waiting for the end

У Эрвина Смита не было могилы. Не было места, где кто-нибудь мог бы постоять, вспоминая этого человека и все, что они вместе пережили. Не было надгробного камня, где были бы перечислены его титулы, звания и достижения. Ханджи иногда думала, какого размера должен был бы быть камень, чтобы уместить все, что Эрвин сделал за жизнь. Валун метра три, не меньше. Но было место, где лично она могла поговорить с Эрвином. Взглянуть на него, такого живого, и часами стоять, ожидая, что он ответит своим хриплым скрипучим голосом. Иногда, когда она опускала глаза в пол и сдерживала рвущиеся наружу слезы, ей казалось, что крепкая тяжелая рука ее друга ложится ей на плечо, утешительно его сжимая. Ханджи кожей могла чувствовать это прикосновение, которого не было. Это был их фирменный жест, немое общение, которое установилось еще со времен кадетского училища. Всегда, когда Зое переставала владеть собой или перевозбуждалась от своих научных изысканий, вела себя неподобающим образом или слишком громко и неуместно говорила, Смит оказывался рядом и сжимал ее плечо. Такой вот способ сказать: «Эй, полегче Ханджи». Ханджи Зое стояла перед портретом Эрвина Смита в галерее командующих Разведкорпусом. Тринадцать картин в ряд в одном длинном коридоре. Они были написаны на внушительных размеров холстах, высотой почти во всю стену. Золотые рамы украшали изображения людей в костюмах и зеленых плащах. Кто-то из них представал на фоне лесов, кто-то на фоне стен, а кто-то в своих кабинетах. Почти все они были молодыми мужчинами по двум простым причинам: практически никто из них не доживал до старости и среди них никогда не было женщин. В этой части штаба разведки всегда царила атмосфера торжественности и немой невысказанной тоски. Каждый раз, стоило только заглянуть в этот коридор, дрожь пробирала до костей, а по спине шел холодок, будто тебе окружили призраками прошлого, тянущими свои ледяные руки, зовущими к себе. Вот и Эрвин красовался на своем почетном портрете на фоне рабочего стола, за которым Ханджи теперь проводила большую часть своего времени. Он смотрел строго, его внушительные брови делали все его выражение лица грозным, однако на губах играла легкая обворожительная улыбка. Стоило отдать должное художнику, он наверняка был невероятно талантлив. Передал всю суть тринадцатого командира Разведки: его непоколебимый характер, упорство и умение идти до самого конца. Зое точно знала, что у Смита было два портрета, потому что самолично помогала снимать старый. Он покоился за одним из пыльных шкафов ее кабинета и изображал мужчину совсем юным и открытым. Таким, каким он был в первые дни вступления в свою должность. Этот же портрет, давящий на Ханджи одним своим присутствием, был написан уже после того, как Эрвин лишился руки. Он счел, что так будет правильно. Хотел, чтобы будущие поколения разведчиков видели, на что готовы бойцы. Хотел, чтобы они посвятили свои сердца. Ханджи ненавидела это изречение, а Эрвин имел привычку слишком часто его повторять. Даже в свой последний час. Она часто представляла, как он погиб с этой фразой и горечью на языке. За мгновение до разгадки тайны глобального масштаба. Когда они только приходили в Разведкорпус, она и Смит, этот воодушевляющий клич действительно вдохновлял. Ханджи до скрежета зубов хотела раскрыть все тайны мира и не жалела сил и своих мозгов, чтобы приблизиться к этому. Она изучала все, что могла, тренировалась на износ, чтобы быть полезной за стеной и не умирать в первой же экспедиции. Все только смеялись над ней и даже иногда делали ставки, сколько вообще эта чокнутая сможет продержаться. И вот, спустя столько лет, она здесь. Продержалась. Выжила. Впрочем, Ханджи уже была и не рада такому исходу. Порой ей хотелось остаться в Шиганшине со всеми товарищами, которые