Король и дьявол: игра на выживание

Машина двигалась медленно, покачиваясь на ухабистой дороге. Время тянулось, превращая каждую минуту в вечность. Би крепко держала руль, её внимание было сосредоточено, но она не могла не замечать Эндрю. Он сидел на переднем сиденье, без обуви, с поджатыми под себя ногами, укрывшись старым пледом. В машине было душно, но женщина не спешила открывать окна, чтобы не тревожить лишний раз. Эндрю выглядел измученным. Он раз за разом пытался устроиться поудобнее, каждым движением вызывая у себя дискомфорт. Время от времени его лицо искажалось от боли, и Би чувствовала, как её сердце сжимается в тисках от жалости. Миньярд был весь погружен в свои мысли, и это молчание только усиливало её тревогу. На горизонте начали появляться очертания Истхейвена, психиатрической больницы. Высокое здание, обнесённое забором, выглядело мрачно на фоне серого неба. Би заметила, как Эндрю напрягся, увидев его. Она выбрала не реагировать на это и продолжила говорить, пытаясь увлечь его чем-то другим. — Доктор Пруст — замечательный специалист, — произнесла она, стараясь, придать голосу уверенности, окутать ей самого парня. Внушить чувство безопасности. — Он действительно знает своё дело. Эта больница одна из лучших. Персонал очень заботливый и внимательный. Всё будет хорошо, Эндрю. Тебе обязательно помогут. В словах Би, каждый слог звучал искренне, но Эндрю казалось, что они отскакивают от него, не достигая. Он смотрел на приближающееся здание с полной отрешенностью. В глазах читалось что-то недоброе, как будто он предчувствовал грядущее. Внутри разрастался холодный страх, и ничего вокруг не могло его успокоить. Машина замедлила ход у ворот больницы, и Би, выключив двигатель, глубоко выдохнула, пытаясь обрести спокойствие перед выходом. Она обошла машину и открыла дверь для Эндрю, вновь вздохнув, глядя на него с надеждой, но он по-прежнему сидел неподвижно, как статуя, устремив взгляд в пустоту. Би ощущала, что впереди будет нелегкий путь, но верила, что врачи смогут вернуть его к жизни, помочь ему. — Эндрю, прошу, ты же понимаешь, это необходимость, — Миньярд бросил на неё взгляд и недовольно цокнул. Он медленно выбрался из машины, по-прежнему завернутый в плед, и, не спеша, направился к входу вместе с ней. Территория вокруг больницы была тщательно ухожена, чистота царила везде. Всё вокруг излучало тишину и покой, но эта идиллия не могла развеять тревогу, которая невидимо висела в воздухе. Когда они подошли к входу, Би заметила массивные стены больницы, окрашенные в светло-серый цвет. Они поднимались высоко, создавая ощущение замкнутости. Окна, расположенные далеко от земли, были защищены решётками, придавая зданию ещё более угрюмый вид. Внутри больницы царил свет и порядок. Тепло помещения приятно коснулось кожи, и Би почувствовала некоторое облегчение. Они направились к стойке регистрации, где их встретила молодая девушка с тёплой улыбкой. Она посмотрела на Эндрю и попыталась завести разговор. — Здравствуйте! Как вы себя чувствуете? — спросила девушка, обращаясь к Эндрю. Он однако, никак не отреагировал, продолжая смотреть в одну точку. Би взяла инициативу в свои руки, прекрасно осознавая, в какой ситуации находился блондин. — Мы приехали на приём к доктору Прусту. Вас должны были предупредить о нашем прибытии, — сказала она. Девушка кивнула и быстро ввела данные в компьютер. Пальцы бегали по клавишам, создавая знакомый звук, от которого блондин нахмурился. — Да, доктор Пруст уже в курсе. Вам нужно заполнить эти документы, — она протянула Би стопку бумаг и ручку. Женщина, приняв бумаги, погрузилась в их заполнение, иногда украдкой взглядывая на Эндрю. Он стоял неподвижно рядом, словно затмённый своими мыслями, не замечая ничего вокруг. Девушка за стойкой продолжала улыбаться, стараясь хоть как-то развеять его равнодушие, но он оставался холоден, как камень. Пока Би занималась формами, её мысли пытались найти порядок в этом хаосе. Она знала, что перед ними длинный и трудный путь, но всё же верила: помощь доктора Пруста и внимательный персонал больницы смогут вернуть Эндрю к жизни, вернуть его к свету, от которого он так отдалился. Время тянулось, прежде чем к ним подошёл сам доктор. Мужчина, едва за сорок, с каштановыми волосами, аккуратно уложенными, и в белом халате, с улыбкой на добром и уверенном лице. Он казался человеком, который знает, что делает, уверенным в себе и своих силах. Но Би не могла не заметить, что несмотря на приветливое лицо доктора, Эндрю не изменил своего равнодушного взгляда. Он стоял, не двигаясь, как будто вовсе не ощущая его присутствия, и не проявлял интереса ко всему, что происходило вокруг. Доктор Пруст подошёл к Би, и они отступили в сторону, чтобы обсудить детали. Его голос был уверенным, но полным внимания и сочувствия. Его манеры были простыми, ничем не выделяющимися, как у любого другого человека. Но, несмотря на эту непринуждённость, Эндрю следил за ними с выражением скрытого недовольства, как будто доктор был лишним звеном в их отношениях, неуместным в этот напряжённый момент. Миньярд чувствовал, что всё вокруг ему не нравится. Место, люди, сам факт того, что он здесь — всё это вызывало у него внутреннее сопротивление. Доктор Пруст, хотя и проявлял дружелюбие, для Эндрю был просто ещё одним препятствием на его пути, которое он не желал преодолевать. В какой-то момент парень напрягся, когда обе фигуры двинулись в его сторону и подошли ближе. Бетси заговорила первая мягким тоном, не желая травмировать ещё больше. Она старалась разъяснить всю ситуацию. — Эндрю, это доктор Пруст. Он будет заниматься твоим лечением и поможет снять тебя с твоего препарата. Он тебе все объяснит подробнее, — Би немного отступила на пол шага назад, что не укрылось от Миньярда и примерно в этот момент его пробила сильная дрожь, которую он старался игнорировать все это время. Он больше не принимал свои таблетки. Последствия уже давали о себе знать. Пруст это видел и понимал, что к лечению надо приступать практически незамедлительно. — Эндрю, ты останешься здесь на пару недель. Одежду тебе выдадут и определят в палату, но тебе нужно отдать на ресепшене все свои вещи, которые ты привез. Эти вещи мы тоже потом отнесем в твой личный шкафчик. При уезде мы все вернём. А сейчас тебе предстоит проследовать за мной. Попрощайся с мисс Бетси Добсон, — пустой и хмурый взгляд Эндрю упал на женщину, которая сложила руки на груди, явно сдерживая свои человеческие чувства и оставляя профессионализм. Она понимала, что Эндрю это нужно. Парень ничего не стал говорить. Ему пришлось медленно стянуть плед с плеч и протянуть Би. Та приняла его, принимаясь складывать на автомате, а от чувства дрожи и дискомфорта Эндрю схватился за свои предплечья, ища защиты, которой здесь явно не будет без знакомых людей и даже повязок. — Я вернусь за тобой через две недели, Эндрю. Ровно через две недели, будешь дома к началу сезона, — Добсон поправила свои очки за дужку слева и явно ждала ответа, но услышала звенящую тишину. Женщина слабо улыбнулась, шаркающей походкой достигая регистрационной стойки. Рюкзак с немногочисленными вещами переместила в чужие руки. Заставляя Добсон сдержать подкатывающие слезы тревоги. Она смотрела как фигура голкипера удаляется дальше по коридору, не в силах смириться, со всем произошедшим. Ладони инстинктивно сжались в кулаки, как бы говоря самой себе быть сильной. Миньярда увели в новую одиночную палату, где уже ожидали свежие вещи. Эндрю, молча подчиняясь, переоделся, оставив свою старую одежду на краю кровати. Вскоре его вновь забрали, направив прямо к капельницам, а его вещи, вместе с телефоном, забрали без лишних слов. Бетси больше не было, и не будет. В этой стерильной пустоте больничных стен он остался один, без единого утешения, ощущая, как одиночество медленно поглощает его. Время текло подобно ручью, медленно пробираясь вперёд. Возможно здесь оно шло по другому, или так складывалось впечатление в его искаженном восприятии. Сам Эндрю был в тишине, вокруг белые стены, места для пациентов. Помимо его самого тут ещё были двое. Девушка и парень, оба находились на достаточном расстоянии от него. Миньярда уложили на одну из кушеток, ноги накрыли полосатым махровым пледом, а в руку поместили катетер. Это означало только одно, капельниц у него будет много. Поэтому с самого начала решили не заморачиваться и не обкалывать иглами ему вены. Медсестра не обратила ни малейшего внимания на шрамы, покрывающие его руки. Она лишь сообщила, что капельница будет длиться около трёх часов, указала на кнопку вызова и попросила обращаться, если возникнут какие-либо проблемы. Не забыла напомнить, что персонал будет подходить каждые тридцать минут для проверки и замены раствора. После этого Эндрю остался фактически один. Он не был заперт, если говорить прямо, но и не был свободен. Самыми мучительными стали его собственные мысли. Не было ничего, на что можно было бы отвлечься. Стоило лишь прикрыть глаза, как перед ним всплыли картины недавних и прошлых событий. Внешне ничего не изменилось: та же тошнота от ломки, тишина и безжизненное выражение лица. Лёгкое подрагивание тела. Но вот внутри… Все смешалось в один сплошной клубок: детство, приёмные семьи, Дрейк и его издевательства. Этот ублюдок, его ухмылка, которая появлялась каждый раз, как только он появлялся на горизонте. Эндрю тогда даже не успел среагировать — Дрейк действовал быстро, чётко, зная, что внизу находятся не только Хэммики, но и гости. Это было почти смешно, как искусно он всё скрывал. Он всегда действовал молниеносно, тихо, незаметно. При воспоминании челюсть Эндрю сжалась ещё крепче. Миньярд резко открыл глаза, встретившись взглядом с женщиной, которая подошла. Она выглядела измотанной, уставшей, даже не пытаясь заговорить с ним — просто сменила раствор и ушла. Это вызвало ещё большее напряжение. С этого момента и до конца капельницы Эндрю так и не смог закрыть глаза.

