токийские лилии

             Тора ненавидела дождь. Мокро, холодно, уныло, руки и ноги моментально мерзнут, а после и вовсе дрожать начинают с первыми раскатами грома. Она ненавидела, когда тишину разрезают отвратительно громкие звуки. Это всегда об отце напоминало, что вновь чем-то недоволен, кричит с порога и чуть ли не пытается дверь в ее комнату выбить.              Дождь был вечным напоминанием, насколько Ханемия ничтожна.              Вздрагивает испуганно и чуть с кровати не падает, запутавшись в одеяле, когда слышит стук в дверь. Понимает прекрасно, что родители не знают о местонахождении этой квартирки, но сердце все равно в комок сжимается, даже когда в замочную скважину вставляется ключ. Их всего три: у старенькой хозяйки этажом ниже, Торы и Шуджи, которая вновь поленилась искать ключи в захламленном рюкзаке.              Еще и промокла вся, пусть и продолжает улыбаться, оставляет бумажные пакеты на шаткой тумбочке и притягивает к себе Ханемию, что слабо вырывается. Мокро все же и холодно. Но совсем скоро тепло становится. Шу горячая, сама никогда не мерзнет и Тору греет, медленно в спальню утягивая.              Обнимает крепче, когда снова раскат грома раздается, а девушка вздрагивает в ее руках, ближе жмется и глаза жмурит. Так запах дешевых сигарет ярче чувствуется, такой родной. И Шуджи целует опущенные веки, смеется хрипло и так же хрипло шепчет:              - Это просто дождь, глупая.              Тора соглашается, но дрожать не прекращает. Это просто дождь, что бесконтрольно пробуждает ненавистные воспоминания, когда ее из дома выставили. Когда дождь смывал слезы, а одежда к телу второй холодной кожей прилипла, пока ноги сами несли по залитым водой улицам туда, где комната постоянно заполнена никотиновым туманом, а в каждом углу переполненные пепельницы стоят и грязные чашки с недопитым кофе.              Шуджи словно соткана из кофе, сигарет и тупых шуток. И как только Казутора умудрилась вляпаться в нее, такую непостоянную, неблагополучную и… теплую.              И поцелуи ее тоже теплые, они прогоняют все плохие мысли и будят мотыльков в груди. Остается лишь цепляться за острые плечи, тянуться навстречу и наивно надеяться, что Ханмой никогда больше не одолеет скука, что золото ее глаз продолжит гореть при взгляде на Тору, а длинные пальцы по-прежнему будут бедра сжимать, подхватывая на руки, чтобы целовать удобнее было, не сгибаясь в три погибели. «Это не я мелкая, а ты слишком длинная». Шуджи всегда смеялась с этого, гладила по непослушны волосам и на кровать толкала. «Целовать тебя удобно только лежа».              Или на руках, настойчиво пробираясь под подол летнего платья, кусая за язык, чтобы не мерзла и нормально одевалась, пока холода не пройдут. «Денег на лечение нет», - всегда объясняла Ханма, но каждый день приносила персиковый пудинг. Любимый.              Губы ее тоже любимые. И вообще вся она, худая и длинная, пропитанная сигаретным дымом и чуть надрывным смехом. Смеется даже сейчас, когда Тора нетерпеливо трется о нее, скрещивает щиколотки на пояснице и почти уже хнычет от желания. Всегда так легко возбуждается, что порой это проблемы приносит, ведь белье даже на парах намокнуть может, а щеки мгновенно пунцовыми становятся. А Шуджи улыбается каждому короткому «я снова думаю о тебе», что на разбитом экране высвечивается.              Она тоже о своей девочке часто думает и никогда на работе не задерживается, чтобы поскорее к себе прижать, вдохнуть персиковый аромат ее шампуня, геля для душа, кондиционера, чая и принесенного пудинга. Тора вся персиковая. Ее пухлые губы, румяные щеки и нежная кожа, испещренная глубокими шрамами. Ханма как-то пообещала придушить ее, если новые увидит. Ханемия лишь отшутилась, что вообще-то не против, так только ощущения ярче, но послушно выбросила все лезвия и лишь порой бедра царапает, когда дождь начинается, а она дома одна.              Отчего-то не верит до сих пор, что она чудесна. От посеченных кончиков волос до дрожащего голоса, что выше становится после долгих поцелуев, нетерпеливее. Ее бы сейчас в теплую ванну посадить и персиковым маслом плечи растереть, нашептывая отчасти грубые слова любви. Потому что Шуджи не умела иначе.              Она могла лишь на подоконник свою девочку усадить, короткими поцелуями от губ по груди спуститься, повторить в сотый раз, что не стоит бояться дождя, и с новым раскатом грома поцеловать через тонкое белье. Нелепые леопардовые трусики уже намокли немного, а короткие ногти с облущенным лаком в плечи впились, то ли отталкивая, то ли ближе стараясь притянуть. Тора и сама не знает, чего хочет сильнее: почувствовать мокрые прикосновения языка или просто полежать в обнимку, прячась от непогоды в любимых руках.              Она обязательное второе попросит, когда Шу закончит смачивать ее белье слюной и что-то там про апрельский дождь говорить. Кажется, она промокла до нитки. Это странно-приятные ощущения, когда натирает мокрая ткань, и Тора обязана прочувствовать это. Как давит язык на уже пульсирующий клитор, вынуждая его о хлопок тереться. Хотелось нежнее, чтобы не приходилось скулить от чересчур сильной стимуляции, а тихо стонать от мягких прикосновений. Хотелось сжиматься вокруг костлявых пальцев, что лишь на две фаланги проникали бы внутрь, а не просто давили через белье.              Ханма любила играть, даже когда для этого совсем не время было. Она не слушала совсем, кусала за бедра и заставляла слушать чертов дождь. Чтобы теперь его биение о стекла напоминало лишь о золотых глазах и отчасти безумной улыбке, когда кончик длинного языка волнами на возбужденный комок нервов давит, подстраивается под пульсацию, что по всему телу проходится уже.              И Тора упускает момент, когда вместе с дождем плакать начинает, извиваясь на подоконнике, что платье с плеч спадает. И Шуджи его ниже тянет, сжимает в ладони обнажившуюся грудь и то ли смеется, то ли мурчит, пуская невозможно приятные пульсации. Настойчиво подводит к краю, где шум дождя заглушает все остальные звуки, оставляя по себе лишь усталость. Ее всего на минуту хватает, ведь чертова Ханма, не поднимаясь с пола, о ее ногу тереться начинает.              Все так же широко улыбается, шепчет что-то неразборчивое о новых воспоминаниях и восхитительном румянце. Двумя руками бедро обхватывает, ближе к себе тянет и смеется вместо стонов, задыхается понемногу и смотрит пристально, не позволяя ни на миг взгляд отвести. Она всегда такая. Сделает что угодно, лишь бы на нее смотрели. С восхищением, страхом или омерзением – не имеет значения. Можно одновременно.              Можно с отчаянной любовью, когда во взгляде отчетливо читается «я умру без тебя», а в ответ лишь шутливое «глупая» и хриплый смех, когда пальцы до синяков в бедро впиваются, а глаза наконец-то закрываются в наслаждении.              Они еще не раз за этот дождь закроются в сладкой дрожи, совсем без сил оставляя. Чтобы уснуть, не думая ни о чем, не вспоминая более, не вздрагивая от грома и просыпаясь без слез. Лишь хриплое «проснулась наконец-то, глупая, я наконец-то встать смогу», ведь во сне снова всеми конечностями Шуджи облепила, а она даже ради сигарет не решилась потревожить крепкий сон своей девочки.