waiting for the end

Сердце пропускает удар, когда она видит его.   Лежащим на земле, пропитанным кровью и грязью, совершенно точно мертвым. Флок, мерзкий кусок дерьма, издалека заметил тело на берегу реки и отправил Ханджи под дулом винтовки взглянуть, кто это. Она скривилась, слезая с лошади, обдумывая как бы ей улизнуть от бывших подчиненных и спасти себе жизнь. Мозг анализировал пространство вокруг, прикидывал количество вооруженных противников, лошадей и противный ливень, застилающий глаза. Но вся бурная мыслительная деятельность резко прекратилась, потому что Ханджи увидела его.   Ей не требовалось много времени, чтобы узнать в истерзанном теле капитана Леви. Ей и секунды не требовалось. Женщина упала на колени рядом с ним, подтягивая мужчину ближе к себе, ощущая, как одежда мгновенно алеет, расцветает противными кровяными пятнами. Йегеристы кричали что-то, но все их голоса слились в единую какофонию, совершенно непонятную, да и неважную уже. Все, что Ханджи видела — это полузакрытые глаза Леви. Обломки громового копья, торчащие из его бледного лица, открытые, буквально вывернутые наружу раны и оголенное мясо на том месте, где должны быть указательный и средний пальцы.   Руки Зое подрагивали на плечах лучшего воина человечества, и женщина не могла поверить, что это происходило на самом деле. К горлу подступил приступ тошноты, и она глубоко вдохнула, пытаясь унять бешено колотящееся сердце, отказывающееся верить в смерть Леви Аккермана.   Это не мог быть он. Ханджи не подпускала к себе в голову эту мысль. Это не был он. Не Леви, который прижимал ее к себе каждую ночь, отгоняя кошмары. Который улыбался в этом прогнившем мире только ей одной. Который заботился так, как умел, но всегда с таким усердием, что это вызывало трепет в сердце. Командир Зое не верила. Леви – ее последняя ниточка, связывавшая ее с жизнью, и, если она допустит мысль, что он погиб, что ей останется? Аккерман сдерживал всю боль, которая переполняла ее до краев, обволакивала нежно своей тьмой. Если он ушел навсегда, Ханджи не была уверена, что сможет пережить эту потерю.   Она вся застыла, осознавая, что происходит, пока грубый голос не вывел ее из раздумий.   — Капитан Леви, — произнес Форстер прямо у нее за спиной. — Не знаю, в чем дело, но нам улыбнулась удача.   Да уж, мерзкий ты ублюдок, вам точно повезло. Ей хотелось стереть ухмылку с его гадкого лица, заставить захлебнуться в собственной крови, пытать, как однажды она пытала столичного офицера, пока тот не взмолится о пощаде. Ханджи знала, кто сделал это с Леви. Она знала, кому были верны Йегеристы, и она проклинала каждого чертового Йегера на этой земле. Кровавая жажда мести смешалась с жуткой болью где-то в районе груди, но быстро отступила, стоило командующей заметить едва уловимое подергивание век мужчины, которого она держала. Плечи, так крепко сжимаемые ее руками, дернулись, но Ханджи не подала виду, глядя прямо в глаза Флоку.   —  Он мертв, — голос ровный, полный уверенности с ноткой отчаяния. Такой убедил бы любого в ее правоте. Такой был у Эрвина на военных советах. Такой теперь был и у Ханджи.   Титан, отвлекший внимание солдат, дал Ханджи одно мгновение, чтобы принять решение, которое могло стоить им обоим жизни. Прижав едва живое тело капитана к себе, женщина устремилась в воду. Поток нес ее по течению, она активно гребла своими длинными ногами и одной свободной рукой, молясь, чтобы у Леви хватило воздуха доплыть, и чтобы ни одна пуля не попала в цель.   Когда ей удалось вытянуть их на берег, Ханджи поняла, что больше не может сделать ни шага. Тело ее сковал цепями леденящий, всепоглощающий страх. Очки чудом остались на ней после купания, но она все равно едва ли видела. Пелена перед глазами была слишком явственна, а шум в ушах заглушал топот копыт и выстрелы приближающихся преследователей. Зое уже впадала в такие состояния несколько раз. Она называла их оцепенение. Когда тело переставало слушаться и отказывалось подчиняться приказам нервной системы. Когда конечности сводило неприятной судорогой, а сознание наполнялось неконтролируемой паникой и необоснованной тревогой.   