***

Кабинет доктора Грегори Пруста встретил, как и всегда, приятным ароматом лаванды. Этот запах наполнял комнату нежной, едва уловимой сладостью, которая мгновенно расслабляла, словно обволакивала невидимой сетью покоя. Лаванда была любимым ароматом его жены, и она специально покупала для него такие благовония, чтобы напомнить ему о доме, о тех редких, но драгоценных моментах, которые они проводили вместе небольшой, но крепкой семьёй. Доктор Пруст медленно прошёл вдоль деревянного стола к креслу обитому гладкой кожей, погружаясь в свои мысли. Его взгляд ненадолго задержался на фотографии в старинной рамке, сделанной из тёмного ореха. Время слегка потёрло края, но воспоминания, запечатленные на снимке, оставались живыми. Теплая улыбка невольно легла на его губы, когда он увидел там знакомые лица — жизнерадостные глаза его жены и озорную улыбку сына. Они смотрели на него с фотографии так, словно были рядом даже в этот момент. Работа забирала большую часть времени и сил, и в последние месяцы он редко бывал дома. Занятость росла вместе с чувством внутренней усталости, но именно такие маленькие напоминания — запах лаванды, фотография — придавали ему сил и наполняли жизнь смыслом, позволяя на мгновение забыть о бесконечных делах и вернуться мыслями к тому, что действительно важно. Доктор Пруст медленно опустился кресло, оно скрипнуло под его весом, но привычный звук был успокаивающим напоминанием о долгих часах, проведённых здесь, в размышлениях и работе. Кресло обнимало его, как уютный кокон, и на несколько секунд он закрыл глаза погружаясь в знакомое чувство уединённого покоя. Но даже здесь среди спокойствия его разум был полон мыслей. Кабинет был просторным, но не слишком большим, как-будто специально создан для того, чтобы не отвлекать от главного. На одной из стен висели тяжёлые полки с книгами, старинными изданиями по психиатрии и психоанализу. Некоторые из них были помяты от частого использования, другие почти нетронуты, с золотыми буквами на переплётах. На противоположной стене находился массивный шкаф с бумагами, аккуратно разложенными досье пациентов, каждая папка была собрана им лично. В углу кабинета стояло небольшое кресло для пациентов, обтянутое мягкой светло-серой тканью, и маленький столик рядом с ним, где обычно лежал блокнот и ручка для записей. Через окно проходил тусклый свет, освещающий пространство. Грегори задумчиво смотрел в окно, вспоминая утро: длинные коридоры, наполненные приглушёнными голосами пациентов, спешащих санитаров и запах антисептика, который он больше не замечал. Психиатрическая больница была его вторым домом, местом, где реальность казалась хрупкой, но в то же время он находил здесь глубочайшее понимание человеческой природы. Временами, особенно когда он оставался один, он чувствовал, что и сам начинает теряться в чужих историях и диагнозах, и это беспокоило его. Мысли возвращались к семье, к жене и сыну. В последнее время их лица всё чаще казались отдалёнными, как фотографии, которые постепенно выцветают со временем. Он знал, что они ждут его, но больница была его обязанностью. Работа несмотря на всю свою тяжесть, была чем-то вроде спасения, способом избежать сложных вопросов, на которые он не всегда находил ответы. Раздумья прервал внезапный звонок телефона. Резкий звук нарушил тишину кабинета, заставив Пруста слегка вздрогнуть. Он посмотрел на старый телефон, лежащий на столе, и медленно протянул руку, сняв трубку. — Пруст, слушаю, — тихо проговорил он. — Здравствуйте, доктор Пруст. Вас беспокоит Морияма. Вам знакома эта фамилия? — слышится молодой голос по ту сторону линии и доктор как-то заметно напрягся. Конечно он был знаком с этой фамилией. Не удивительно, ведь имя Кенго Мориямы нередко звучит в новостях. — Да, конечно знакома, — мужчина на мгновение задумался, пытаясь понять, кто мог быть на другом конце провода. Судя по голосу, собеседник был ещё молод, и, вероятно, являлся потомком самого Кенго. Если честно, Пруст никогда особо не интересовался личностью Кенго, его детьми или тем, кто чем управляет. В новостях время от времени упоминали молодого человека по имени Ичиро с той же фамилией, но Пруст не придавал этому значения. Главное, что в его сознании всегда оставался один очевидный факт: люди Морияма занимают важное место в мире. — Отлично. У меня есть к вам одно предложение. Я знаю, что ваше учреждение — больница Истхейвен, занимается лечением не простых людей и по приказу суда вас вписали в дело Эндрю Миньярда. Вам ведь знаком этот человек? — поразительно, как тонко совпал звонок с приездом самого блондина в больницу. Пруст мог бы задаться вопросом, но останавливала фамилия Морияма. Стоит ли лезть не в свое дело? — Что вы хотите? — в голосе промелькнуло напряжение, зато на той стороне послышался смешок. — А вы человек дела, мистер Пруст. Похвально, — Грегори прекрасно чувствовал, когда с ним говорили в главенствующей позиции. Кто бы с ним сейчас не разговаривал, но он ощущал себя более статусным. — Я готов вам заплатить хорошую сумму, если вы подержите Эндрю Миньярда в своей больнице чуть подольше назначенного срока. Мне не важно какими способами. Можете поиграть с дозами препаратов или потянуть его восстановление у психотерапевтов и психологов. Эндрю не должен выйти из вашей больницы через условленные недели. Чем на дольше, тем лучше, мистер Пруст, — повисло достаточно долгое молчание в ожидании простого ответа. Было неудивительно, что мужчина сомневался. Но звучало предложение очень хорошо, а взгляд Пруста невольно упал на фотографию его жены, сына и его самого. Всего месяц назад его сын попал в аварию не по своей вине. Мальчика сбила машина и теперь он стал инвалидом, лишившимся зрения. Врач говорил, что ещё есть шанс, но нужна операция, а она оказалась не по карману даже лучшему врачу Истхейвена — Грегори Прусту. А сейчас речь идёт о деньгах и это возможность спасти своего ребёнка от жестокой жизни. Разве может он не воспользоваться этим? Разве существует родитель, который не поможет своему ребенку, если есть такой шанс? — О какой сумме идёт речь? — этот вопрос был решающим. Рико уже знал, что подловил мужчину на крючок. Останется только договориться. Как однако хорошо, что теперь Тетсудзи не распоряжается его деньгами, а Акэти просто не лезет в это, давая Рико свободу в своих же расходах. — О весьма приличной, мистер Пруст, — с явной улыбкой прозвучали эти слова на линии. Всего-то подержать Эндрю здесь подольше. Методы он волен выбирать сам, но ведь это ради благого дела, верно? Ради его же сына. Разве есть в этом что-то плохое?

***

Эндрю медленно оглядывал комнату, не выражая особых эмоций, но в глубине его сознания крепко сидело беспокойство. Он был в новой больничной одежде: светлые, почти пижамные штаны и такая же футболка с короткими рукавами. Карие глаза с явным нежеланием снова и снова встречались с его руками, на которых было написано всё его прошлое — ровные, порой накладывающиеся друг на друга шрамы. Ни один из них не вызывал у него гордости; скорее, эти отметины будили смешанные чувства. Он лишь немного поднял голову, осматривая пространство вокруг. Ничего нового — обычная маленькая комната. Кровать, тумбочка, стол у окна, за которым — решётки. Местечко явно для обеспеченных, ведь здесь был даже собственный душ и туалет. Удобства, достойные рая. Миньярд усмехнулся, чувствуя, как по коже пробегают мурашки. Он прекрасно знал это состояние, когда действие таблеток начинает ослабевать, когда нужно принять новую дозу. Его уже посадили на лекарства и теперь собирались с них снять. В этом была своя ирония. Ещё раз взглядом пробежался по комнате. Она была почти пуста. Ничего, что могло бы представлять угрозу по версии больницы, здесь не было. Почувствовав неприятное сжатие в животе, Эндрю принял самое рациональное решение. Его тело устало опустилось на кровать, но боль не оставляла его. Она не могла уйти после всего, что произошло в доме Хэммиков. В какой-то момент ему даже хотелось рассмеяться, но у блондина не хватило сил. Это было странно: больше не было того невыносимо переполняющего его чувства. Оставалась только пугающая пустота. Не чувствовать ничего — это удивительное состояние, как будто находишься в вакууме. Звуки, запахи, пространство — всё казалось нереальным, словно он был в другой реальности. Со временем веки стали тяжелыми, и сами собой опустились, закрывая глаза. Сознание плавно отступало на второй план, поглощая его всё глубже. В мир, где границы реальности исчезали. Это не было приятным местом, но выбора не было — организму просто необходимо было это. Когда Эндрю вновь открыл глаза, он ощутил всю тяжесть синдрома отмены. Он уже точно не помнил, когда принимал последнюю таблетку, но был уверен, что с того момента прошли как минимум сутки. Глаза открывались с трудом, а тело подрагивало. Внутри всё скручивало, и он чувствовал, как по коже проступает холодный пот, особенно в тот момент, когда едва сдерживал приступ рвоты. Миньярд прекрасно знал это состояние, как-то раз ради эксперимента, он перестал принимать таблетки. Первое время справляться было не так сложно, но чем больше проходило времени, тем хуже становилось. Кажется именно с того момента за приём препарата стали так чётко следить Аарон и Кевин. Уголки губ дрогнули в попытки ухмылки, но даже на это не было сил. Блондин медленно поднялся, направляясь прямиком к ванной. Холодная вода немного привела в чувства, из зеркала на Эндрю смотрела изнеможденное лицо. Бледная кожа и проявившиеся синяки под глазами, очертание синяков и царапин. Дрейк не скупился в ударах, сейчас лицо приобретало более фиолетовой оттенок. Эндрю не обратил внимания на свой внешний вид, на побитое и измождённое лицо, отражающее все пережитые муки. Он был слишком поглощён тем, что происходило внутри него, чтобы заметить, как изменилась его внешность. Одним движением руки, Эндрю убрал пряди назад. Ад только начинался. Справляться с реальность долгое время Эндрю помогали именно антидепрессанты. Нельзя было сказать, что с ними он чувствовал себя лучше, скорее слишком натянуто и наигранно. Но иногда казалось, что с ними Миньярд действительно справлялся. Выйдя из ванной, блондин понял насколько было неприятно. Взгляд оббежал комнату, за окном было светло, но не так как ранним утром. Комната не предусматривала часы, Эндрю не мог сказать какое сейчас точное время. Но на этот вопрос ему мог ответить кто-то другой. В дверь тихо постучали, открывая и оглядываясь. Девушка, явно медсестра слабо улыбнулась, не спеша входить. — Эндрю Миньярд? — шатенка заглянула в бланки и подняла глаза вновь. — Вас ждут на плановый осмотр. Сначала вашего физического состояния, потом на первую консультацию к психиатру. Ваш лечащий врач Грегори Пруст, я же ваша личная медсестра. Меня зовут Саманта Шмидт. Готовы проследовать со мной? Голкипер приподнял бровь, анализируя девушку, особенно её имя. В голове сразу всплыла знакомое произношение фамилии, в ней чувствовались немецкие корни. В то время как имя совершенно не подходило. Девушка выжидательно стояла, тепло улыбалась и Эндрю слабо кивнул. — Пойдёмте, как только вы пройдёте обязательное обследование, то получите расписание. Коридоры больницы были по-настоящему спокойными и светлыми, совсем не похожими на те, которые часто ассоциируются с психиатрическими учреждениями. Здесь царила тишина, прерываемая лишь звуками шагов медсестер и шорохом дверей. Стены были покрыты светло-голубыми панелями, а мягкие диваны вдоль них приглашали сесть и отдохнуть. Везде, где только могли, в интерьере были элементы уюта — от мягкого освещения до зелёных растений в горшках. Для Эндрю проводили обследование быстро, но тщательно. Его сидение на жестком стуле было заметно напряженным: он сжимал его края, как будто вся его поза говорила о том, что ему тяжело. Плечи напряжены, взгляд устремлён куда-то в пол, словно он пытается избежать всего, что происходит вокруг. Медсестра с лёгким и доброжелательным выражением на лице, подошла к нему. Она начала с простого, но обязательного — измерила температуру. Эндрю чуть заметно вздрогнул, но ничего не сказал. Стандартная температура была в пределах нормы, и это её успокоило. Затем она аккуратно осмотрела его ссадины и синяки, что покрывали тело, подмечая особо сильные. Пальцы осторожно помазала их мазью, стараясь не причинить лишней боли. Крем был мягким с приятным запахом — это было тем, что могло бы помочь коже восстановиться. Затем медсестра аккуратно проверила его рефлексы, стараясь быть как можно более деликатной. Эндрю сдерживался, но было видно, что каждый её тест давался ему с трудом. Он едва удерживался в сидячем положении, его мышцы были напряжены, словно каждая из них сопротивлялась даже малейшему движению. — Извините за прямоту, — на этих словах, блондин поднял свой взгляд, чувствуя как тело всё ещё подрагивает. Хотелось выпить таблетки или алкоголя, дать телу хоть немного успокоения. — Вы поступили сюда после жестокого нападения и изнасилования. Верно? Взгляд потемнел, усмешка бы легла на его губы, но таблетки больше не усиливали эмоции. В ответ Эндрю только сильнее сжал стул, внутри росло напряжение и раздражение. — Я могла бы помочь, — девушка сделал шаг ближе, собираясь прикоснуться к плечу. Ей хотелось поддержать пациента, пережившего серьёзное потрясение. Но блондин только схватил её за руку, с силой сжимая. Взгляд парня заставил отшатнуться, но запертая в тисках пальцев рука не позволила отстраниться. — Не прикасайтесь ко мне без лишней необходимости. Достаточно четко изъясняюсь? — голос прохрипел. — Да, — Шмид отшатнулась, наконец почувствовав свободу. Девушка уже думала вызвать подмогу, но Эндрю мгновенно успокоился, внимательно посмотрев на чужую руку. — Я не должен был так хватать, — карамельные глаза посмотрели с чем-то похожим на сожаление. — Всё в порядке, — сказала она мягко, — вам не стоит сильно напрягаться. Вы можете немного отдохнуть, если хотите. Я дам вам крем, он поможет. Она рассказала ему, как правильно наносить средство, объясняя, что регулярное применение поможет ускорить восстановление. Эндрю кивнул, но, похоже, был слишком сосредоточен на своих мыслях, чтобы ответить. Его взгляд оставался отрешённым, но он принял всё как есть. — Если будет больно или появятся другие проблемы, не стесняйтесь обращаться, — добавила медсестра, стараясь создать атмосферу спокойствия, хотя сама чувствовала противоположную эмоцию. Но, несмотря на её попытки, блондинистый парень не проявил особого интереса или эмоций. Он не давался, не показывая ни радости, ни негодования. Лишь кивок — и всё. Даже в этой тихой, профессиональной обстановке он оставался погружённым в себя, закрытым. Но, по крайней мере, здесь, в этой больнице, ему хотя бы пытались помочь. Остаток времени до приёма Эндрю провёл отрешённо. Его провели до столовой, где медсестра оставила его наконец одного. Блондин смотрел на поднос, какой-то суп пюре, ложка медленно утопала в консистенции. Сама по себе порция была не большая. Ощущение было такое, будто Би заранее предупредила их. Эндрю устало вздохнул и подхватил кусочек хлеба. Медленно разделяя его на кусочки. Привычная трата времени на разделения каждого волокна, чтобы начать поедать маленькими кусочками. Эта привычка осталась ещё из детства. Миньярд настолько сильно привык ко всему этому, что не задумываясь проводил этот ритуал каждый день за приёмами пищи. Он сидел за столом, осторожно поднося ложку с кремовым супом к губам, не спеша, словно наслаждаясь каждым моментом. Такая привычка осталась с ним с детства — из тех лет, когда еда была дефицитом, и нужно было бережно относиться к каждому её куску. Когда-то, в приютах и приемных семьях, это был способ контролировать, что тебе дают, и как ты с этим справляешься. Теперь, в зрелости, эта привычка осталась, неосознанно передаваясь на каждый прием пищи. Он не спешил — каждый кусочек хлеба и каждый глоток супа давались ему с особым вниманием и спокойствием, как если бы это был способ вновь почувствовать себя в безопасности. Ненавидел ли он это? Эндрю не смог бы ответить на этот вопрос правдиво. Всё это было настолько естественно, слишком привычно, простой порядок вещей. Со стороны он мог бы и казаться странно, но это не волновало. — Привет, — блондин поднял взгляд от тарелки, замечая как к нему подсаживаются. Парнишка выглядел чуть младше его самого. При этом его лицо, выглядело уставшим. — У тебя рпп? Эндрю приподнял бровь, но решил проигнорировать, тело всё ещё слегка подрагивало. Тремор рук становилось сдерживать сложнее, проблематично становилось держать даже ложку. Говорить совершенно не хотелось, особенно когда это делали в столь наглой манере. Обычно одного взгляда Миньярда хватало, чтобы отшугнуть подобный тип зевак. Однако, этот оказался непроницаемым, либо слишком глупым. — Нечего стыдится, у меня вот тоже, я тут уже около месяца, — блондин лишь мельком взглянул на парня, после чего поднялся со своего места. Этот разговор его утомлял, даже если это и нельзя было назвать диалогом. — Подожди! — Отвали от меня, — карамельные глаза излучали угрозу, которую по какой-то причине проигнорировали. Как же вовремя появилась медсестра. — Доктор Пруст вас ожидает, — Саманта прижала какие-то бланки ближе к себе. Взглядом изучая обоих парней. — Алан, ты закончил с едой? Не забывай, скоро у тебя плановое взвешивание. То как пацан стушевался под взглядом медсестры немного позабавило блондина. Он медленно отнес поднос к нужному окну, возвращаясь и слыша как Саманта отчитывает парнишку, но замечая более важную на данный момент персону, быстро переключается. — Пойдёмте, мы уже опаздываем, — на последок Эндрю лишь посмотрел на парня, что всё ещё стоял с опущенной головой.

