётся у полимера внутри? Сколько вообще часов прошло?» Он не мог ответить даже на простейший последний вопрос. По ощущениям, возможно, часа четыре. Может, больше, может, меньше. Он совсем потерялся во времени. И вот Нечаев здесь, уже завсегдатай у автомата в попытках как-то отвлечься, держит купленные закуски подмышками и задумчиво кусает шоколадный батончик, потихоньку пережёвывает его уставившись вдаль длинного, казавшегося бесконечным, светлого широкого коридора, простирающегося вдоль всего громадного здания. «Почти как белый тоннель, который якобы видят перед смертью. Возможно его сейчас видит Сеченов», опять подкидывает масла в огонь его разум. Майор трясёт головой, не скупясь на выражения мысленно и вслух материт своё сознание, после чего, словно в знак протеста и одновременно попытке его заткнуть, неистово заглатывает оставшуюся половину батончика. Он слышал как-то о заедании стресса. Уж никогда бы не подумал, что будет сам этим заниматься. Вместе с лакомством под зубы попадается бумажная обёртка, которую он с пренебрежением сплёвывает куда-то в сторону. Ранее вытиравший мокрые следы, а теперь неподалёку моющий стены Вовчик косится на него. Приняв взгляд за антипатию, Нечаев с вызовом вскидывает голову и втирает носком обёртку в пол, что, правда, смотрится менее устрашающе, чем он мог бы себе представить, учитывая все зажатые между торсом и руками сладости. Но несмотря на это робот всё равно осекается и возвращается к своим делам. Да, они теперь мирные. А драка сейчас ох как не помешала бы. Хоть какой-нибудь выброс адреналина. Со вздохом закрыв глаза он пытается себя успокоить. Врачи сказали, что они справятся. Значит, они справятся. Краем уха П3 слышит приближающееся цоканье каблуков. Приоткрыв глаза, Нечаев встречается взглядом с подошедшей на расстояние вытянутой руки Терешковой. Видимо ближе подходить она не осмелилась, как-то прочитав его настрой. Нечаев хмурится, немного удивлённый видеть здесь роботов этой модели - их редко используют в научном поприще. Возможно, какому-нибудь лаборанту надоело созерцать одних Вовчиков, и он завёл себе её. - Товарищ майор, с вами всё в порядке? Вы уже несколько часов не покидаете этот этаж. Это как-то связано с академиком Сеченовым? – в её голосе сквозят нотки… тревожности? Если роботы вообще на такое способны, конечно. Слухи ходят быстро. Пока он отсиживался рядом с операционной, к нему подходило много людей - которых он знать не знал, но которые явно знали Дмитрия Сергеевича, - чтобы справиться о состоянии учёного. Нечаев в ответ на их вопросы мог только пожимать плечами и мотать головой. Подробности получения травм и природу самих ранений он не стал никому раскрывать. Это дело самого академика. - Да… просто… - он почти проговаривается, но вовремя остановливает себя. Хочется сказать, что он места себе не находит, что ещё чуть-чуть, и он доведёт себя до нервного срыва… но не будет же он изливать душу роботу? Вообще кому-либо. Кроме Сеченова. - Просто жрать охота, а знаю только этот автомат, вот и кручусь здесь, – выдаёт он. – Ладно, мне пора. В этот раз он здесь действительно немного задержался. П3 поспешно запихивает закуски в карманы, по-солдатски разворачивается и уходит. Опять к операционной. Он уже возненавидел это слово. Но по пути, даже подгоняемый волнением, он не может удержаться от ещё одной остановки, уже тоже ставшей почти традиционной. Нечаев заходит в мужской туалет, на удивление очень опрятный по меркам СССР, как подумал он, когда в первый раз сюда зашёл. Хотя чему удивляться в таком-то месте. Нечаев закрывается в кабинке, подпускает руку к карману, и оттуда на ладони по частичкам формируется бутылка водки. С собой их было штуки три. Сергей взвешивает её в руке и безучастно смотрит на плескающуюся прозрачную жидкость, которой осталась только четверть. Для крепости духа, как П3 оправдывал себе это, он уже уговорил почти две бутылки. И сейчас, наверное, добьёт остатки второй. Он быстрым движением, доведённым до автоматизма, откручивает пробку и подносит горлышко к губам, сильно запрокидывая голову. Кадык жадно, с удовольствием заходится от глубоких глотков, ни