полегли там в этой безумной беспощадной битве. Быть одной из тех, кто приблизил человечество к разгадке и ушел на вечный покой. Быть погребенной под слоями земли и сажи, быть разодранной на части и мертвой. Потому что, как выяснилось с годами, «Посвяти свое сердце» буквально означало «Пожертвуй своей человеческой природой и здравомыслием ради людей». И это уже не воодушевляло. Она горько смотрела на изображение перед собой, сжимая переносицу пальцами. Ее портрет тоже начали писать. Приятного вида художник хотел выбрать живописный пейзаж, открывающийся с внутреннего двора штаба, но Ханджи настояла, что картина будет демонстрировать ее кабинет. Их с Эрвином кабинет. Ей абсолютно не хотелось всего этого фарса с величественными изображениями ее персоны, которые должны были нести какое-то послание в будущее, нести ее историю. Не хотелось, но правила и традиции требовали. Иронично, но она будет не только первой женщиной на этой стене, первой одноглазой очкастой уродиной, но и первым командиром, который вел свое сражение не против ужасных человекоподобных гигантов, но против людей. Ни одному из этих мужчин, а Ханджи была в этом уверена до скрежета зубов, ведь изучила их биографии, не приходилось на своем посту делать того, что приходилось ей. — Ты бы и с этим справился, Эрвин, — прошептала женщина слишком тихо, чтобы кто-то вообще мог расслышать. В последние дни ей было неспокойно. Сон покинул ее напрочь, она не могла уснуть, даже когда была измотана до предела. Закрывала глаза и видела кошмары, разъедающие ее сознание. Ужасные картины того, что произошло, и того, что им только предстоит. Ханджи мучилась, ворочаясь в своей постели, бегала вокруг штаба глубокой ночью, чтобы утомить свое тело, читала нуднейшие отчеты, чтобы ее разум наконец отключился и подарил ей хоть один проклятый час покоя. Но все было тщетно. Не проходило и получаса, как она пробуждалась с криком, застрявшим в горле или в холодном поту. Обеспокоенная и абсолютно дезориентированная от того, что ничего не видит вокруг себя. Последние ночи она перестала снимать очки, чтобы ужасающее чувство тревоги, когда она открывает глаза немного отступило. Женщина вздохнула и бросила последний взгляд на Эрвина. Побрела темными коридорами, которые не освещались даже лунным светом. Окутанная блаженной тьмой, она и не заметила, как подошла к своей спальне. Замерла возле двери, не в силах туда войти. Ханджи точно знала, что ее ждало там: одиночество и пугающая пустота. То, с чем она теперь жила. В помещении, где обычно царил хаос, теперь все было аккуратно. И не потому, что кто-то убирался там, нет, на всех поверхностях лежал огромный слой пыли. Просто беспорядок вокруг нее всегда был отражением безумия, царившего в ее голове. Раньше идеи роились там, как надоедливые мухи в жаркий погожий день. А теперь там был груз знаний, тянущих ее к земле. И она стремилась уравновесить эту тяжесть, раскладывая свои книги и приборы по полочкам. Кому-то бы это точно понравилось. Ханджи не решилась войти в свою комнату. Не могла заставить себя переступить эту невидимую черту, заранее знала, что ее там ждет. Ей хотелось оттянуть этот момент и женщина присела на пол, приваливаясь спиной к стене между ее спальней и спальней Леви. Опустила голову на колени и тяжело вздохнула. Прошлой ночью она не сомкнула глаз, работая над чертежами новых моделей УПМ. Изматывающее занятие, которое ей нравилось, потому что давало ощутимый результат. И спасало от кошмаров. Занимало голову настолько, что для других мыслей места попросту не оставалось. Такое монотонное занятие отвлекало, помогало сосредоточиться лишь на карандаше в руках, выводящем тонкие линии на огромном листе бумаги. Все ее существование сводилось к точным математическим расчетам и не было ничего действеннее и прекраснее для