***

Кабинет доктора Пруста встретил Эндрю с легким чувством тревоги. Блондин уже сам не понимал, что именно влияет на его самочувствие. Могло бы это быть лишь побочным эффектом от прекращения препарата или тут действительно было нечто неправильное. Сложно сказать, но Эндрю знал, начинать терапию с незнакомым человеком сложно. Это ведь была не Би, больше не было чувства безопасности. — Добро пожаловать, — мужчина, сидя в своем кресле, улыбнулся, жестом приглашая пройти. — Я доктор Грегори Пруст, приятно познакомится. У вас есть обращение, которое вам комфортнее слышать в свой адрес? Возможно определённые местоимения? — Нет, — блондин спокойно сел, внимательно изучая мужчину. От него исходила спокойная аура, выглядел как типичный белый мужчина, средних лет. Ничего примечательного. Но, жизнь научила не доверять даже тем, кто выглядел безобидно. За маской могло скрываться всё что угодно. — Хорошо. Давайте начнем, — Пруст подхватил листы бумаги, медленно их пролистывая. — Ваш наблюдатель, прислала нам документы. Я хотел бы уточнить, правильно ли то, что вы находились в колонии и так же проходите лечение от депрессивного расстройства? — Да, — Эндрю наблюдает как делаются заметки, как Пруст мельком взглянул на экран компьютера, вбивая данные. Все это было излишне раздражающе, даже то как медленно тикали часы, кликали клавиши. На секунду пришлось закрыть глаза и сделать вдох. — У вас имеются проблемы с агрессией? — Смотря что считать за проблему, — их взгляды пересеклись и Пруст улыбнулся. — Неконтролируемы приступы, направленные на вред другим или себе. В вашем деле так же сказано, что у вас есть склонность к самоповреждениям. — Миньярд почувствовал себя не комфортно, когда чужой взгляд скользнул по рукам. В моменте очень не хватало повязок, однако, лицо никак не изменилось, оставляя всё в себе, пряча за маской безразличности. — Простите, кажется я излишне давлю, — проницательный взгляд мужчины, сменился на более спокойный. Грегори поправил очки, удобнее усаживаясь в своём кресле. — Поймите, Эндрю, я хочу вам помочь. Понимаю, я неизвестный человек, доверие это то, что необходимо заслужить. Но вам необходимо дать мне шанс. — Давайте преодолеем это вместе, вы не виноваты в происходящем. Важно только доверится процессу, — доктор Пруст в очередной раз улыбнулся. Заставляя Эндрю прищурить глаза, всё это было излишне сладко. — Продолжим? Доктор Пруст сделал небольшую паузу, оценивающе глядя на Эндрю, затем мягко добавил: — Знаете, вам не обязательно торопиться. Иногда здесь, в кабинете, всё может казаться слишком официальным. Я хочу, чтобы вам было удобно. Вы давно были на консультации? Эндрю лишь кивнул, избегая прямого ответа. Ему не хотелось распространяться о том, сколько времени прошло с последнего сеанса. Каждый момент пребывания здесь заставлял его чувствовать себя всё более подозрительным, словно под невидимой лупой. Даже легкий запах антисептика, тонко заполнивший кабинет, раздражал его. Он попытался отвлечься, но лёгкое подташнивание снова вернулось. Это, вероятно, побочный эффект отмены препарата, но рассказывать об этом было противно. — Всё в порядке? Вы выглядите немного бледным, — заметил доктор Пруст, подбирая слова. Эндрю неохотно встретил его взгляд, с трудом сдерживая раздражение. — Нормально, — процедил он, чуть сжимая руку, чтобы спрятать лёгкий тремор. — Просто адаптируюсь. Пруст кивнул, словно понимая, что за этими короткими фразами скрывается гораздо больше, чем Эндрю готов был раскрыть. — Откат после приёма антидепрессантов может быть непростым, особенно когда организм привыкает обходиться без них, — продолжил доктор, пытаясь звучать спокойно и ободряюще. — Это ощущение может длиться несколько недель. Дайте себе время, если вам будет нужно, я могу помочь подобрать более плавный метод для облегчения перехода. Эндрю только закатил глаза, не желая показывать своё недовольство. Ему казалось, что доктор нарочно лезет ему в душу, надеясь, что удастся вытянуть всё наружу, словно это было так просто. — Послушайте, — доктор Пруст подхватил ручку, размашистым почерком вырисовывая буквы. — Я выпишу рецепт, и передам его вашей медсестре. Он поможет смягчить некоторые симптомы, пока вы привыкаете к новому состоянию. Эндрю глубоко вздохнул, стараясь подавить очередной приступ тошноты. Он чувствовал, что теряет контроль, и это злило его больше всего. — Я не прошу помощи, доктор, — отрезал он холодно. — Это временно. Пруст не отвел взгляда, а только кивнул, как бы соглашаясь с ним. — Возможно, но позвольте мне поддержать вас. Иногда терапия — это больше, чем просто разговоры. Мы можем найти подход, который не нарушит ваши границы. Вы готовы попробовать? Эндрю снова посмотрел на него, на секунду почувствовав, что нечто человеческое в этом человеке всё-таки есть, но тут же отмел мысль, решив не спешить с выводами. Доктор Пруст, словно чувствуя настроение, аккуратно протянул рецепт медсестре и, повернувшись к Эндрю, добавил: — Вы всегда можете обсудить с нами, если что-то покажется невыносимым. Это непросто, я понимаю. — Мне кажется, что вы лезете не в своё дело, доктор Пруст, — сказал он, выпрямившись. — Всё что вам нужно, это снять меня с таблеток, а не капаться в голове и подсаживать на новые. Снимите меня с этой дряни и отпустите. У меня есть люди, которых я должен защищать. Словно зацепившись за обрывки слов, доктор улыбнулся, принимая более расслабленную позу. — Защищать? Кто же это? — после этих слов блондин наконец замолчал. Не произнося и слова до конца сеанса. С появлением Саманты в кабинете, он просто встал, выходя первым. Девушка ещё какое-то время пробыла в помещение, явно выслушивая доктора, после чего поспешила наружу. Облегчённо замечая пациента облокотившегося о стену, в ожидании её. — Здесь можно покурить? — блондин мельком взглянул на свою ладонь, пальцы предательски дрожали. Хотелось курить до чертового раздражения и боли в стиснутых зубах. Как он вообще согласился на всё это? Перед глазами всплыл образ Джостена, такой четкий, что захотелось усмехнуться. Уголки губ дрогнули в подобии улыбки, хотя раньше уже давно губы рассекло бы ухмылкой. Эндрю ненавидел это, всегда призирал, то как сильно препарат влиял на него. Именно прямо сейчас, так необходим был никотин, способный его успокоить. — Простите, вы только поступили, подобные привилегии вам ещё не доступны. Доктор Пруст должен одобрить. Но, он дал мне другое распоряжение, — Саманта виновато подошла ближе. Словно это было в её власти, но нет, не было. Она лишь исполнитель и её босс сказал иначе. — Но я могу выдать вам никотиновые пластыри. Они помогут, пойдёмте. Ничего не оставалось, блондин отлип от стены, медленно следую за девушкой. Это был только первый день, а Эндрю уже чувствовал, какую сумасшедшую ошибку он совершил. Вечно он влипает в передряги из-за этой парочки. Оба брата оказываются действительно сильной занозой.