капли не проливается мимо. Нечаев с довольным, громким кряхтением отрывается от пустой бутылки и прячет нос в сгибе локтя, второй рукой навскидку кидает пустую ёмкость куда-то по направлению мусорного ведра рядом с унитазом. Через несколько секунд он всё-таки решается заесть, чтобы алкоголем от него разило хоть сколько-то меньше, и достаёт из кармана сухари. Не рассчитав силу, разрывает упаковку так, что из неё на пол сыпется часть сухарей, берёт горсть из пакетика и едва пережёвывая заглатывает. Также со второй, и с третьей горстью. В рекордное время доев пачку, он засыпает остатки в рот, сминает обёртку и так же отправляет её в мусорное ведро. Слегка изумлённо хмыкает от того, что и бутылка, и пакетик всё-таки долетели до цели даже в его состоянии. Нечаев с минуту стоит не двигаясь, прислушиваясь к приятной, убаюкивающей нервы лёгкости в голове, подчиняя себе пошатывание, охватившее тело. Уверенный, что не выдаст себя, он выходит из кабинки по направлению к раковинам, особо не заостряя внимание на своём отражении в зеркале. Он уже догадывался, что там увидит: красные глаза, усталое выражение лица. Выжатый вид. Чтобы немного освежиться, П3 включает холодную воду и обдаёт ею несколько раз лицо, прополаскивает рот, потом небрежно хлопает по крану, перекрывая воду. По пути к выходу он трясёт мокрыми руками, разбрызгивая капли по полу и зеркалам. Он старается не вывалиться из двери туалета и держать себя в руках, но проходящий мимо сотрудник брезгливо осматривает его с головы до пят и ускоряет шаг. Возможно, он всё-таки пьян. Возможно, от него уже разит перегаром. П3 пил в уборной только чтобы его не словили за этим делом и не выгнали из комплекса, но видимо своим состоянием он сам разоблачил себя. Что ж, ладно, пусть попробуют. Если его попытается кто-то выгнать, он точно попытается выбить этому кому-то зубы. Всё-таки немного шатаясь, он дежурно добредает заученным путём до опостылевшей скамейки. Ему уже кажется, что ходи он во сне, он при любых обстоятельствах преодолеет это расстояние и всегда придёт в нужное место. Главное, чтобы Дмитрий был там. Он в который раз за сегодня плюхается на это сидение. Снова сверлить взглядом дверь в операционную, над которой по-прежнему горит запрещающий сигнал. Снова ждать. Снова сдавливающая сердце атмосфера безысходности. Снова ощущение смерти за спиной. Сергей в измученном жесте сгибается и ставит локти на колени, пряча лицо в ладонях. Время и мысли опять слипаются в тягучую, беспросветную, удушающую субстанцию, в которой он постепенно тонет. Сколько он так сидит, он не знает. Из полутранса его выдирает приближение знакомого цоканья каблуков. Почему-то оно останавливается рядом. Нечаев озадаченно приподнимает голову и замирает - уже едва открывающиеся от усталости глаза встречаются прямиком с блюдом. А точнее с четырьмя бутербродами на нём, да такими добротными, что у Сергея начинает агрессивно урчать живот и рот переполняться слюной: на больших кусках заварного хлеба лежит салат, сыр, печёная курица, бекон, свежие огурчики и помидорки, половинки яиц, красный лук, и всё сверху присыпано укропом и приправой. Глаза находят силы распахнуться почти до размера блюда, а потом поднимаются и встречаются теперь уже со спасительницей. - Вы сказали, что голодны, - доброжелательно, со всегда присущей ноткой помпезности, заявляет Терешкова. – Я принесла вам несколько бутербродов из столовой. Угощайтесь! – торжественно завершает она. И правда, кроме как торжеством хотя бы для желудка Нечаев это не может назвать - в нынешней-то ситуации даже такому обрадуешься. Добрейшей души робот. Губы Сергея расплываются в улыбке, и он с аппетитом протягивает к тарелке руки, принимая её от Терешковой. — Вот спасибо! Майор не в состоянии больше ничего сказать, ему просто не хватает на это терпения. Организм требует съесть бутерброды прямо здесь и сейчас. Все. П3 ухватывает один и с восторгом вгрызается в него, за раз откусывая почти половину. Довольный, он уже вдумчиво, медленно пережёвывает его, наслаждаясь палитрой вкусов. - Рада вам помочь, - звонко заявляет она, радушно разводя руками. - Приятного