Ханджи, чтобы очистить разум. Почти ничего. Стоило ей протянуть руку и сделать всего один шаг, и Зое оказалась бы там, где легко могла бы уснуть хоть на трое суток, и никто и ничто ее не побеспокоили бы. Не посмели бы, до смерти испугавшись участи встретиться с обитателем спальни, грозно сжимающим нож в крепкой руке. Но Зое сдерживалась, даже не смотрела в сторону его двери. Не хотела делать этого. Не могла позволить себе быть обузой, когда должна быть опорой для людей. Тем более, Ханджи не хотела обременять его. Леви был камнем на ее сердце. Кровавым шрамом, высеченным на ее нутре. Грузом боли и привкусом горечи на губах. Самый верный ее офицер. Ее друг. Ее… Мысль так и не сформировалась в ее голове. Ханджи не позволяла. Раньше женщина любила шептать вольности в моменты близости с Леви. Из-за страсти или просто, чтобы увидеть, как он краснеет или удивленно вскидывает бровь. Ей нравилось смущать его фразами, которые он сам никогда не смог бы произнести. Это был не его способ рассказать о своих чувствах и эмоциях, поэтому Зое компенсировала это его неумение говорить очевидные вещи своей вечной болтовней. Раньше она могла с легкостью подбежать сзади и обнять его, даже на тренировке, при всех его подчиненных. Сейчас она не могла войти в его дверь. Всего лишь кусок дерева, который прежняя Ханджи открывала с ноги, вызывая у Леви приступ ярости. А теперь — непреодолимая преграда. Она заснула так внезапно, что не успела осознать, как провалилась в сон. В ее кошмаре он — цель номер один Капитана Аккермана, уродливый Звероподобный титан. Лохматое чудовище сжало ее хрупкое тело в своей огромной лапе, сдавливая до хруста костей и засмеялось гортанно, злобно и совсем неестественно. «Теперь он увидит и твою смерть, командир». Ханджи кричала, запрокидывая голову. Тонкие очки сползли со здорового глаза, и она увидела перед собой лишь пелену, застилаемую слезами. Она ощущала, как тело отрывается от пола и закричала еще сильнее, размахивая руками, пытаясь освободиться из хватки. Вязкая паника заполняла все ее тело, сковывала, но женщина не собиралась сдаваться. Сопротивлялась, как могла. Двигалась на инстинктах, ведомая лишь непреодолимым желанием сохранить свою жизнь любой ценой. Она еще не была готова сдаться. — Нет! — Отчаяние слышалось в ее голосе и неподдельный страх. Паника. — Тише. Знакомый шепот проник в сознание, обволакивая его, но Зое не отступалась. Брыкалась, вскидывая ноги и отталкиваясь руками от чего-то твердого. Она намерена была выжить, чего бы это ни стоило. Крепкая рука легла на ее затылок, уверенно прижимая ее к чему-то. К чему-то пахнущему мылом и чернилами, кожей и совсем немного деревом. Знакомый запах помог Ханджи медленно прийти в себя, будто неторопливо, шаг за шагом выводил ее к свету. Видимо, обоняние было единственным органом чувств, который еще мог функционировать и не подводил ее. Ведь женщина ничего не видела из-за слетевших очков, а в ушах настолько сильно звенело, что она слышала лишь свой собственный пронзительный крик. — Ханджи, — ее имя прозвучало таким ласковым и знакомым голосом. Только один человек мог так говорить, растягивая последнюю «и». Ей потребовалось несколько мгновений, чтобы совладать с дыханием и успокоиться. Чтобы взять под контроль очередной кошмар, рождающийся в ее голове, проникающий в каждый потаенный уголок разума, заволакивающий сознание горькой тревогой, сковывающий каждое ее движение. Зое больше не сопротивлялась, потому что сомневалась, что даже в ее снах Звероподобный титан мог бы говорить голосом Леви. Даже ее больная фантазия на такое не была способна. Ханджи спиной ощутила твердость кровати, и через мгновение мир приобрел очертания. Чужая рука аккуратно вернула очки ей на нос, на мгновение задерживаясь у ее лица, чтобы убрать мешающую обзору прядь