Ее била дрожь, но Ханджи умудрилась опуститься на колени перед Леви, и обмотать свой плащ вокруг его лица. Он дышал, совершенно точно, женщина могла поклясться чем угодно, что слышала его дыхание. Даже сквозь шум в ушах и нескончаемый дождь. Этот звук удерживал ее в сознании, не давал провалиться в пучину безумия, которая липким пальцами манила женщину за собой. Волна облегчения накрыла все тело осознанием того, что Леви жив. Впрочем, этого было недостаточно, чтобы командир собралась и вновь включила бдительность.   —  Попалась, сука.   В затылок уперлось что-то противно холодное, и не надо было обладать выдающимся умом или сообразительностью, чтобы распознать дуло винтовки.   Зое выругалась про себя, понимая, что не услышала парня, взявшего ее на мушку, потому что не могла успокоить себя, унять свой приступ тревоги и паники. Губы изогнулись в кривой усмешке лишь от одной мысли, что она так глупо угробит и себя, и Аккермана, попавшись сопляку, у которого руки дрожали от предвкушения.   Нет. Взгляд зацепился за лицо Леви, которое как обычно ничего не выражало. Если бы не кровавые ранения и отсутствие некоторых пальцев, простому человеку трудно было бы понять, что мужчина перед ним возможно умирает. Но Ханджи точно знала, что осталось ему недолго и держится он в этом мире только за счет природного упрямства и сильной крови Аккерманов.   Нет. Он дышал, это значило, что у Ханджи не было права сдаваться. Его сердце все еще билось в груди, а значит она обязана была бороться.   Нет. Зое приняла решение биться до конца, собрала волю в кулак и ударила солдата, держащего ее под прицелом локтем в пах. От шока парень согнулся, выпустил из рук винтовку, которую тут же перехватила цепкими пальцами Ханджи. Его лицо было ей смутно знакомо и, кажется, она даже знала его имя, но ударила прикладом по виску без пощады, не испытывая сожаления.   Впрочем, адреналиновая эйфория прошла быстро, и командир все-таки вспомнила имя своего подчиненного, который уже был мертв. Она не рассчитала силы и проломила череп прикладом, с которого капала кровь. Рука у нее всегда была тяжелой.   Ханджи слышала, как Йегеристы приближались к ним, и поспешила укрыть коня погибшего солдата, а заодно и его тело за высокими кустами. Сама она заняла позицию за широким стволом дерева, удачно скрывавшим ее.   Выстрел за выстрелом приближали ее к цели, которая пульсировала в висках и стояла перед глазами: спасти Леви. Выстрел за выстрелом, Ханджи Зое подкидывала земли в могилу человека, которым она была. Череда знакомых лиц промелькнула перед ней стремительно только чтобы узнать, каким хорошим и метким стрелком командир разведки стала. Каждая крошечная пуля приходилась прямо в лоб или сердце. И Ханджи спиной ощущала крепкую грудь Леви, его уверенную руку поверх своей, направляющую ее, делающую каждый ее выстрел точным.   С каждым новым трупом в глазах темнело, а предательские слезы катились градом из единственного уцелевшего глаза. Зое убивала себя медленно и методично, избавляясь от последних остатков человечности, которые у нее еще были. Она знала каждого парня, потерявшего сегодня жизнь от ее руки. Была для некоторых из них хорошим товарищем и старшим другом, даже несмотря на то, что те были одержимы идеями Эрена. Командир всегда относилась к солдатам разведки, как к своим детям, но все равно стреляла. Несмотря на мерзкий голос совести в голове и противную горечь во рту. Убивала ради того, кто когда-то научил ее вновь уверенно жать на курок.   Или же она делала это из эгоизма? Ханджи не знала. Не могла ответить себе на этот вопрос. Стоила ли жизнь капитана, пусть и отличного воина, жизни ребят, что она так методично косила в открытом поле, заставая врасплох? Для Зое безусловно стоила. И она не понимала, делало ли это ее отвратительным человеком. Командир точно знала, что Аккерман бы этого не одобрил, но мысль эта была наглым образом проигнорирована. Пусть он был бы против, Ханджи не могла его потерять. Не когда этот мир летел к чертям. Не когда он был единственным дорогим ей человеком.     Когда шум стих, а топот копыт унесся в противоположную от них сторону, женщина осела в своем укрытии, уронив тяжелую голову на колени. Она смотрела на свои руки, измазанные в грязи, и явственно видела, как те утопают в крови. В людской крови. Та не испарялась с характерным шипением, а оседала алыми пятнами на коже и одежде, которые было совершенно невозможно отстирать.   