аппетита, товарищ майор, - опираясь на правую ногу, а левую отводя немного в сторону, она кокетливо сгибает руку в излюбленном жесте, а дождавшись кивка П3 плавно разворачивается и уходит восвояси. Нечаев приступает ко второму бутерброду, всё с таким же наслаждением уплетая его. Он с удовольствием их растягивает, как только может, но недостаточно для самого себя, и проходит минут пять, прежде чем он добирается до последнего. Сергей только и успевает его откусить, когда видит открывающуюся дверь операционной. Он забывает, как жевать. Из помещения выходят несколько врачей, за ними Рафик с капельницей. Между ними, на каталке, оснащённой аппаратом искусственного дыхания, виднеется бессознательный Сеченов. Нижняя часть его лица почти полностью закрыта маской, подающей в лёгкие кислород. «Значит, по какой-то причине он не может дышать самостоятельно», паникует П3. Он, всё ещё с набитым ртом, не глядя ставит блюдо на сидение, подрывается на ноги и в несколько шагов преодолевает расстояние, разделяющее его от академика. Его разум истошно заходится вопросами: «Как всё прошло? Он оклемается?», но от волнения Сергей даже не может сглотнуть. Его продвижение за каталкой блокирует Левая, а затем подходит и врач-быстряк. Выражение лица его не предвещает благих вестей. Он немного морщится от запаха перегара, но тактично одёргивает себя, видимо с пониманием отнесясь к состоянию агента. Поэтому, не придавая больше значения виду майора, без преамбулы принимается излагать результаты. П3 алчно впитывает в себя информацию в надежде услышать хоть что-то утешительное. - Благодаря полимеру пуля не нанесла серьёзных повреждений, она была извлечена, раны зашиты, при должном уходе даже шрама не останется. Касательно позвоночника, даже несмотря на полимер позвонок сильно пострадал, необходимо было извлекать осколки, а его самого пришлось заменить на имплант. В связи с этим нижняя часть его тела будет какое-то время парализована, пока организм к нему привыкает. Будут необходимы процедуры и пройдут месяцы, прежде чем вернётся полная чувствительность, но есть предположение, что она вернётся гораздо раньше, так как полимер поможет тканям прижиться к чужеродному объекту. В свою очередь могу уверить, что он точно встанет на ноги, просто нужно терпение и тренировки… Когда и если он очнётся, - мир П3 снова идёт по швам. «Блядь», на повторе вертится в голове Нечаева. Он никогда не задумывался, сколько в одном слове может быть смысла. Оно прекрасно описывает и ситуацию, и состояние его самого. То есть, это были хорошие новости. С мольбой глядя на врача Сергей делает несколько шагов назад, рукой нащупывает скамейку, и садится на неё. Медик размеренно кивает и продолжает. - Дмитрий Сергеевич впал в травматическую кому третьей степени. Майор отводит взгляд. Как после этого он может смотреть кому-то в глаза? - … мы не можем прогнозировать, когда он очнётся… Слова начали отдаляться. Нечаев уставился в одну точку перед собой, полностью превратившись в слух и искренне пытаясь уловить их суть. - … мы пытались восстановить работу мозга, центральной нервной системы… Но шум в ушах становился всё сильнее, заглушая их. - … проделанной нами работы было недостаточно, будем продолжать попытки… Мозг отказывался воспринимать медика. - … пока останется подключённым к системе искусственного жизнеобеспечения. Херня какая-то. Он вообще на русском говорит? Долго он будет зубы заговаривать? Несёт какую-то чушь. Что я вообще тут делаю? Что происходит? Левая увесисто хлопает его пару раз по спине, напоминая, что нужно дышать, необходимо сглотнуть. Это помогает ему укрепиться в реальности. Но вместе с собой реальность приносит смысл сказанного. Кома. Неизвестно, очнётся ли. От осознания всё съеденное просится наружу. В панике П3 подрывается к мусорному ведру, в которое до этого кидал фантики. Туда его и тошнит всеми бутербродами. Врач тактично отворачивается. «Что теперь делать?» в ступоре оперевшись рукой на стену, со слегка приоткрытым ртом, из угла которого стекает по бороде желчь, дёргано вбирая воздух, он безуспешно пытается переварить этот вопрос. Меж его рук зыбким песком ускользает