***

Очередное пробуждение становится адовым, Эндрю подскакивает на кровати, чувствуя как тяжело дышать. Всё тело полностью взмокло вместе с одеждой и постельным бельём. В помещении стоит тяжелый воздух, за окнами стоит плотная ночь, а тело словно выворачивало. Миньярд чувствует как падает обратно, сжимая одеяло в кулаки. Именно это Аарон ощущал при ломке? Эндрю так не думал, он не думал, что и половина той боли, сейчас передавалась ему. Но с какой-то стороны, он принимал каждую судорогу, с чувством заслуженности. Воспоминания о том, как Аарон умолял его выпустить, просил помочь, обещал слезть с иглы. Клялся и сразу же после этого проклинал. Кричал о ненависти и предательстве. Разбивал всё своё тело об стену, но был слишком слаб, чтобы выбить её. Почему-то именно сейчас, всё это так отчетливо всплывало, раз за разом напоминая, какого это было, быть по ту сторону. Но, сейчас нечто похожее происходило и с ним. Синдром отмены — это не то же самое, что и ломка. Но плохо Эндрю всё равно было. Желудок свело слишком сильно и в конечном итоге его всё равно вырвало. Прямо на пол не далеко от кровати, ведь сил дойти до уборной у него все равно не было. Эндрю почувствовал как облегчение накрывает с головой, как медленно возвращается в горизонтальное положение. Глаза потихоньку начали закрываться, не долго подчиняясь силе воли.

***

Первые два дня в этой лечебнице слились будто в один нескончаемый поток времени. Эндрю лежал на кровати, глаза полузакрыты, но не спал. Он всё ещё ощущал тошноту, которая не уходила, но всё же знал, что на ужин ему предложат нечто, что сможет немного утолить его голод. Только вот вся его система будто сжалась, чтобы не позволить ему вернуться к нормальному состоянию. Он пытался встать, но чувство головокружения не отпускало. Его желудок свело настолько сильно, что сил не было ни на что. В попытке добраться до уборной, он едва успел до неё дойти, когда всё вырвало. Это было почти облегчением, хоть и неприятным. Он вернулся в кровать, зная, что пока ничто не изменится. Его мысли были зациклены, словно ещё не осознавая, что начинается целый цикл. Взгляд уставших глаз устремляется в потолок, всё тело ломило, хотелось просто заснуть. Но, ещё больше покурить. Этого не хватало больше всего, возможности привычного способа успокоения. Не было доступа к сигаретам, алкоголю или хотя бы мороженному. Эндрю чувствовал как потихоньку теряется в этих ощущениях. Наверняка сказывался недостаток сна. Блондин точно не знал от чего, отмена препаратов так на него влияла, или же просто психика в очередной раз дала трещину. Но каждый раз его пробуждает озноб с рвотой или же кошмары. Как и всегда изощрённые, хотя, это ведь не сны были таковыми. Это были люди, которые делали все это с ним, просто воспоминания проигрывались, словно записанные на старую пленку. Давняя вещь, но со временем работающая всё так же хорошо. Когда дверь тихо открылась, Миньярд на это не отреагировал, предполагая, что это Саманта. Медсестра приходила несколько раз в день, принося лекарства и сопровождая по больнице. Как помнил сам голкипер, сейчас было время таблеток, ему необязательно было вставать. Каковым удивлением было увидеть Пруста, подошедшего к кровати. — Как вы себя чувствуете? — его голос был мягким, что-то успокаивающее, как будто он был готов сказать всё что угодно, чтобы убедить Эндрю, что он был в надёжных руках. Эндрю с трудом приподнялся, отвечая, почти не глядя на него. — Чувствую себя хуже, чем вчера. Голова болит, и тошнота не уходит. Эти таблетки не помогают, — Пруст покачал головой, будто размышляя. — Вам необходимо немного потерпеть. Это реакция организма. Синдром отмены — это нормальный процесс. Вы почувствуете улучшение, но нам нужно пройти через это. Доверяйте мне. Эндрю не был уверен, что ему можно доверять. Но он чувствовал, что его тело не слушается. В голове было пусто. И он не мог найти в себе силы возразить. Ведь разум постепенно действительно сдавал свои позиции. Остаток дня Эндрю проводил в прострации, тело всё ещё время от времени потряхивало, от еды мутило и Миньярд сократил приемы пищи. Практически весь день, он проводил в комнате. При условии если его не заставляли идти на обследования и терапию. Как оказалось, психиатрическая-больница Истхейвен специализируется на групповых терапиях. Узнав об этом, Эндрю мученически вздохнул. Сидеть в помещение, полном забитых жизнью подростков, явно не входило в спектр его интересов. В особенности, когда всё тело, пыталось вывернуться на изнанку. Блондин с раздражением осмотрел кабинет, заполненный людьми. Всего около десяти человек и разумеется сам доктор Пруст. С самого начала Эндрю всё это не понравилось, но как оказалось, всё было ещё хуже, чем он ожидал. Диалог в кабинете начался с обычных приветствий, но атмосфера была напряженной. Доктор Пруст улыбался, предлагая каждому своё внимание, однако Эндрю это мало волновало. Он сидел на стуле, скрестив руки, его внимание было полностью поглощено в сторону окна. У него явно не было причин вступать в разговор. Единственная его задача — это присутствовать, остальное не имело значения. — Добро пожаловать, ребята. Рад вас всех видеть. Сегодня мы обсудим несколько важных тем. Начнём с того, что… — все остальные участники, подростки, кивали, ожидая инструкций. Пруст продолжил, но его слова казались для Эндрю пустым звуком. Он иногда бросал взгляды на коллег по заточению, но по большей части оставался поглощён мыслями. Они постоянно возвращали его к Пальметто, обрывки произошедшего играли яркими пятнами на периферии сознания. То, как он увидел Дрейка, сопротивления и то, как всё вокруг потемнело. В момент когда Эндрю наконец пришёл в себя, он увидел лишь окровавленного брата. Именно тогда на мгновение сердце остановило свой ход. Сейчас же в голове наконец начали проявляться некоторые моменты, от которых становилось тошно. Блондин старательно их игнорировал, даже если память раз за разом возвращала его в прошлое. Больше всего волновали сейчас братья и люди, которых он обещал защищать. Доверить всё в руки Джостена, наверняка было паршивой идеей. Миньярд сам не понимал, почему он на это согласился. Вечно эти двое заставляли его оказаться в тупике, лишний раз доказывая своё родство. — Эндрю, а ты как думаешь, что важнее всего в ситуации, с которой мы столкнулись? — Грегори Пруст, заметив, что Эндрю не участвует, всё же попытался привлечь его внимание. Эндрю не сразу отозвался. Он даже не повернул головы. Несколько секунд тянулись в молчании, пока он наконец, не сказал, равнодушно взглянув на собравшихся. — Это всё не имеет значения. Мы тут все сидим и слушаем, а результата не будет, — его слова повисли в воздухе, и все замолчали. Внезапно он встал, скользнув взглядом по столу, и направился к двери. Доктор Пруст хотел что-то сказать, но не успел. Эндрю вышел, не оборачиваясь. В комнате на мгновение воцарилось молчание. Люди продолжали сидеть, не зная, как реагировать. Пруст слегка поджал губы, но не стал комментировать поступок. Эндрю ушёл, и это всё. Не было ни скандала, ни объяснений. Просто — отсутствие какого либо интереса. Единственный человек, который мог залезть к нему в голову, находился слишком далеко. А Миньярд не собирался разбрасываться осколками своего прошлого, ради мнимой возможности помощи, которую тот даже не просил.

***

Эндрю сидел в общей комнате, уставившись на экран телефона. Он давно забыл, когда сюда попал, но взгляд на время и дату на экране заставил его вздрогнуть. Уже четвёртый день. Он совсем потерялся во времени. Это осознание пришло, как холодный удар, но он тут же отмёл свои мысли. Пруст продолжал утверждать, что процесс восстановления требует времени, но Эндрю не мог избавиться от ощущения, что его состояние только ухудшается. Он прокрутил ленту сообщений, ничего примечательного, сообщения от близких, тренера и Би были проигнорированы. Это было излишним, он не хотел видеть сообщения пропитанные жалостью или волнением. Единственные кто удостоился внимания, стали Джостен и Веснински. Первый только и написал, что одно сообщение: Кевин, еблан. Блондин впервые за всё это время, почувствовал как уголки его, почти поднялись в ухмылке. Пальцы сами набрали быстрый ответ: я в курсе. Второй чат привлёк внимание чуть больше, взгляд карих глаз пробежался по сообщениям. Натаниэль словно отчитывался, он оповещал обо всём. О том как договорился с полицией, нанял для Аарона одного из лучших адвокатов, как нельзя будет обойтись без суда, но Веснински заверял, что всё уладит. На весь этот поток информации, парень решил не отвечать, он лишь выключил телефон и прикрыл глаза. Лицо прикладывают к стеклу, оно холодило кожу, успокаивая головную боль. Всё это время ему становилось всё хуже. Препараты, вечные разговоры о том, как же он себя чувствует. Обследования, бессонница, головные боли и тошнота. Всё это преследовало его на протяжении всего времени, в котором Миньярд начал теряться. Казалось будто прошло несколько минут, а на самом деле пролетел час. Либо время тянулось слишком долго. Это состояние заставляло чувствовать свою беспомощность. Эндрю оторвался от окна, ощущая, как комок в горле давит его дыхание. Он хотел думать, что это чувство не задержится надолго, но каждый день казался всё более одинаковым. Звуки из других комнат, где другие пациенты болтали или тихо шептались, доносились сквозь плёнку. Миньярд точно не был уверен в происходящим, но состояние всё больше поглощало, утаскивая камнем на дно. В то самое где всё безразлично. Пруст продолжал настаивать, что его состояние — всего лишь «естественная реакция», что «так все проходят». Эндрю начал сомневаться, что Пруст вообще понимает, о чём говорит. Телефон в руках был почти пуст. Весь этот цифровой мир с его сообщениями казался далеким и чуждым. Всё, что он хотел, это уйти, но вместо этого он снова обдумывал слова врача, которые звучали всё более банально и безжизненно: «Придется потерпеть». Он сжал телефон, и снова, как по привычке, начал искать в памяти, где он мог бы найти хоть что-то для себя. Но мысли запутывались, сбивались, и каждое новое слово, как шершавый камень, останавливалось в голове, не давая покоя. Порой он ловил себя на том, что начинает сомневаться в самом себе — в том, правильно ли он вообще здесь. Но что он мог сделать? Выхода не было. Все говорил, что это нормально, но как понять, нормально ли это? Он снова приложил лицо к холодному стеклу, и его взгляд выхватил мимолетную тень в отражении. Под глазами появились синяки, а кожа была какая-то тусклая. Эндрю снова включил телефон и, машинально перебирая экран, открыл последние сообщения, в которых не появилось ничего нового. Он вздохнул и посмотрел на время. Четвёртый день. Или пятый? Он не знал. Но эта цифра снова врезалась в сознание, словно тот же холодный удар.