Иронично, думала Ханджи.   Она, дававшая присягу отдать жизнь за человечество, только и делала, что уменьшала популяцию этого самого человечества. Когда она перешла ту черту, где титаны перестали быть ее главной проблемой и объектом всех ее научных изысканий? Когда безумные усмешки на жутких человекоподобных лицах стали пугать меньше, чем сами люди? Ханджи не знала. Не могла проследить этот момент. Было ли это после Шиганшины или до той роковой битвы? Или ее проблемой всегда были люди? Она помнила момент осознания правды. Когда ее теория о природе титанов подтвердилась. Помнила, как Леви горько заключил тогда, что провел большую часть своей жизни на самом деле убивая людей. И свое бешеное сердцебиение в тот момент.   Ханджи встряхнула головой, отгоняя мысли, пытаясь собраться. Реальность вокруг нее давно изменилась, но она все цеплялась за старые парадигмы, будто пытаясь остаться в той, давно ушедшей жизни. Но на сегодня у нее была цель, а как любой ученый, она старалась своих целей добиваться.   В голове привычно выстроился план, мини-стратегия на ближайшие пару часов: обыскать лошадей, которые остались поблизости; собрать доступные припасы; постараться найти все, что могло бы служить лекарством; разбить лагерь; помочь Леви выжить.   Когда к ней, наконец, пришло понимание, что делать, она вскочила на ноги, будто нашла в себе неисчерпаемый запас сил. Принялась следовать намеченным пунктам, осторожно призывая лошадей, очищая поляну для лагеря и разводя спасительный костер. Ханджи старалась не передвигать Леви чаще, чем того требовалось. Ранения были слишком серьезными, а она достаточно образованной в области медицины, чтобы понимать, что для обработки и сшивания ран нужны условия.   Расположив мужчину на чистом брезенте около огня, Зое принялась расстегивать на нем амуницию, очищая тело от крови и грязи куском грубой ткани, смоченным в воде. Она сосредоточена на своей работе настолько, что ее руки совсем не дрожали. Ей уже приходилось зашивать Леви после неудачных экспедиций, но он всегда был в сознании и осыпал своего временного доктора язвительными комментариями, чтобы отвлечься от боли. Ханджи и сейчас хотелось, чтобы он хрипло откликнулся, когда тонкая раскаленная игла соединяла плоть на его лице. Но капитан молчал. Соблюдал тишину и не подавал вообще никаких признаков жизни, кроме едва слышного рваного дыхания и осторожного сердцебиения в груди.   —  Не сметь умирать, капитан Аккерман. Это приказ вашего командира, — шепнула Зое отчаянно, орудуя иглой на правом веке, которое наверняка больше никогда не поднимется. Прямо как ее.   Когда израненный глаз Ханджи, наконец, осмотрел врач, Леви стоял прямо у нее за спиной, положив руку на плечо и крепко сжимая его. Когда она оказывалась в дерьме, он всегда был рядом, чтобы помочь, даже если ему не всегда этого хотелось. Капитан вытаскивал ее из пасти титана, предотвращал падение из-за сорвавшего троса или вышедшего из строя УПМ, отталкивал от пули или просто избавлял от унылой бумажной работы. Ее верный товарищ, всегда по левую руку от нее, потому что больше она не могла контролировать ситуацию слева от себя. Он был ее опорой и оставался рядом несмотря на то, что Зое сама упорно его отталкивала.   Аккерман так много на себя брал, а Ханджи так мало уделяла этому внимания, что от данного осознания становилось противно. Его преданность ей, разведке и своему долгу трудно было сравнить с чем-то или описать какими-то словами, и Зое лишь могла догадываться, как тяжело это давалось ему на протяжении жизни. И как, вероятно, он устал от всего.   Когда последняя была рана аккуратно заштопана, к женщине пришла мысль, что она впервые в жизни понимала поступок капитана. Ханджи словно пришибло осознанием того, почему Леви дал Эрвину умереть. Почему он отпустил человека, за которым поклялся следовать до конца, отдавая предпочтение другому. Потому что Эрвин заслужил наконец-то отдохнуть. Потому что их мир был адом, а Смит заслуживал уйти в лучшее место. Но командир Зое была и все еще остается эгоисткой. Она снова обработала руки рубиновым гадко пахнущим пойлом, оказавшимся в седле одной из лошадей, и уложила Леви головой на импровизированную подушку из сложенных плащей.   