всё, что он знал и лелеял. Снова. Его собранный по клочкам самим Сеченовым разум словно разбивается на миллиарды осколков, и, возможно, он уже никогда не соединится воедино. Каждый из них впивается в сердце, в каждом из них – по моменту с Дмитрием Сергеевичем. Дмитрий будит его утром, чтобы он не опоздал на какое-то важное для самого П3 событие. Дмитрий жалеет его и отпускает домой пораньше с больной головой. Дмитрий взволнованно просит его беречь себя перед особо сложным заданием. Дмитрий с улыбкой встречает его после задания и хвалит за хорошо выполненную работу. Дмитрий с энтузиазмом делится подробностями очередного открытия с пусть и не особо понимающим суть, но всё равно охотно развесившим уши Сергеем. Дмитрий с налётом важности представляет его своим коллегам по цеху, будто он кто-то особенный. Дмитрий, почти всегда имеющий при себе шоколад, чтобы угостить Нечаева. Дмитрий, радушно впускающий Сергея к себе в квартиру, когда тот приходит от банальной скуки. Дмитрий, включающий ему на груше мультфильмы, когда ему нечем занять себя в кабинете. Дмитрий, ласково называющий его «сынок» практически каждый раз, когда его видит, без какой-либо на то причины, просто потому что хочет, потому что так чувствует. Дмитрий-Дмитрий-Дмитрий. Отсутствующий взгляд П3 хватается за фантик на полу, которым он видимо промазал мимо мусорки. Нечаев откопал эту конфету в кармане. Кажется, его недавно угостил ею академик. Все мысли ведут к нему. - Куда его увезли? – хрипит Нечаев, выпрямляясь и вытирая локтём рот и бороду, уже совсем не заботясь о внешнем виде и впечатлении, которое он произведёт на окружающих. Врач поворачивается и укоризненно смотрит на то, как майор в открытую достаёт последнюю бутылку, откупоривает её и опрокидывает, чтобы запить отвратительный привкус во рту. Больше нечем. - Вы бы не особо налегали на спиртное, товарищ майор, особенно в таком месте - всё-таки терпеливо высказывает своё недовольство он. Нервов ему не занимать, иначе бы он не был врачом. Нечаев, кажется, прислушается к нему и опускает бутылку, из которой исчезла четверть. Глаза встречаются с не особо осознанным взглядом Сергея, и со вздохом хирург понимает, что сейчас бесполезно объяснять этому человеку, куда надо идти, поэтому он ограничивается кратким ответом. - Левая вас отведёт. Нечаев раздражённо выдыхает и пренебрежительно махает рукой, отпуская мужчину. Нет у него больше вопросов. Не желает он больше ничего слышать. Тот, не принимая на свой счёт поведение Нечаева, возвращается в операционную. Сергей, убирая бутылку, провожает его свирепым взглядом. Старик даже не представился ни разу, будто майор обязан его знать. А может быть и знал, просто не помнил. Но теперь не важно, как его зовут, да и кто он вообще: не вытянул, не справился с поставленной задачей, значит, не достоин уважения. П3 переполняет злость: на Захарова за предательство, на Близняшек за то, что не уберегли Сеченова, на покойного Петрова за то, что устроил заваруху, которая привела в итоге его сюда, к порогу реанимационного отделения, в первую очередь на себя самого, но необоснованная злость к медикам, которые, Нечаев в глубине души понимал, наверняка сделали всё возможное - но всё равно недостаточное, твердил разум - стала последней каплей. Стискиваются зубы, сжимаются кулаки. Нужна хоть какая-то разрядка. На глаза попадается всё та же злосчастная скамейка - он с разъярённым рыком бьёт её ногой, разламывая пополам. - Майор, держите себя в руках, - строго одёргивает его Левая. - Да пошла ты! Вы чё, не могли пораньше восстановиться? – набрасывается на неё П3. - Почему вы позволили Захарову добраться до него? Почему не остановили меня? Нахуя Дмитрий Сергеевич держит при себе таких слабаков?! – с его губ срывается череда бесполезных, но заживо съедающих сознание обвинений. - Почему вы позволили Харитону Захарову повлиять на себя и не проверили достоверность его слов? – бесцветным голосом отвечает робот. - Блядь, да знаю я! – майор хватается обеими руками за волосы и зажмуривается. «Думаешь, я сам не задавался этим вопросом?». Он стоит так несколько секунд, пытаясь привести дыхание в