волос. Она увидела перед собой Леви, одетого в широкие штаны и простую серую майку. Лицо его ничего не выражало, хотя она могла поклясться, что пару мгновений назад мужчина звучал чересчур обеспокоено. — Валишься с ног, очкастая, — он скрестил руки на груди, критичным взглядом оценивая то, как Ханджи развалилась на его кровати в плаще и обуви. Она усмехнулась, зная, что сейчас Аккермана беспокоит лишь то, что придется менять постельное белье, прежде чем вновь лечь в кровать. Ханджи стала терять хватку, потому что мысли капитана считывала не совсем верно. Быть может, грязная постель его и заботила самую малость, но ее вид, когда она кричала под его дверью, пугал куда сильнее. С командиром что-то было не так и Леви прекрасно знал, что ее беспокоило. Слышал это каждую ночь, просыпаясь вместе с ней от ее кошмаров. Сколько раз он стоял у своей двери, намереваясь прервать очередную череду ужасов, что она переживала, но не делал этого. Потому что, несмотря на всё свое непреодолимое желание, это было не тем, чего хотела сама Ханджи. Она выбирала мучиться от дурных снов. Он никак ей не препятствовал. Леви вздохнул. Она снова пришла к нему. Не выдержала и вновь оказалась в его спальне, чтобы найти душевный покой, совершенно не беспокоясь о нем. Аккерман буквально видел, как на утро Ханджи будет терзаться угрызением совести из-за того, что опять приблизилась к нему. Как бы она ни пыталась держать дистанцию, чтобы в будущем причинить меньше боли, Зое из раза в раз сама ее нарушала, делая только больнее. Капитан приподнял ее и сел, укладывая голову к себе на колени. Когда-то они лежали так часами на длинном диване в командирском кабинете. Ханджи читала, а Леви ловил ухмылки и полные издевки взгляды Эрвина. «Я бы отдал все, чтобы рассказать кому-то, как лучший боец человечества позволяет Зое лежать у себя на коленях», говорил Смит каждый раз, когда они оказывались наедине. Леви распустил хвост на ее голове и зарылся руками в волосы, нежно перебирая пряди. Движение успокаивало Ханджи, но она боялась закрыть глаза. Иррациональный страх был сильнее уверенности в том, что здесь она в безопасности. — Я не хочу, чтобы мой чертов портрет висел в этом коридоре, — вздохнула женщина, пытаясь отвлечься. — Опять говорила с призраками? — Это галерея смерти. Они все такие наигранные, эти портреты, — она чувствовала, как шершавые пальцы поглаживали ее по лбу и опустились к глазам, прикрывая их. Зое не сопротивлялась. — Эти мужики излучают силу и уверенность, хотя почти все сгинули в пасти титанов. Это ненормально, что я хочу настоящую могилу, а не мою картинку, вдохновляющую будущие поколения на смерть? — Ненормально, как и сама ты, — язвительный выпад, который ее совсем не задевал. Ханджи перехватила руку Леви, переплетая их пальцы. Цепляясь за него, она приподнялась. Сначала села, а затем тут же встала с постели. Капитан повторил ее движения, поднимаясь на ноги вместе с женщиной. — Пора спать. — Спать или кричать всю ночь у меня за стеной? Читал ее как открытую книгу. Бил не в бровь, а в глаз. Единственный уцелевший. Ханджи хотела что-то возразить, но не смогла. Врать себе это одно, но лукавить перед Леви - совсем другое дело. Его было не обмануть, он изучил ее вдоль и поперек, был куда проницательнее, чем казалось на первый взгляд. — Я переоденусь и вернусь, — женщина опустила взгляд и неуверенно добила: — если позволишь. — Когда я не позволял? Он сжал ее руку, давая понять: он позволял. Приходить к нему, терзать его и оставлять одного. В любое время. Леви позволял отталкивать его ради его же блага. Позволял думать, что это сработает. Но он был всегда здесь. В соседней комнате. Женщина ушла только для того, чтобы переодеться в идентичные штаны и майку. Удобная универсальная одежда для сна. Она исхудала от истощения, так что вещи