Омываемые корни

      Мэри, как рассказывает Македонскому Сфинкс в первые дни, личность сложная и неординарная. До сих пор по Дому ходит история, как она, четырёхлетка, когда Ведьма хотела её наречь, быстро закрыла той рот ладонью и покачала головой. Тогда Ведьма назвала её «Мэри». Что хотела тогда сказать старшая, не знал никто, но были уверены: нечто слишком подходящее, такое, что говорить вслух нельзя, иначе Мэри бы так не поступила.       Видит её Македонский спустя буквально день после отмены Закона. Мэри заходит в Четвёртую, как своя, беззлобно огрызается на подначку Табаки, зыркает на Сфинкса и заваливается почему-то к Курильщику. «Она не такая», говорит, и достаёт блокнот, в полминуты набросав рисунок. Мак украдкой смотрит — Сцилла, он читал в другом месте, оставшемся за стенами Дома. «Откуда ты знаешь?», хлопает глазами Курильщик, на что Шакал разражается пространной речью о событиях везде и нигде сразу. Мэри улыбается, но эта улыбка не касается даже щёк, словно на восковой фигурке вырезали, и прокручивает браслет на правом запястье.       Мэри приживается быстро, быстро становится неотъемлемой частью Стаи, таскается с Русалкой, Рыжей, Мертвецом, Лэри, катает Табаки… А ещё от неё тянет солью. И Мэри кусочек чуда от Македонского не необходим, она чудес даже не просит, сама создаёт украдкой, вызывая сложный взгляд Сфинкса. Только её чудеса другие — то воспитатели, готовые отругать, споткнутся на так вовремя пролитом чае в столовой, то сбежавший из-под бдительного ока Чёрного какой Пёс к ней полезет, а потом поскользнётся в душевой вплоть до Пауков, то у Птиц с поливом проблем не наступает во время отключения воды… Мэри хохочет в голос с шуток Табаки и фразочек Рыжего, порой курит с Мертвецом в закутках, а ещё она… Она замечает Македонского, но почему-то это самое замечание не доставляет неудобств таких сильных, какие могли бы быть. Она просит читать ей вслух, потому что буквы скачут, и добавляет, что раньше ей помогала Спица или Крыса, пусть и сквозь зубы.       Однажды он, вернувшись с обеда раньше, застаёт Мэри, разговаривающую с рисунком на стене. И та не отшучивается, нет — смотрит прямо, и в глазах плещется море.       «Дом меня принял», почти шепчет, сидя на полу. «Дом мне помог. Теперь я помогу Дому, потому он и Лес в опасности из-за меня.»       Спустя два дня после её слов Табаки с воплями заезжает в комнату, так, что на крики выскакивают и из других Стай. Стервятник с Льюисом — Македонский вдруг отчётливо видит Тень за его спиной, — Чёрный с Рикшей, Рыжий с Мертвецом… За Табаки стоят напуганные Рыжая, Крыса, Спица и Русалка — у всех них глаза так широко раскрыты, что занимают половину лица. Вся эта толпа бежит-едет за Табаки, вровень с которым Слепой, и останавливается у бассейна. Разрушенного, заполненного едва ли наполовину, с протекающей крышей бассейна, откуда, когда они были в конце коридора, донёсся знакомый крик, окрашенный злостью.       — Мэри?..       Первым заходит Сфинкс. Остальные за ним, и Македонский тоже притуливается где-то с краю, в тени. Поднимает голову…       Мэри стоит вся окровавленная, на теле длинные порезы, в руках — невесть откуда взявшийся меч… И осознанность в морских глазах, наполненных чистой яростью.       — Сука. — подпинывает неопознанное тело носком кроссовка. Поднимает голову к потолку. — Приношу извинения за это.       Ветер шелестит и воет в балках, дрожат осколки окон.       Табаки подъезжает ближе. Македонский тоже подходит, оглянувшись на Сфинкса — тот, подумав, кивает с неохотой.       — Мэри, что случилось? — Шакал взволнован и перепуган.       — Ситуация из-под контроля вышла. Ты присмотрись внимательнее, не понимаешь разве?       Македонский смотрит тоже и ему становится дурно. Тело человеку не принадлежит. Уродливое, кожистое, крылатое… С искажённой в фанатичной ненависти мордой. Оно напоминает ему бритоголовых.       Звук упавшей капли разрывает повисшую тишину. Мэри словно в первый раз осматривает себя, поднимает руку, и кровь теперь не до кончиков пальцев течёт, а после на лезвие… Теперь стучит по полу с локтя.       — Не надо, Мак. — снова улыбка без остального лица. — Можно проще.       И шагает с бортика прямо в мутную воду.       Плещет — Шакал откатывается на две плиточных клетки. Грязная гладь кругами окрашивается в красный и тут же проходит, а вся мутность и зелень от этого яркого оттенка отодвигаются, словно мешать не хотят.       Мэри, им видно теперь, плывёт по дну в сторону ржавой лестницы — мусор сбивается в противоположный угол.       — Смотри.       Снимает через голову насквозь рваный теперь свитер, остаётся в плотном топе. Протягивает Македонскому ладони. Чисто. Ни единой ранки.       Табаки объезжает вокруг, присвистывает.       Теперь капает прозрачность.       — Сфинкс, это не он, а я. — останавливает. — И… Я у вас всех спрошу. Вы можете остаться здесь, а можете уйти со мной. Я остаться не смогу… А Дом меня не отпустит.       Мэри, словно только сейчас вспомнив, всё тем же мечом без размаха отрубает твари на полу голову. Тварь обращается пеплом.       — Думаю, я задолжала объяснение…       — Нет. — неожиданность голоса Слепого едва ли не больше, чем лечение девушки. — Просто скажи одну вещь: кто ты такая?       — Ведьма хотела назвать меня Морем. — убирает меч в ту самую петлю, о чьём предназначении гадали непозволительно долго. — Но если бы она так сделала, меня бы нашли быстрее.       Слепой медленно кивает.       — Я пойду. — приближается почти вплотную, наклоняет голову набок, слушая, словно большой пёс. — Теперь яснее. Ты звучишь, как шторм или спокойные волны.       — Те, кто останутся… — Мэри не отжимает волосы. Русалка, выпорхнув из толпы, обнимает её за руку. — Дом сказал, что будет меня охранять. Что я его ребёнок. Хотя моего отца он родителем тоже признаёт.       — Сколько у тебя есть времени? — Рыжий необычно серьёзен.       — У нас. — поправляет его Мэри. — До послезавтра, думаю. Сообщите Стаям, спросите, кто уйдёт, а кто останется.       — Выпуск? — с усмешкой уточняет Чёрный.       — Нет. — лужа, натёкшая с её одежды, сама возвращается в бассейн. — Переезд. Интернат останется, но не Дом. Не Лес. Понимаешь?       Мэри ночует в Четвёртой. Табаки долго молчит, а потом уезжает в ванную. Возвращается спустя десять минут, оставляет дверь открытой.       Македонский перетаскивает матрасы на пол, все до единого. Игнорируя стыки и дверные косяки. Сам он укладывается под понимающим взглядом всё так же почти не говорящего Шакала на последний, самый дальний от кроватей матрас, положенный на холодный кафель.       Сфинкс приносит ему второе одеяло, и сил думать об этом нет. Курильщика, съездившего до Фазанов, уткнули между Табаки и Лордом, завернули, как бутерброд.       Мэри спит в набранной Табаки ванной прямо в одежде, сворачивается комочком, дыша через раз. Не захлёбывается.