норму. Когда П3 снова находит голос, в тоне не остаётся ни капли враждебности. Только обречённость. Себя самого он может третировать уже молча, про себя. – Я знаю, что сам во всём виноват, – поднимает он на неё с повинной взгляд, руки безвольно падают вдоль тела. Левая склоняет голову чуть на бок. Как-будто она что-то обдумывает. Словно она увидела что-то интересное, только ей одной заметное. Нечаев вопросительно задирает бровь. В ответ Левая сочувственно произносит: - Ещё не всё потеряно. Есть надежда, что академик очнётся. Брови майора ползут к переносице. Это в её программу заложены утешительные слова? Или это были эмоции Екатерины? - В тебе всё-таки сидит сознание моей жены? – решается спросить он. - Ничего существенного не осталось, лишь слабые отголоски. Сейчас для вас куда важнее состояние Дмитрия Сергеевича. Пойдёмте, я отведу вас к нему. Сергей не стал с ней спорить. Близняшка грациозно разворачивается и ну пуантах отправляется только ей одной известным путём. Подобно потерянному щенку, Нечаев плетётся за ней. «К хозяину», подкидывает нелестную мысль сознание. Услышь его рассуждения Петров, снова бы потерял голову, на сей раз со смеху. Сквозь алкогольную пелену майор добросовестно пытается запомнить путь до палаты академика, и вроде у него это даже получается. У заветной двери телохранительница подносит к считывающему механизму ладонь, и створки автоматически раскрываются в разные стороны. Видимо на двери стоит контроль доступа. Интересно, добавлен ли он? Сергей рукой преграждает Левой путь внутрь на случай, если у него всё-таки нет допуска, и дожидается закрытия двери. Затем подносит руку к сканеру. Створки распахиваются перед ним. Всё-таки его добавили - никто, кроме самих участников, ещё не знает, что он наделал. Майор нарочито смело первым ступает в светлую палату и на пару секунд забывает причины напускной бравады, охая от удивления. Размером она как две большие комнаты в его солидной служебной трёхкомнатной квартире на Челомее, оформление выполнено в приятных глазу и успокаивающих бежевых тонах, вся мебель из светлого, наверняка дорогого дерева, сидения с белыми узорами, напоминающими изогнутые капли – будь он проклят, если знает, как он называется - поверх кремового велюра – ну хоть что-то он знает. Вдоль одной стены стоит высокий трёхстворчатый буфет с книгами и диван. «Возможно раскладной», подмечает для себя Сергей. Перед диваном – овальный кофейный столик со стеклянной столешницей и узорчатыми, изогнутыми ножками. В дальнем конце дверь, скорее всего в отдельную уборную. Вдоль другой стены – комод с ручками-ракушками, что забавляет Нечаева, а также бюро с изящным креслом, напоминающим те, которые он видел на викторианских открытках. Дальняя стена – сплошное панорамное окно с затенённым стеклом, из которого открывается прекрасный вид на площадь с монументом. Майор ошарашенно хлопает глазами. Вот тебе и элитный сервис. Он будто переместился из больницы в зажиточную квартиру любителя антиквариата. Зато уютно, и жить можно, да и когда он ещё в таком быту побывает. Противный писк системы жизнеобеспечения непрошено напоминает ему, где он всё-таки находится и что он здесь делает. Глаза, поначалу специально избегающие центра комнаты, автоматом притягиваются к этому бездушному, отрезвляющему клочку, жестоко выбивающемуся из обстановки. Перпендикулярно окну в самой его середине стоит койка, окружённая несколькими аппаратами. Кровать застелена стандартного белого цвета бельём, она железная, громоздкая, со стойками для подтягивания по бокам, напичканная механизмами регулировки, и сейчас немного приподнятое изголовье являет взору Сергея голову академика, поддерживаемую фиксатором на шее, бледное лицо под кислородной маской, и по-прежнему закрытые глаза. Как бы Сергею снова хотелось увидеть теплоту этих карих глаз. Он понял, как они ему дороги, только когда их почти потерял. Главное, чаще напоминать себе, что слово «почти» не значит «совсем». Оно означает, что ещё не всё потеряно. Что есть шанс на выход из комы. Остаётся только ждать. Левая проходит мимо майора и занимает место у изголовья с одноименной стороны кровати. Нечаев