***

Эндрю резко проснулся, его тело мгновенно напряглось, как натянутая струна. В темноте комнаты воздух был тяжёлым, как свинец. В груди стоял странный, сдавливающий комок, а пот холодными каплями стекал по лбу и шее. Он дышал судорожно, будто изо всех сил пытаясь вырваться из того кошмара, который только что пережил. Сердце колотилось, словно пытаясь вырваться из груди, и пальцы дрожали, не слушаясь. Он резко встал с кровати, хватая воздух, как если бы сам сон ещё не отпустил его. Эндрю инстинктивно осмотрелся по сторонам, пытаясь убедиться, что его окружение не изменилось. Всё было на месте, но ужас не отпускал. Тёмная комната, едва просачивающийся свет уличных фонарей через жалюзи. Он снова почувствовал тот страх, который был в его сне, как если бы он снова оказался в том самом месте, где не мог двигаться, где не было спасения. Он вспомнил. Это было давно, когда он был ещё ребёнком. Маленьким, беззащитным. Стены той комнаты были знакомы, но всё равно чуждыми, а лицо того парня — не забываемое. Он медленно подошёл, и его шаги были тяжёлыми, как у человека, который знает, что он делает, но всё равно не может остановиться. И вот, когда парень оказался рядом, Эндрю ощутил, как его внутренности сжались в одну точку. В горле, как камень, застыло ужасное предчувствие. Он слабо прошептал, едва двигая губами: — Пожалуйста, не надо… Этот шёпот был настолько тихим, что казался немым, но в его сердце всё равно зазвучало эхо. Эндрю почувствовал, как на его висках проступает холодный пот, и вскрик, сдавленный в груди, не дался ему вырваться. Он пытался сопротивляться, но, как всегда, не мог. Эндрю опустился на пол, прижимая к себе одну ногу, словно это могло удержать его от того, что происходило внутри. Его рука зарылась в влажные волосы, пальцы с силой сжимали светлые пряди, почти вырывая их, но боль казалась недостаточной, чтобы заглушить громкий стук сердца в висках. Каждый удар отдавался раздражением, злила собственная слабость, это удушающее ощущение беспомощности. Он зажмурился, крепче стиснув зубы, чтобы не закричать. Мысль о сигарете мелькнула, как всегда, спасением — но она же вызывала отвращение, как и всё остальное сейчас. Рука ослабла, выпустив волосы, и взгляд скользнул вниз. На другой руке, где тонкая кожа уже не скрывала следов прошлого, шрамы приковали к себе внимание. Линии, некоторые тонкие и блеклые, другие грубые, напоминали о тех моментах, когда он выбирал причинить себе боль, чтобы заглушить что-то большее. Желание вернулось внезапно, почти обжигая. Он перевёл взгляд, будто это могло помочь, но от себя не убежать. А ведь он обещал, больше никогда этого не делать. Эндрю не смог удержаться. Пальцы его дрогнули, и ногти впились в шрамы на руке, болезненно сжимая тонкую кожу. Боль была острой, но какой-то пустой, будто не могла достичь того места, где действительно болело. Он крепче сжал руку, до белизны костяшек, и только через мгновение выдохнул, шумно, почти всхлипывая, отпуская хватку. Шрамы покраснели, кожа горела, но он уже не смотрел на них. Резким движением Эндрю стянул с себя футболку, откинув её в сторону, и поднялся на ноги. Мокрые волосы прилипли к лицу, а от раздражения и напряжения хотелось разорвать себя на части. Он двинулся в ванную, словно на автопилоте, зная, что нужно смыть с себя это состояние, хотя бы попробовать. Вода хлынула сверху, ледяная в первые секунды, но он не отступил. Поток быстро стал тёплым, и Эндрю стоял, не двигаясь, позволяя воде стекать по его плечам, спине, груди. Казалось, она смывает не только пот и грязь, но и что-то тяжёлое, что тянуло его вниз. Но это было иллюзией. В какой-то момент, не выдержав, он резко развернулся и ударил кулаком по кафелю. Раздался глухой звук, но Эндрю снова и снова бил по плитке, больно, яростно, будто в этом акте был способ выбросить наружу всё, что его разрывало. Вода продолжала литься, смешиваясь с едва проступившей кровью на его кулаках. Он остановился, тяжело дыша, опустив голову. Отчаяние врезалось глубже, но он просто стоял, позволяя воде всё смывать, пока не останется ничего. Даже если прекрасно осознавая, это ничего не изменит. Зная, что если увязнуть так как он, то выбраться не возможно, а чем больше брыкаешься, тем быстрее тонешь.

***

Эндрю прижал к себе колени, потянув их ближе. Его рука хаотично сжималась и разжималась. Бинты туго перетягивали всю поверхность, натирая и сдавливая, заставляя хоть что-то чувствовать. После произошедшего ночью, он больше не ощущал ничего, кроме безграничной пустоты. Поглощая всё на своём пути, кроме боли. Только она оставалась путеводителем в этом бездушном, безграничном мире. Кресло в кабинете доктора Пруста поглощало его, как вязкая субстанция. Сегодня Эндрю отказался от завтрака, проигнорировал присутствие Саманты, хотя до этого иногда переговаривался с девушкой. Даже сейчас, когда Грегори внимательно анализировал его взглядом, он на это не обращал внимания, вновь и вновь делая методичные движения пальцами. — Эндрю, вы же понимаете, нам нужно это обсудить? — блондин не отреагировал, ему было всё равно. — Эндрю, — более твёрдо повторил голос, заставляя блондина на секунду замереть, но потом продолжить свои движения. Карие глаза, полные усталости, следили за собственной рукой, где на бинтах начали проступать капельки крови. — Что произошло сегодня ночью? Наконец блондин перевёл взгляд на доктора. Мужчина сидел в своём кресле, спокойный, с ручкой в пальцах, очки слегка скользнули на переносицу. Грегори выглядел умиротворённо, он внимательно наблюдал, и под этим взглядом Эндрю сидел уже около пятнадцати минут. Что-то странное было в этом молчании: Эндрю не чувствовал даже раздражения. Совершенно ничего. — Чего вы хотите? — голос звучал хрипло, с явными нотками безразличия. В нём не было ни капли эмоций. — Помочь тебе, — слова не показались искренними, хотя Грегори и улыбнулся. Приветливо, почти тепло. — Вот как, — это заставило Эндрю задуматься. В комнате повисло молчание. Не потому что они доверяли друг другу — нет. Скорее, Эндрю ничего не беспокоило, а Грегори был привычен к общению с трудными пациентами за годы работы. — Тогда помогите мне, доктор. Миньярд произнёс это с сарказмом, хотя его лицо оставалось без лишних эмоций. Он был не человеком, а просто привлекательной статуей, высеченной из мраморного камня. Произведением искусства — холодным и безжизненным. — Ну да, избавьте меня от всего этого великолепия: тошноты, головной боли, кошмаров и, конечно, ненависти. Всё это просто идеальный комплект для хорошего настроения. — Всё, что вы сейчас переживаете, — это часть нормальной реакции на отмену препаратов. Это неприятно, но временно. Видите, как важно пройти этот путь? Вы в безопасности, я здесь, чтобы вам помочь. Просто доверьтесь мне, я знаю, что делаю. — О, доктор, избавьте меня от этих речей, — Эндрю взглянул на свою руку. Царапины поверх старых порезов, разбитые руки. — Я много лет слышу, что это всё временно. Это временно, закончится лишь, когда я умру. Дальнейший диалог не состоялся. До конца сеанса Эндрю сидел молча, унесённый своими мыслями, блуждая среди воспоминаний — от самых мерзких до тех, которые он считал приятными. Когда мысли коснулись Натаниэля, Эндрю неосознанно вздрогнул, отгоняя их подальше. Всё это должно быть ничем. — Наше время закончилось, — наконец подал голос доктор, поднимаясь с места. — Я выпишу вам новый препарат и заменю дозу у старого. Увидимся завтра, не пропускайте, пожалуйста, групповую терапию. Миньярд застыл, когда услышал эти слова. Как будто всё внутри него в один момент замерло, и что-то тёмное, холодное и тяжёлое прокралось в грудь. «Пожалуйста». Он едва сдержал желание что-то сказать, но всё внутри разрывалось. Он знал, что Пруст продолжит свою дежурную речь, подгоняя его к очередной сессии, но теперь эта фраза резанула, как нож по коже. Он не мог больше сидеть в кресле. Не мог молчать. Эндрю резко встал, не замечая, как его ноги сотрясаются от ярости. Вся злость, которую он пытался держать в себе, выплеснулась наружу, и несмотря на его внешний холод, в глазах загорелась опасная искра. Он шагал к Прусту, не обращая внимания на его усталое лицо. Когда он подошёл ближе, его голос был напряжённым, с угрозой в интонации. — Не произносите это мерзкое слово, — процедил он, почти шепча, но так, что каждое слово врезалось в воздух, как укус. Его глаза не отрывались от Пруста, они сверкали так, будто были готовы сжечь его за каждое слово, каждое действие, каждое обещание. Пруст отшатнулся, на мгновение потеряв привычное спокойствие, но быстро вернул маску невозмутимости, пытаясь скрыть растерянность за привычным тоном. — Вряд ли вас так задела просьба о посещении групповой терапии, — разумно предположил Грегори, вспоминая их прошлые разговоры. — Смею предположить, что триггером стало слово «пожалуйста». Я размышляю в верном направлении? Вы не хотите это обсудить? Понимаю… — Я сказал, не произносите это слово, — перебил его Эндрю, теперь уже более спокойно, но с таким стальным подтекстом, что врач почувствовал реальную угрозу в его словах. Эндрю ещё пару секунд смотрел на него, будто пытаясь доказать себе, что он ещё не сломлен. Потом резко развернулся и пошёл к двери, не позволяя себе обернуться. Всё, что было в нём, теперь было сплошной бурей: разочарование, бессилие, ярость и стремление не дать себе сломаться. Но самое главное — это чувство, что он уже не просто пациент в этой системе. Прошла неделя с того момента, как Эндрю начал принимать новые препараты. Тошнота, которая так мучила его в первые дни, наконец-то ушла, как и большинство физических симптомов, связанных с синдромом отмены. Но это не приносило облегчения. Вместо этого Эндрю всё больше погружался в состояние, которое было чем-то похожим на затуманенность. Мозг работал, но как будто через пелену, его мысли были оторваны от реальности, а мир казался размытым и неясным. Временами он замечал, что не может сосредоточиться на чём-то одном: всё вокруг, даже собственные мысли, текли как грязная вода через иллюзорный кран. Но то, что он больше всего чувствовал, это полное отсутствие связи с тем, что происходило с ним в реальной жизни. Каждый день, просыпаясь, он вновь ощущал, как поглощён этой пустотой, будто всё, что он когда-то знал о себе, растворилось в какой-то серой, безликой массе. Он ждал, что его заберет Би, и иногда, погружённый в эти мысли, даже начал фантазировать о том, как будет выглядеть его возвращение, как он увидит её лицо и наконец-то почувствует себя живым. Но в голове всё равно оставался туман. Он пытался держать её в своих мыслях как спасательный круг, но и это казалось эфемерным, словно сон, который вот-вот исчезнет. Он думал, что, возможно, эти таблетки начнут его вытаскивать. Что они помогут хотя бы немного избавиться от этой чёрной массы, заполнившей душу. Но вместо этого лекарства только дезориентировали его. Он не чувствовал явных улучшений, только размытость, которая мешала трезво смотреть на мир и себя в этом мире. Всё было как в фильме, где сюжет растянут, а главные сцены едва видны, как тени, постоянно исчезающие на фоне. Не было ни радости, ни боли, лишь безразличие, которое все глубже распространялось внутри, пуская массивные корни. Каждое день, сидя в общей комнате, наблюдая за окружающими, он понимал, что на самом деле не был связан ни с кем, ни с чем. Не с врачами, не с теми, кто приходил сюда, чтобы выслушать и «помочь». В его голове, даже в этой мнимой реальности, где всё казалось бы сделано для его восстановления, была лишь мгла. Он видел, как его жизнь, как будто отдельная история, движется без его участия. Заставляя почувствовать себя ещё более отстранённо. И вот, на одном из очередных сеансов, когда он вновь сидел, глядя перед собой, поглощённый этим всё увеличивающимся внутренним вакуумом, Пруст заговорил. Сначала его слова были обычными, как всегда. Но потом вдруг он остановился, пристально глядя на Эндрю. — Эндрю, — произнёс Пруст спокойно, но с каким-то намёком на осуждение, — ваш внешний вид оставляет желать лучшего. Это не просто психоэмоциональная усталость. Вам нужно ещё время. Эти слова как гром среди ясного неба. Эндрю почувствовал, как внутри что-то сжалось, но, как всегда, внешне остался неподвижным. Он не знал, что ответить, что делать с этим. Внутри, как будто ещё одна деталь, ещё один кирпич в его душевную боль был положен. Намертво закрепляясь в этом большом сооружении, скрепляясь бетонной смесью, закрепляя собой травмы наслаивающиеся друг на друга. Он знал, что Пруст говорил о его физическом состоянии — замедленные реакции, помутневшие глаза, отсутствие энергии, бледная кожа. Но Эндрю понимал, что это не имеет никакого значения. Он не переживал из-за того, что выглядел плохо — его уже давно не волновала внешность, ни тела, ни души. Он был пустым, словно сосуд, который давно перестал быть в состоянии держать воду. И в этом тумане, разрушающем его, слова врача казались лишь очередным сигналом, что он застрял в этом месте, что ни одна таблетка не может его из этого вырвать. Вся эта психотерапия, все препараты — это были лишь временные фиксации, но не решение проблемы, которые блондин упорно игнорировал. Эндрю не мог сдержать вспышку раздражения, хотя сам не до конца понимал, что именно его так выводит из себя. Может было что-то в тоне Пруста, в его уверенности, что время всё вылечит, что в его глазах было столько презрения к человеку, который просто не мог восстановиться. Таблетки не помогали. Эндрю был уже на грани. Его депрессия не уменьшалась, он утопал. Всё застыло в ожидании. Ожидание чего? Он не знал. Может какого-то чуда, которое не наступало. И чем больше времени проходило, тем больше он чувствовал, как его энергия уходит в пустую яму. Вся эта система была для него каким-то жутким механизмом, не дающим покоя. Бесконечный поток вращающихся запчастей, ход которых Эндрю не ведал. Он сидел на своём месте, ощущая, как в груди его зреет нечто тяжёлое, как бомба замедленного действия. Он уже не знал, сколько ему ещё нужно времени, чтобы эта бомба взорвалась. Эндрю сидел в кресле, чувствуя, как его тело постепенно сковывает холод. Мозг, заплывший дымкой, не мог уцепиться за никакие мысли, но какое-то чувство угрожающего ожидания продолжало висеть в воздухе, не давая ему покоя. Пруст продолжал говорить что-то, что должно было быть утешением, но для Эндрю все эти слова сливались в белый шум. Он едва слушал, продолжая наблюдать за своим отражением в стекле окна, где за ним раскидывалась однообразная серость. Отсутствие ярких цветов, отсутствие чего-то настоящего — это чувство заполнило всё, чем он был, все, что он когда-либо знал. Пруст говорил что-то о времени, о «нормальной реакции на отмену препаратов», но это было пустым звуком для Эндрю. Он никогда не верил, что время всё вылечит. Он пережил столько «времени», а оно только утягивало его в ещё большую пропасть. И если ему кто-то и говорил, что всё будет нормально, то что это вообще значило? Его «нормально» давно было нарушено, и он не знал, как вернуться к чему-то из того, что было раньше. Даже не знал, когда это раньше было и было ли. Казалось, весь мир блондина держался на треснутых сваях, которые невозможно было подлатать, оставалось ждать, когда очередной сильный поток воды их доломает. — Я устал, хватит повторять одно и тоже, раз за разом. Вы словно заевшая пластинка, — пробормотал он, не смотря на врача, а скорее в пустое пространство перед собой. Его голос был таким же пустым, как и его мысли. — Ваше «временно», уже прошло, — он сделал акцент на слове, ощущая, как оно режет воздух. — Всё всегда временно. До следующего раза, как только я приду завтра, то снова услышу ваше временно. Как это было сегодня, вчера и позавчера. Смысл этого слова, потерян и вы это знаете, доктор. Его слова повисли в комнате, но Пруст только кивнул, как всегда, принимая такую реакцию за очередную фазу его «сопротивления». И всё же, несмотря на эту внешнюю апатию, внутри что-то бурлило, как неосознаваемая тревога, как сгусток страха, скапливающийся внутри него и с каждым днем становящийся всё более опасным. Когда Пруст снова заговорил, Эндрю почувствовал, как его тело напряглось, как если бы изнутри что-то начинало клокотать, нарастать, готовое вырваться наружу. Он знал, что в какой-то момент всё это накопившееся отчаяние и боль выйдут наружу. Бомба замедленного действия, как никогда, приближалась к своей точке взрыва. Эндрю не знал, что сделать с собой, с этим состоянием. Он был затянут в ловушку, где ему не было выхода. Никакие таблетки, никакие советы не могли вернуть его к «норме». Врач продолжал вести своё дежурное «лечение», но все эти слова, все эти маленькие уверенности, что «всё наладится», были ничем. Пустой звук, что своей силой зря сотрясал воздух. Он взглянул на бинты на руках, на те места, где ещё были видны старые шрамы, на которые он не обращал внимания. Эти шрамы казались ему не просто следами прошлого, а каким-то метками, указывающими, где он был, что пережил, и как мало он изменился. Они стали частью его. Они как бы говорили ему, что не важно, что происходит сейчас, он всё равно застрял. Не было шанса вырваться, клетка закрылась и Эндрю сделал это сам. Своими собственными руками. Пруст продолжал говорить о групповой терапии, о новом препарате, но слова Эндрю уже давно не слушал. Он сидел с закрытыми глазами, будто пытаясь отгородиться от всего, что происходило вокруг. Он хотел крикнуть, хотел взять эти таблетки и разбить их об стол, а затем подойти и заставить Пруста почувствовать хотя бы тень того, что он сам чувствовал. Но вместо этого он только молчал, ощущая, как в груди скапливается эта зловещая тяжесть, как бомба, замедленно и неумолимо накапливающая энергию. Он стиснул зубы, чувствуя, как сердце начинает стучать в висках. Весь его организм, казалось, был на грани. И только этот внутренний огонь, который горел, не давая ему расслабиться, не давая сдаться, удерживал его от полного падения в бездну, в которую его так упорно тянули. Когда Пруст в очередной раз предложил ему «помощь» и начал говорить что-то о продолжении лечения, Эндрю почувствовал, как его терпение заканчивается. Это была не простая усталость. Это было внутреннее ощущение, что если он продолжит слушать эти слова, то не сможет удержать себя от того, чтобы не разрушить всё вокруг. И эта мысль, эта непреодолимая ярость, была почти как освобождение. Миньярд даже представил, как громит весь кабинет, сладко смакуя всё в воображении. Он сжал кулаки. И в следующий момент, прежде чем его мозг успел осознать это, он уже резко встал с кресла, не замечая, как его сердце снова бешено колотится в груди. Мысли вихрем взметнулись в голове, обдумывая как лучше поступить. Эндрю молча развернулся и шагнул к двери, не позволяя себе обернуться. Это было не просто физическое движение, это был его способ вырваться из этого пространства, от этого бесконечного давления. От этих разговоров, которые не имели смысла, от слов, которые больше не могли его достать. Он ощущал, как зловещая тяжесть, накопившаяся в груди, продолжала давить, но теперь она была немного легче. Ему нужно было уйти. Уйти отсюда. Больше всего он хотел, чтобы эти стены, эти взгляды, эти обещания бесполезной помощи исчезли. Пруст что-то сказал ему в спину, что-то о назначенной терапии, о важности продолжения лечения, но Эндрю не стал слушать. Он лишь ускорил шаг, чувствуя, как его пальцы сжимают ручку двери, и выскользнул наружу, словно из клетки, только чтобы столкнуться с туманом, который всё ещё витал в его голове. Как только дверь захлопнулась за ним, всё как-то вдруг сделалось пустым, но не в том смысле, как раньше. Пустота стала пространством, где не было ничего — ни боли, ни сожалений. Он просто был, шагая по коридору, слыша эхом свой собственный шаги. Его мысли были размыты, но уже не так болезненно. Эндрю не оглядывался. Не оборачивался на знакомые двери и лица. Он просто шёл. Прогулка по коридору была не просто шагом к выходу, это был его маленький бунт, его способ сказать себе: я ещё не сдался. И это было всё, что он мог себе позволить в данных стенах.