на ней слегка висели. Под глазами залегли темные круги, и Ханджи подумала, что надо бы снять зеркало, висящее возле двери, чтобы этого не видеть. Командир вернулась в комнату Леви и прикрыла дверь, щелкая ключом. На всякий случай. Сам же капитан уже успел перестелить постель, загасить очаг и лечь на кровать, освещаемую лишь одинокой свечой, стоящей на прикроватной тумбочке. Зое стянула сапоги, затем очки и легла подле него. Крепкие руки мгновенно притянули ее тело ближе, помогая устроиться на широкой груди. Леви уткнулся подбородком ей в макушку, и Ханджи ощутила легкий поцелуй. Подняла голову и перехватила его губы, подтягиваясь руками выше к его лицу. Аккерман не сопротивлялся, и это должно было перестать ее удивлять давным-давно. Уже после первого раза, когда по завершению удачного опыта с титанами, которых Капитан поймал для нее, Зое кинулась на него в приступе эйфории, целуя в щеки и губы, а он не оттолкнул ее. Тогда это по-настоящему удивляло. Тогда это заставило провести ее настоящий научный эксперимент. Она выдвинула гипотезу, все обдумала, составила план действий и поцеловала его, когда они выходили поздней ночью из кабинета Эрвина. А Леви не оттолкнул ее. «Совсем с ума сошла, очкастая», сказал тогда он, глядя как Ханджи припрыгивала от восторга и осознания произошедшего. Он прижал ее в стене тогда, крепко зажимая рот рукой, чтобы она не перебудила весь личный состав своими радостными воплями. Она уже лежала на Леви, а он углубил поцелуй, сжимая в кулак майку на ее спине. Вторая рука опустилась ниже, ложась на талию. Леви не торопился: ласково касался, запустил руку под тонкую ткань, выводя круги на ее пояснице. Опалял губами шею, скользя по чувствительному местечку, слегка прикусывая, оставляя на коже собственнические следы. Капитан знал, что Ханджи это нравится. То, как она давила ему на затылок, притягивая ближе, и рвано дышала, запрокинув голову — лишнее тому подтверждение. Резким движением Аккерман поменял их положение и оказался сверху, придавливая ее к кровати. Проложил цепочку влажных поцелуев от ее шеи к груди, поспешно стягивая с Зое ненужную майку. Оказываясь перед ним в таком виде, Ханджи никогда не робела. Всегда знала, чего и как именно она хочет. Но когда теплые губы коснулись уже затвердевшего соска, она вздрогнула, прикрывая рот рукой. Леви всегда так на нее действовал. Доводил до исступления, часами терзал ее, заставляя извиваться под собой. И, черт возьми, как Ханджи могла забыть, насколько ей это нравилось? Капитан стянул с нее штаны вместе с бельем и коснулся там, где женщине было необходимей всего. Его тонкие длинные пальцы проникли в нее резко, заставляя низкий стон вырваться из ее плотно сжатых губ. Ханджи выдохнула, цепляясь за его плечи, впиваясь в них до синяков. Ей отчаянно хотелось почувствовать его кожа к коже. Чтобы разряд тока прошел по кончикам пальцев, чтобы она ощутила в полной мере, что Леви перед ней настоящий, живой, исступленный. Дрожащими руками майор стянула майку, касаясь напряженных мышц на груди. Зое могла чувствовать под ладонями его учащенное сердцебиение, то, как он нервно вздрогнул и прикрыл глаза, стоило ей скользнуть по его шраму на груди. Он отстранился, и глаза Ханджи резко распахнулись в немом удивлении. Она шумно выдохнула от внезапно обрушившейся на нее пустоты. Леви поспешно стянул ненужные сейчас остатки одежды, возвращая все внимание своему командиру. Одной рукой Аккерман сжал бедро Ханджи, а второй направлял себя. Он коснулся лбом ее лба, и они оба застонали в унисон, когда Леви вошел. — Черт, Зое. Она перехватила его ладонь и переплела их пальцы, касаясь губами тыльной стороны его руки. Что-то шептала, но он не мог разобрать слов, хотя и догадывался, что Ханджи могла говорить в такой момент. Стройные ноги обвили его бедра, прижимая