в конце концов двигается с места, походит к креслу, одной рукой берёт его за спинку и переносит ближе к кровати, ставя его справа от Дмитрия так, чтобы был виден и сам академик, и дверь. Затем он буквально валится на него. Рука снова тянется к карману, доставая водку. Сергей откручивает крышку и подносит было бутылку к губам, но опускает её на бедро, когда с шипением открывается дверь, и внутрь входит Правая. Она переступает порог, давая створкам закрыться из соображений безопасности, не заходя глубоко в палату останавливается, поворачивает голову к Нечаеву и рапортует. «Я что ли теперь у них главный при формальном отсутствии Дмитрия Сергеевича и перманентном Штока?» делает вывод майор. - Отряд «Аргентум» прибыл на место происшествия. Захаров нейтрализован и взят под стражу. - Как нейтрализован? – супит брови Нечаев. - Введён в принудительную гибернацию. П3 одобрительно свистит. Вот же ирония. Почти та же участь, на которую Захаров обрёк Дмитрия Сергеевича. Хоть одна хорошая новость подвалила. Он кивает Близняшке в знак благодарности за информацию, после чего та следует к кровати и становится с правой стороны от Сеченова, симметрично своей копии. Синхронно, со стороны немного жутковато, они поворачивают головы к академику и застывают так, словно с замиранием сердца следят за любыми признаками улучшения состояния. «Волнуются?» Майор в очередной раз задаётся вопросом: это всего лишь заложенный в их программу неуклонный мониторинг состояния их подопечного? Или это именно Екатерина беспокоится за своего начальника? Интересно, какие отношения раньше были между Катей и Дмитрием? Пока ему не от кого получить внятные ответы на эти вопросы – единственный человек, сколь-нибудь в этом разбирающийся, сейчас в коме. Одна только мысль о состоянии учёного заставляет Нечаева сжать руку на склянке, но услышав треск он поспешно её разжимает. Ему ещё это пить. Одно было ясно. Они обе будут ждать пробуждения Дмитрия Сергеевича, почти не покидая эту палату. Как, П3 уверен, будет делать он сам. А до тех пор продолжат не жалея сил оберегать академика. Как и П3. Кстати, о оберегании. - Это чё, значит, уже весь комплекс знает, где искать Дмитрия? – спрашивает он с толикой раздражения и всё-таки прикладывается губами к горлышку, делает глубокий глоток и не морщится, когда жгучая жидкость обдаёт горло. - Ни в коем случае. Я знала, где его найти, потому что вижу всё, что видит мой аналог, и наоборот. Нечаев поражённо вскидывает брови. - Полезно, – бормочет он немного заторможенно то ли от опьянения, то ли вымотанный событиями, то ли от совокупности того и другого. В любом случае, П3 было сейчас не особо интересно его личное состояние. На данный момент у него уже есть психолог – алкоголь. Нечаев снова прикладывается к бутылке, делая более глубокий глоток, загоняя в себя всё больше одурманивающего напитка. Не дают буянить, так хоть выпьет. А если пить с горя, так напиваться. ___________________________________________________ Нечаев не понимает, где он. Вокруг него непроницаемая чёрная бездна. «Ебучие пироги, где я?», хочет он спросить у неё, но не способен произнести ни слова, ни звука, даже просто открыть рот. Странно. Он пытается двинуть рукой, чтобы нащупать лицо, убедиться, всё ли с ним в порядке, но пошевелить ни рукой, ни хотя бы пальцами не получается. Он абсолютно лишён возможности двигаться. Что самое дикое, он не может понять, есть ли у него тело. Но по крайней мере осталось сознание. Поэтому он превращает себя в слух и зрение. Кажется, он слышит крики откуда-то извне. Где-то вдалеке появляются всполохи, похожие на танец пламени. В этом скудном свете Нечаев различает невнятную фигуру. Расстояние до неё кажется до боли знакомым. Понимание накрывает его с головой. Именно такое расстояние лежит от двери до окна кабинета Сеченова, рядом с которым Нечаев частенько заставал его, когда входил через дубовую дверь. Он столько раз уже любовался этим видом, что везде его узнает, даже в практически непроглядной тьме. «Да», Сергея осеняет, «я и правда частенько любовался Дмитрием Сергеевичем на фоне окна. Что-то было в том, как солнечный свет