***

Грегори Пруст сидел за своим столом, не отрывая взгляд от документов, раскиданных перед ним. Его пальцы не спешили листать страницы, задерживаясь на некоторых моментах, словно он пытался угадать скрытые смысловые нити, ведущие к более глубоким истинам. Он знал, что Эндрю — не простой пациент. Его поведение, его реакции, всё это было гораздо сложнее, чем это могло показаться на первый взгляд. Особенно, учитывая какое мужчине поступило предложение в первый же день приезда этого человека. В памяти Пруста всё ещё стояли недавние слова Эндрю. Тот момент, когда блондинистый парень, уже на грани, резко встал и ушёл, будто отверг всё, что ему предложили. Его глаза, полные ярости и боли, не оставляли Пруста равнодушным. Он знал, что у Эндрю ещё много скрытых слоёв, и эти слои всё больше хотелось раскрывать, постепенно, не торопясь, будто наслаждаясь. Но у него был свой план. Его методы были рассчитаны на долгосрочную игру. Он привык к терпению. Сейчас же, сидя в своём кабинете, Пруст чувствовал, что пришёл момент немного изменить курс. Он догадывался, что подход с мягким принуждением, с постоянными разговорами и «правильными» словами, возможно, не сработает. Эндрю был слишком закрытым, слишком замкнутым в себе. Возможно, пришло время для другого подхода — более жесткого, прямого. Сила могла оказать необходимое воздействие. Давление с его стороны могло быть опасным, но тем, что необходимо, ведь время прибывания Миньярда в больнице заканчивалось. Простых препаратов для задержания парня тут, было бы слишком мало. Пруст знал, как пользоваться всеми своими инструментами. И сейчас один из этих инструментов лежал перед ним в виде прошения о получении дополнительных сведений по прошлому пациента. Он, конечно, был в курсе, что это далеко не всё, что случилось с Эндрю, но официальная информация, в том числе и та, что была зафиксирована в суде, могла дать ему много полезного. Особенно если речь шла о тех обстоятельствах, при которых Эндрю оказался в этом состоянии — тех травмах, которые он, возможно, всё ещё скрывал. Он знал, что можно запросить эти данные, это было абсолютно законно. Иногда важно не просто лечить пациента, но и понимать, что лежит за его поведением. А для этого нужно было знать больше о том, что происходило в его жизни до того, как он оказался здесь. Об этом Эндрю, разумеется, не рассказывал. Но у Пруста было своё средство добиться правды. Доктор медленно взял телефон, набрал номер и ожидал на другом конце линии. Пару секунд тишины, и вот наконец, ответ. — Пожалуйста, запросите информацию по Эндрю Миньярду, — сказал Пруст с холодной четкостью в голосе. — Включая данные о судимостях и других правовых вопросах, касающихся его прошлого. Да, и попросите информацию о том, что произошло с ним в подростковом возрасте. Он положил трубку, потёр лоб, как бы размышляя о дальнейших шагах. Не все ещё было ясно. Но он знал, что это было началом новой стратегии. Эндрю мог быть трудным пациентом, но Пруст привык работать с трудными. У него была привычка доводить дела до конца. И если разговоры и мягкое воздействие не дали желаемого результата, Пруст был готов перейти к более решительным действиям. Задача стояла ясная: заставить Эндрю сломаться. Он должен был понять, что тут не выйдет быть просто невидимым и неподконтрольным. Всё, что Пруст делал, было ради его «благополучия». Но для этого нужно было проявить немного больше контроля. Мужчина снова взглянул на папки с медицинскими заключениями, на записи, которые собирал, на диаграммы. Всё это было подготовкой к следующему шагу. Эндрю, как и все остальные, был просто частью системы. И система всегда знает, как справиться с проблемой. Пруст был готов, устранить проблему. Ещё раз взглянув на экран монитора, Пруст проверил, что все данные были корректно указаны в системе, и закрыл ноутбук. Он открыл верхний ящик стола и достал оттуда старую папку с делами. Листая страницы, он остановился на одной из записей, сделанной ещё несколько недель назад. Это было описание первого визита Эндрю в клинику. Все признаки депрессии, симптомы отмены, и, конечно, тот факт, что парень явно избегал разговора о своём прошлом. Картину дополняли яркие следы старых травм, но что с ним произошло, Пруст так и не узнал. Судя по всему, в своей жизни Эндрю пережил несколько жестоких травм — как психологических, так и физических. Этот парень явно что-то скрывал. И в этом была его слабость. Пруст пару секунд задумался. Скрытое всегда было более ценным, чем очевидное. А скрытое всегда можно использовать против человека. — Ты думаешь, что можешь контролировать ситуацию, Эндрю? — Пруст мысленно усмехнулся. — Ты ещё не знаешь, кто здесь главный. Пустые обещания и мягкие подходы, которые он использовал ранее, конечно, не принесли больших результатов. Но Грегори не был человеком, который сдается. Он знал, что из таких, как Эндрю, можно выбить признания. Можно управлять ими, если использовать их слабости, их уязвимость. Это было просто вопросом времени и правильного подхода. Силы было недостаточно — не хватало сдерживающего фактора. Но с другой стороны, он не торопился. Всё было в его руках. Он знал, что Эндрю будет сопротивляться. Он всегда будет сопротивляться, такие как он не могут по-другому. Но именно с такими всегда и интересней всего. Он знал, борьба за контроль — это именно то, что он умеет делать лучше всего. Эндрю чувствовал, что всё это — фарс, но в конце концов он поверит. Он должен будет поверить. Через боль, через страх, через давление. Пруст достал из стола ещё одну папку — это были документы по предыдущим случаям, связанные с травмами и жестоким обращением с детьми. Он уже запросил все сведения по Эндрю, и теперь не оставалось ничего, кроме как ждать. Время было на его стороне. После того как он получит все данные, он уже точно будет знать, как действовать дальше. К тому моменту, как они встретятся снова, мужчина будет готов. Он не собирался тратить больше времени на мягкие методы, если те не работают. Он знал, что для того чтобы заставить Эндрю открыть свои тайны, он должен будет использовать все методы. Молчание Эндрю, его замкнутость, его взгляд, полон горячей буйности, прячущейся под безразличием — всё это, по мнению Пруста, можно будет обернуть в свою пользу. Грегори облокотился на спинку стула и закрыл глаза на мгновение. Он представлял себе, как Эндрю будет сидеть перед ним на следующем сеансе, скованный, с потерянным взглядом, уже не зная, чего ожидать. Он будет пытаться сдерживать свои эмоции, будет пытаться скрыть свою уязвимость. Но это уже не имело значения. Всё, что он может контролировать, — это то, как он будет управлять этим процессом.