плотнее и заставляя двигаться быстрее. Зое подалась вперед, прошептала еле слышное «пожалуйста» и Леви просто перестал сдерживаться. Он толкнулся в нее, погружаясь еще глубже, и Ханджи вскрикнула, не в силах противостоять внутреннему порыву. Ее накрыло волной удовольствия стремительно, как только Леви надавил пальцами на клитор, подстраиваясь под свой же неистовый ритм. Ханджи казалось, что она потеряла сознание от тех ощущений, что накрыли ее с головой. Потому что на какое-то мгновение она действительно перестала видеть. Сжала веки до такой степени, что все вокруг побелело. Она пришла в себя спустя пару минут, осознавая, что нежно гладит Леви устроившегося у нее на груди, по голове. Ханджи пропустила момент его наслаждения, слишком сосредоточенная на своем удовольствии. И ей было жаль, Зое так нравилось видеть, как трескался осыпаясь его самоконтроль, как чувства проступали на лице, не контролируемые им. Им потребовалось время, чтобы прийти в себя, прежде чем Леви помог женщине натянуть немногочисленную одежду назад. Он был бы не прочь, останься она обнаженной, но солдатская жизнь научила их всегда быть собранными и готовыми. Укладываясь вновь в кровать, Аккерман нежно поцеловал Ханджи, устроившуюся в его объятиях. Ее голова покоилась на его руке, и вся она прижалась к его боку, будто пыталась стать единым целым с ним. Словно искала защиты и поддержки, которые не ощущала уже долгое время. Будто Леви был ее домом, а она возвращалась, заблудшая. Возможно все тропы, по которым она когда-либо шла, вели только лишь к нему одному и Ханджи уже так устала сопротивляться себе, бороться против себя. Ей хотелось лежать так с ним вечно, чтобы ни один дурной сон не посмел посетить голову, чтобы все насущные дела оставались за дверью, а внутри комнаты были только он и она. Ей хотелось обманываться. Леви почти заснул, когда почувствовал удрученный вздох Зое, которая перебирала пальцами на его груди. Сон не шел к ней. Неконтролируемый рой мыслей бурлил в тяжелой голове, не оставляя ее в покое ни на миг. И хоть Ханджи и была уверена, что кошмары сегодня отступят (даже ее кошмары боялись свирепости Леви), момент долгожданного отдыха так и не наступал. Она просто наслаждалась присутствием Аккермана рядом, но все еще не смыкала глаз. — Я хочу, чтобы у меня была могила, — прошептала Ханджи, разрывая тишину вокруг. Сломала ее с хрустом, будто разбила стекло. Она повторяла это уже второй раз за ночь только лишь по одной причине: Зое знала, что в силах Леви осуществить эту мечту. У него будет шанс прожить долгую жизнь, его блестящих навыков и холодного рассудка точно хватит, чтобы выжить в любой бойне. Ханджи отчего-то верила, что ему удастся выполнить ее простую просьбу чего-бы это не стоило. Она всегда верила ему. Леви недовольно вздохнул. Такие разговоры его раздражали, и он, привычный держать эмоции при себе, не мог контролировать рвущийся наружу гнев. Ему не нравились мысли Ханджи о смерти. Больше этого ему не нравилась только ее уверенность в том, что он переживет ее. Капитана до чертиков бесила вера Зое в то, что может произойти такая ситуация, в которой он даст ей умереть, а сам выживет. Но она просила об этом дважды за ночь, и меньшее, что Леви мог, так это поклясться, что выполнит ее просьбу. Он боялся давать такое обещание и втайне молился, чтобы его никогда не пришлось выполнить. Пусть лучше Ханджи возведет для него могилу, пусть хоть целое кладбище отстроит в его честь, лишь бы у нее была возможность это сделать. Уж лучше так, чем стоять перед их с Эрвином портретами абсолютно одному. Аккерман притянул женщину ближе к своей груди, крепко обнимая ее, и утыкаясь подбородком ей в макушку. — У тебя, Ханджи Зое, будет могила, — Леви буквально ощутил, как она улыбается сквозь дрему. — Если это то, чего ты хочешь.