почти нежно обрамлял его фигуру». На мимолётное мгновение окно озаряется ослепляющим солнечным светом, светило как раньше нежно обрамляет силуэт, задумчиво стоящий у стекла, но слишком быстро гаснет, гонимый непроглядной тьмой, ревностно господствующей здесь. Нечаев лишь успевает уловить, как очертания, почему-то в свете показавшиеся несуразными и угловатыми, встрепенаются, пригретые лучами. - Сынок, это ты? Разносится исполненный надеждой голос по кабинету. Сергей всей своей сущностью оживляется. «Это я!» хочет он крикнуть, чтобы его точно услышали на другом конце, чтобы Дмитрий Сергеевич понял, что Сергей его не бросил. Но он забывает, что говорить не может. Подобно урагану в помещение врываются нещадные помехи, отдающиеся невыносимым писком по всему его существу. Нечаев ощущает, как они постепенно стирают его из этого пространства. «Нет, я ещё не всё узнал!?» Шум безразличен к его желаниям. ________________________________________ Нечаев подскакивает в кресле в голос хватая воздух. Допитая бутылка падает с колен и катится под койкой, куда-то в сторону Левой. Явно неисправный динамик у двери снова заходится помехами, и из него доносится гнусавый голос Рафика. - Товарищ майор, только авторизованный персонал может находиться здесь в это время. - Пошёл на хуй! Я здесь остаюсь! – орёт он так, чтобы слышно было по ту сторону двери. Несколько секунд там царит тишина. Затем раздаются шаги Рафика, удаляющиеся в неизвестном направлении, которые кажутся гораздо тяжелее, чем обычно. - Обиделся, что ли, - Сергей прыснул с этой мысли и расслабленно откинулся на спинку кресла, широко расставив ноги. – Поделом ему. Разбудил меня, не дал понять, что к чему… - размышления о сне отгоняют всё веселье. - Что это, мать твою за ногу, вообще такое было? Он жмурится, прогоняя в голове всё, что видел, что слышал, что ощущал. Не могло это быть обычным сном, пережитое казалось слишком реальным. Он слышал крики… крики казались слегка приглушёнными, как сквозь водяную гущу… совсем как крики солдат, подобно гностическим морским фигурам застывшим в осколках снарядов и пламени взрывов. Его грело солнце… оно ощущалось так правдоподобно, тянулось к нему так ласково, не хотело отпускать… как солнце, гревшее пляжи разорённой Болгарии его галлюцинаций. Нечаев ошарашенно распахивает глаза. Он что, был в Лимбо? Сергей оглядывается по сторонам: палата в целости и сохранности, Близняшки, которые наверняка попытались бы его остановить, войди он в боевой режим, не сдвинулись ни на миллиметр. Он что, был не в своём Лимбо? - Левая, Правая! – его тон не терпит отлагательств. Телохранительницы, всё это время не сводившие взора с академика, поворачивают головы к П3. - Полимер Дмитрия Сергеевича… он может… соединяться с людьми на расстоянии? Без Мысли? - Товарищ Сеченов способен давать указания нам и товарищу Штокхаузену мысленно, без применения прибора. Нечаев воодушевлённо хлопает по подлокотникам и вскакивает на ноги, принимаясь наворачивать круги по палате. - Может, он пытался со мной связаться? – держась за подбородок он ходит взад-вперёд, Близняшки подобно болванчикам увлечённо не сводят с него взгляды. – Он полимеризован. Разум его… по идее не здесь. Разум полимеризованных подопытных уходил в Лимбо. То есть, возможно, он на самом деле в Лимбо? А если я могу самостоятельно туда уходить… - он резко останавливается, рука у лица слегка обмякает. Близняшки всем телом напрягаются. - Если я могу входить в Лимбо, может, я могу попасть к нему, и вытащить его оттуда? Бонус. Вовчик, ранее вытиравший лужи и мывший стены, по пути обратно в кладовую останавливается у мусорного ведра и поломанной скамейки. Нечитаемым взором он вперяется сперва в пострадавший предмет мебели, затем в содержимое мусорки. Рука его сжимается на черенке швабры до вмятин на пластиковой поверхности. В ярости его усы начинают абсолютно незаметно невооружённому взгляду вибрировать. Робот в металлических сердцах ломает швабру об колено, зло кидает обломки на пол, хватает ведро и отправляется его чистить. По раскиданным упаковкам от шоколада он догадывается, что виновником снова был Нечаев. Это война.