***

Эндрю сидел в общей комнате, почти не замечая людей вокруг. Он пытался сосредоточиться, но его мысли не слушались. Всё расплывалось в голове, как размытые пятна. Легкий гул в ушах, он ощущал, как постепенно теряет связь с реальностью. Всё казалось таким далёким, и в то же время настойчиво присутствующим — как будто и не было никакой границы между этим и его внутренним миром. Он глядел в окно, но не мог понять, сколько времени прошло с того момента, как он сюда попал. Час? Два? День? Он даже не знал, какой сегодня день. Время казалось чем-то совсем незначительным, ускользающим, обманчивым. Никаких четких ориентиров, никаких сигналов, которые бы помогли восстановить связь с реальностью. Он знал только одно — Би должна была приехать. По крайней мере, так он себе это представлял. Скоро, наверное, скоро. Это слово продолжало витать в голове, но даже оно не имело четкой формы. Он будто бы ждал чего-то — чьего-то присутствия, какой-то поддержки, которая, возможно, уже не придет. Или придет, но ему трудно в это верить. Би… она где-то там, где-то далеко. Его пальцы сжались, пытаясь найти зацепку, но всё соскальзывало, будто не было опоры. Он ощущал усталость в самых глубоких частях своего тела. Не физическую — душевную. Он будто прожил в этом месте месяцы, хотя на самом деле это были всего лишь неделю, или две. Кто знает? Взгляд потемнел, и он не сразу заметил, как к нему подошла Саманта. Она стояла рядом, мягко касаясь его плеча. Тонкая, строгая, как всегда. — Эндрю, ты готов идти? — её голос был спокойным, ничего нового. Именно эта монотонность и съедала, заставляла теряться. Ведь ничего не менялось, одно и тоже, раз за разом. Он только кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Всё тело было как из тяжёлого бетона. Ноги, когда он скинул их с подоконника, чтобы встать, казались ему слишком тяжелыми, слишком странными, как будто они ему не принадлежат. Он даже не осознавал, что следовало бы встать, пока Саманта не повторила: — Пойдем, Эндрю. Доктор Пруст ждет. Саманта повела его к двери, но по пути она забрала его телефон из кармана. Эндрю не возражал. У него не было сил. Он только посмотрел на неё, сквозь дымку застилающую глаза, пытаясь понять, что происходит. Почему всё ощущается так, как будто он находится в другом теле, в другом мире? Почему эта простая просьба, этот простой жест — взять его телефон, — вдруг стал таким важным и незамеченным одновременно? В коридоре она протянула ему таблетки. Он понял, что это его лекарство, очередная доза, которую он просто должен был проглотить. Он не сопротивлялся. Внутри него была пусто, и как будто не было ни сил, ни желания что-то менять. Он проглотил их без замедлений, автоматически, не обращая внимания на вкус, не задумываясь, что это снова будет в нём, снова проникнет в его тело, без всякого смысла. Пустой действие, произошедшее безвольно. Саманта не сказала ни слова, просто направилась вперед, а Эндрю, следуя за ней, продолжал идти, чувствуя, как его сознание снова уходит в размытое состояние, как будто туман накрывает его с головы до ног. Подобно воде, накрывающей с головой. Би… скоро… Би…— эта мысль звучала всё так же, но её значение растворялось. Что-то, что должно было быть важным, снова ускользало. Когда Эндрю вошел в кабинет Пруста, его тело было скованно и всё ещё отказывалось подчиняться. Как только дверь кабинета закрылась за ним, Пруст встал из-за стола, не сводя с Эндрю внимательного взгляда. Сначала он просто стоял, наблюдая, как парень с трудом устоял на ногах, как его глаза не фокусируются, как будто бы он был где-то далеко. Он чувствовал, как постепенно растворяется в пространстве, как будто с каждым шагом его реальность становится всё более призрачной. Пока он продолжал идти, автоматически продвигаясь к креслу, то в голове было только одно: Би... скоро. Но что это значило? Он не мог вспомнить. Пруст заметил, что парень держится за свою руку, впиваясь ногтями, в и так растерзанное предплечье, где не так давно появились новые следы, прямиком от лунок ногтей. Пруст молчал несколько секунд, оценив ситуацию. В воздухе висело напряжение. Он знал, что надо дать Эндрю время, но только до тех пор, пока тот не начнёт говорить. Пруст рассчитывал на то, что давление будет постепенно нарастать, и вот, наконец, момент настал. — Эндрю, — его голос был ровным, почти ласковым, — Пожалуйста, расскажите мне, кто сказал это слово? Кто произнес его в вашем прошлом? Пруст замедлил свою речь, наблюдая за реакцией. Он знал, что слово пожалуйста могло задеть Эндрю гораздо сильнее, чем любые другие. Он знал, что это слово — не просто просьба, это было связано с чем-то гораздо более глубоким, болезненным, что Эндрю не готов был отпускать. Всё в его поведении кричало о скрытой боли, которую он так отчаянно пытался подавить. Но Пруст был уверен, что если давить на эти больные точки, он добьётся того, что парень наконец начнёт говорить, что он сломается, и тогда будет легче контролировать ситуацию. — Я правильно понимаю, что при тех обстоятельствах, когда вы были в колонии, вам приходилось слышать это слово? Или в приёмных семьях? Пожалуйста, Эндрю, не пытайтесь уйти от ответа. — Пруст заметил, как тело Эндрю напряглось. Он зажмурился на несколько секунд, а его рука бессознательно сильнее сжала кожу, как будто пытаясь продрать её. Пруст продолжал давить. — Слово пожалуйста… Вы должны понимать, что в тех условиях, которые вам приходилось пережить, это слово было гораздо более унизительным, чем все те ужасы, что происходили с вами. Возможно, это слово использовалось для того, чтобы контролировать вас, ломать вас. И вы, конечно, не смогли бы его забыть, правда? На его лице отразилась такая холодная уверенность, что Эндрю буквально ощутил, как его сердце сжалось. В голове взорвалась куча воспоминаний, как яркая вспышка: избиение, боль, унижения, изнасилование, слово пожалуйста, просьбы, которые он ненавидел, которые терзали его. Это было как ядовитое облако, затмившее разум. Его дыхание сбивалось, а глаза темнели от ярости, но он не мог выразить её. Он хотел просто крикнуть, уничтожить всё, но вместо этого чувствовал, как холодный пот медленно пробирается по спине. Он пытался не поддаваться, но Пруст знал, как именно разбудить эти кошмары. — Вы были там, в колонии? — Пруст продолжал, не отрывая взгляда, — Нет, думаю это было не там. Приемные семьи? Эндрю вздрогнул, дыхание сбилось, мимолетно заставляя задохнуться. — Думаю да, — не унимался Грегори. — В тех домах, вы были не родным, и вам приходилось слушать… Мужчина остановился, внимательно наблюдая за чужой реакцией, словно проверяя, подмечая малейшие изменения. — Нет, вам приходилось произносить это слово, снова и снова, когда вам приказывали делать то, что вы не хотели. Когда ваше тело было просто инструментом, а не частью вас. Вы просили их? Просили перестать причинять вам боль? Ведь так, Эндрю? Они не считали вас человеком, верно? Эндрю снова сжал зубы, глаза потемнели, а руки стали белыми от напряжения. Пруст заметил, как его мышцы напряглись, но продолжал. Он знал, что разжигать эту ярость было его целью. Это был идеальный момент, чтобы Эндрю потерял контроль. — Я должен напомнить вам, что ваши шрамы — это не просто следы от физической боли, — Пруст пристально следил за каждым движением Эндрю. — Это ваши внутренние шрамы. Всё это… — он поднёс руку к виску, — всё это просто результат того, что вы пережили. Но помимо этого, есть ещё кое-что. Я уверен, что вы это помните. Как вы переживали каждый день в этих семьях. Как это слово эхом звучало в ваших ушах. Пожалуйста, Эндрю, вспомните это. Вспомните все те моменты, когда вы чувствовали, что жизнь уходит из вас. Когда вы были только телом. Эндрю не выдержал. В его глазах вспыхнул огонь, и сдерживаемая ярость, которую он так долго скрывал, прорвалась наружу. Он вскочил с места, его тело дрожало от ярости, а руки сжались в кулаки. — Заткнись! — вырвалось у него, голос был хриплым, его взгляд искрился ненавистью. Парень быстро подошёл к столу, его руки с грохотом упали на поверхность, заставляя всё содрогнутся. Миньярд тяжело дышал, некоторые вещи упали со стола, пока блондин с ненавистью смотрел на мужчину. Всё его тело дрожало, это был не страх, а ненависть смешивающаяся с презрением. Рука сама потянулась к мужчине, схватив его за халат, притягивая с силой. Грегори послушно поднялся, но при этом успел нажать на специальную кнопку. — Ещё хоть одно слово и я убью тебя, ублюдок, — процедил он. Он притянул Пруста ещё ближе, заставляя того врезаться в поверхность своего рабочего места. Но в этот момент к нему подлетели два охранника, успевшие в мгновение ока схватить его за плечи. Пруст спокойно откинулся и упал обратно в кресло, облокачиваясь на спинку стула, его лицо не изменилось. Он не знал, что ждать от Эндрю, но понимал, что тот уже не сможет контролировать свою ярость. Эндрю рванулся, но был быстро сдержан. Он не успел вырваться, охранники крепко удерживали его. Каждое их прикосновение горело на теле, заставляло ощущать приступ паники и отвращения, но Эндрю продолжал вырываться. Пруст наблюдал с холодным интересом, как он борется с ними, как он рычит, как его тело бьется в агонии. Это был момент напряжения, когда все его эмоции взорвались. — Спокойно, Эндрю, — сказал Пруст, небрежно. — Вы же не хотите причинить себе вред? Мы ведь договорились, что будете работать со мной. Он поднял руку, и один из охранников скрутил Эндрю сильнее, заламывая ему руку, практически до треска в костях. Медсестра быстро подбежала, вкалывая инъекцию седативного средства. Через несколько секунд Эндрю почувствовал, как мир снова расплывается, а его тело становится тяжёлым. Но прежде чем совсем потерять сознание, он услышал слова Пруста: — Это только начало. Вы не уйдёте от меня, Эндрю. Не так легко. — И с этими словами Миньярд погрузился в туман, который вновь поглотил его, но в этот раз окончательно.

***

Эндрю очнулся в тёмной, пустой комнате, стены которой были гладкими, почти стерильными. Он лежал на жесткой койке, чувствуя тяжесть в голове и странное бессилие в теле. Не сразу поняв, где находится — всё было расплывчато, как после тяжёлого удара по голове. Он пытался встать, но едва успел повернуться на бок, как его затошнило. Руки, кажется, не слушались. Он посмотрел на них, и почувствовал, как слабость пронизывает всё тело, наполняя его тяжёлым, глухим ощущением. Он не мог точно понять, что это — усталость, слабость, или что-то другое, но одно было ясно: ему было плохо. С первых минут пребывания в этой комнате он понял: здесь он не просто так. Он оказался заперт в какой-то специальной клетке, предназначенной для неуправляемых. Неуправляемых, как, наверное, он сам, с его провалами в памяти, его странными реакциями и этим диким, непонятным чувством, что что-то не так, что его держат здесь против его воли. Когда он пытался вспомнить, как сюда попал, в голове возникали лишь обрывки. Укол, кислый привкус во рту, частые голоса, боль от заломанных рук и отвратительные прикосновения. Но что случилось с ним после этого, почему он оказался здесь — всё словно исчезло в туманной пропасти. Глаза попытались закрыть, чтобы хоть немного успокоиться, но стоило ему это сделать, как тут же появлялись воспоминания. Стены комнаты начинали сжиматься, и он чувствовал, как они приближаются, будто эти холодные и стерильные стены поглощают всё вокруг. В его голове мелькали образы, словно какая-то неведомая сила мяла его сознание, терзала его память и выжимала из него всё, что было. Он снова и снова ощущал удушье, тошноту, панику. Его тело было настолько слабым, что он не мог справиться с этими. Когда он пытался встать, ему вкололи что-то очередное, и он тут же почувствовал, как его конечности становились тяжёлыми, а голова — опустошённой. Уколы — это было не просто лечение, это было что-то другое. Они вводили ему что-то, что не только подавляло его физическое состояние, но и разрушало что-то внутри. Как будто эти препараты специально были направлены не только на тело, но и на его разум. Мозг туманился, память путалась, и в какой-то момент ему казалось, что он вообще не может вспомнить, кто он. Ещё одна попытка закрыть глаза — и кошмары снова настигали. Он чувствовал, как эти образы разрывают его изнутри, как его душу рвёт что-то безжалостное и жёсткое. Всё было в боли — как физической, так и душевной. Он не знал, сколько времени прошло, но ему казалось, что сутки пролетели как одна вечность. Час за часом, момент за моментом — каждый раз он просыпался от своих же хрипов, от того, что не мог выбраться из этого кошмара. Он не мог заснуть. Он не мог бороться с этим ощущением постепенно нарастающей паники, с этим внутренним беспокойством, которое не оставляло его ни на минуту. Даже если он и пытался уснуть, этот тяжёлый, невыносимый страх не отпускал. Будто он снова стал ребёнком, готовым просить, чтобы его только не трогали, не причиняли боль, готовый поверить, что стоит хорошо попросить и его отпустят. Как глупо, но тогда ему было положено по возрасту верить взрослым. Когда Эндрю вывели из своей комнаты — той, что стала его тюрьмой на последние сутки, — его тело было ослаблено от уколов, кожа побледнела, а голова продолжала болеть. Он не мог точно сказать, сколько времени прошло, и как долго его держали в этом заключении. Когда его вывели, он почти не мог идти, с трудом опираясь на охрану. Его глаза были пустыми, и хотя его лицо сохранило следы усталости, он не чувствовал ни гнева, ни боли, только странное чувство опустошённости. Он был доставлен в душевую, где ему позволили умыться. Струи воды ощущались холодными, но всё равно утешительными. Он стоял под душем, ощущая, как постепенно восстанавливаются его силы. Тело всё ещё слабо дрожало, но через несколько минут, когда вода смыла последнюю грязь с кожи, он почувствовал себя чуть легче. Его руки и спина были покрыты синими пятнами и бинтами — следами от уколов. Он видел их в зеркале, но не мог сосредоточиться на этом. В голове всё ещё крутились кошмары, в которых Дрейк и его приемная мать, Кэсс, были всё время рядом. Но эти мысли исчезали в тот момент, когда ему дали еду. После того как он покончил с пищей, его снова повели — но уже не в свою комнату, а в кабинет к Грегори Прусту. Пруст был человеком, за плечами которого стояло огромное влияние, и его все обожали, не видя под добродушной маской истинное лицо тирана. Он был тем, кто контролировал всё. И теперь Эндрю должен был встретиться с ним, снова. Охрана сопровождала Миньярда, их глаза были насторожены, за каждым его шагом следили, словно он был готов к побегу, но едва ли он мог думать о таком. Его мысли были смяты, и чувства перепутаны. Он шёл, как зомби, под руку с охранниками, едва волоча ноги. Кабинет доктора встретил своей типичной атмосферой, Эндрю заметил, что тот уже сидел в своём кресле — неизменно спокойный. Он не улыбался, не делал никаких лишних жестов. Грегори Пруст был человеком, который не знал ни беспокойства, ни волнения. Его лицо было каменным, но когда взгляд остановился на Эндрю, в нём мелькнула некая лёгкая улыбка. Он изучал Миньярда, не пытаясь скрыть своего интереса. Эндрю сразу почувствовал себя странно, словно этот взгляд видел его насквозь. Блондин был прекрасно знаком с таким взглядом, его в очередной раз воспринимали лишь как объект. Пруст заметил синяки на руках и лицо, те самые побои, которые оставались после ночных лечений, а также свежие бинты, которые уже начали темнеть от крови. Он улыбнулся. Эндрю не помнил как вырывался, как даже нанес себе вред самостоятельно. Но зато его тело помнило всё. — Не ожидал встретить вас в таком виде, — произнёс Грегори с лёгким сарказмом. Улыбка была холодной, но в ней было что-то, что заставляло Эндрю ощущать странное, инородное чувство облегчение. Он знал, что Пруст никогда не демонстрировал удовольствия от боли, но теперь в его взгляде было нечто иное — нечто глубокое. В глазах Грегори, в его спокойной улыбке, он заметил нечто почти… удовлетворённое. Но мужчина не обращал внимания на свои чувства. Он лишь наблюдал. — Как вы себя чувствуете? — наконец, мягко спросил Пруст, его голос был нежен, даже лукав. Он говорил не так, как бы говорил кто-то другой, ему не нужно было выяснять, что происходит с Эндрю — ему было достаточно смотреть. Миньярд молчал. Привычное кресло, прижатая нога к телу, что своего рода была защитным механизмом. Миньярд чувствовал себя болезненно. Сейчас хотелось только одного, закрыть глаза и заснуть, желательно без попадания в очередной кошмар. — Эндрю, вам необходимо со мной говорить, — мужчина говорил так, словно блондин был не родимым ребёнком. — Как я могу вас выписать, если вы не говорите и устраиваете погром в моём кабинете? В ответ блондин лишь покачнулся, явно даже не слушая, то о чём говорит доктор. Побуждая в Грегори действительно тёмные чувства. Пруст посмотрел на парня, удобнее устраиваясь в кресле. Казалось, прошлого сеанса должно было хватить, заставить парня сломаться. Но во взгляде, можно было разглядеть этот огонь непокорности. — Хорошо, тогда продолжим прошлую тему. Как насчет вспомнить Дрейка? — неожиданно спросил Пруст, словно это было важнее, чем всё остальное. Его тон был спокойным, без всякой агрессии, но вопрос звучал очень прямолинейно, почти поучительно. — Почему вы позволили этому произойти? Эндрю посмотрел на него как-то странно, на секунду ощутив себя каким-то ребёнком, который делает ошибку, что больше не может исправить. Как ребёнок, не в состоянии контролировать ситуацию. Но он знал, что Пруст не собирался останавливаться, даже если бы он сказал, что он не хотел этого. Это не было важно. — Я был готов терпеть Дрейка ради Кэсс, — наконец, выдавил он, сам не понимая зачем, его голос был почти бесцветным, пустым. Это не было оправданием, но нечто большее — оправдание самому себе, которое он так долго искал. Приходя именно к этому выводу, он делал это ради Кэсс. Нет, ради своих ощущений, возле неё. — Ваша приёмная мама? — Пруст вопросительно приподнял бровь, его глаза были более внимательными. Он и сам не ожидал ответа, думая что как и прежде, заставит Эндрю взбеситься. Но план менялся на ходу. Миньярд не мог ответить сразу. Этот вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как камень. Его грудь сжимала невидимая боль, но, несмотря на это, он продолжал смотреть на Пруста, пытаясь разобраться в том, что с ним происходило. Грегори, словно почувствовав момент, продолжил говорить. Его голос стал обманчиво мягким, но в нём по-прежнему не было сочувствия. — Так что же, вы считаете, что Дрейк был главным злом? Что он виноват в том, что произошло с вами? — он произнёс это с таким, казалось бы, беспечным тоном, как если бы пытался подвести Эндрю к выводу. — Но неужели вы не понимаете, что всё, что сделал Дрейк, было частью того, чего вы сами хотели? Всё это, все эти страдания, ваши боли… Всё это ваше желание. Вы сами искали боли, как форму контроля. И именно поэтому Дрейк стал тем, кто мог вас сломать. Дрейк был не первым, кто вас изнасиловал, были и другие. В эти слова что-то внутри Эндрю надломилось. Всё, что он пытался отогнать от себя, все его убеждения, все попытки сохранить в себе хоть что-то человеческое, рухнули. Он почувствовал, как его мир переворачивается. Пруст говорил правду, или, по крайней мере, был так убедителен в своих словах, что Эндрю уже не мог различить, где реальность, а где его собственные мысли. Он чувствовал, как вся его жизнь, его борьба, его желание быть с Кэсс, потеряли смысл, сливаясь в одну ужасную картину, в которой Дрейк был лишь проводником, а виноватым был он сам. — Разве вы не хотели этого? Думаю хотели, оказаться сломанным, ведь считали себя отвратительным. То, что отвратительно, должно страдать, верно? — Каждое слово врезалось в сознание, разрывая на кусочки. Эндрю почувствовал как его затошнило. — Вы хотели этого, — утвердительные слова доктора, заставили замереть, впиваясь взглядом в одну точку. Это было не просто сознание, что он был слаб. Это было ощущение, что он был поддавшимся своему желанию — желанию страдать, желанию быть разрушенным. В голове, как удары молнии, прошла мысль: Я сам хотел этого. Я сам создал этот ад. И как только эта мысль пришла, внутри Эндрю что-то надломилось.