Ханджи села на край брезента, лицом к костру, подставляя влажные руки под ласковые языки огня. В лесу было пронзительно тихо, только треск дров, ее дыхание да бешено колотящееся сердце доносились до слуха. Пахло влагой от недавнего прошедшего дождя, костром и свежей зеленью. Ее обволакивал густой туман, скрывая за собой все в пределах пары метров, и Зое ближе прижала к себе заряженную винтовку. Возможно, опасность пока миновала, но было ей неспокойно, если оружие было не в зоне ее досягаемости.   Она на самом деле валилась с ног, но еще пару часов не сомкнула глаз, глядя то по сторонам, то на мирно лежащего за ее спиной капитана. Он был чист и опрятен, Ханджи постаралась. Полоски белой ткани, из которых она смастерила бинты, обнимали тело Леви, казалось, целиком. Даже его волосы были свежими и расчесанными. Тонкие руки командира разведки десяток минут трепетно убирали ил, грязь и листву из темной шевелюры, омывая ее очищенной речной водой.   Женщина все сидела, тупо глядя на костер, а в голове роилась одна мысль: что произошло? Она знала, что рядом с Леви рвануло громовое копье. Ханджи Зое сама его спроектировала. Долго работала бессонными ночами над новым способом борьбы с их исконными врагами. Как их же оружие могло обратиться против него? Как Аккерман, сильнейший воин человечества, искусный боец, закаленный сотней битв, мог попасть под взрыв орудия, предназначенного для убийства титана? Осознание того, что Леви чуть не погиб, возможно, погибнет от чего-то, созданного ею для защиты людей, вызывало в женщине приступ удушья такой силы, что хотелось схватиться за шею.   Я несу смерть.    Командир с остервенением гнала от себя эту мысль, въевшуюся под кожу, текущую по венам ее ослабленного организма, забирая остатки сил. Зое спасла его. Зое делала много хороших, славных вещей. Она …   Леви зашелся в приступе кашля, разрывая звенящую тишину и Ханджи потянулась к нему, удерживая за плечи. Капитану нельзя было шевелиться, но кашель был такой сильный, что тело подскакивало, отрываясь от земли. Когда удалось уложить его обратно, женщина отстраненно заметила, что Леви весь горит. Его обычно ледяная кожа обжигала, а по лицу и голому торсу скатывались холодные капли пота.   Она укрыла его еще одним одеялом, удачно раздобытым в одной из походных сумок. Удача вообще была сегодня на их стороне. Йегеристы, будучи такими же разведчиками, возили при себе много полезных вещей. Легкую палатку, оружие, медикаменты, припасы пищи. Даже теплые покрывала, на которых можно было вздремнуть во время привала в теплую погоду.   — Что нам теперь делать, — шепнула женщина в надежде, что кто-то даст ей ответ.   Но лес вокруг оставался безмолвен, а Ханджи уже отключалась от реальности, настолько сильно она устала и была обессилена. Она легла на голую землю подле Леви, поворачиваясь лицом к капитану и подкладывая руку себе под голову. Второй она сжимала винтовку. Глупое решение, знала Зое, ложиться спиной к лесу, но она не могла поступить иначе. Если Аккерман не переживет эту ночь, первое, что женщина хочет увидеть, это его безжизненной лицо. Если ему повезет выжить, то ясность его серого взгляда.   Засыпая, командир была готова к тому, что, открыв глаза, она увидит смерть.   Но Зое ошиблась. Она не видела, как мужчина возле нее пришел в себя и впервые открыл глаза, устремляя взор к небу. Не видела, как он с отвращением поднял израненную руку и взглянул на нее удивленно, недосчитавшись пальцев. Она не слышала, как хриплый голос произнес сквозь сжатые зубы и бинты «Я снова облажался».   Ханджи не чувствовала, как чья-то ледяная рука стянула очки с ее лица, которые от страха она так и не сняла. Не ощутила подрагивающие пальцы, накрывшие ее ладонь, сжимающую все еще окровавленный приклад винтовки.   Когда Зое открыла, наконец, глаза, она буквально столкнулась с пронзительностью взгляда Леви, устремленного прямо на нее. Какое-то время женщина боялась шелохнуться. Страх того, что это может оказаться сном, был слишком реален, и она снова оцепенела, только противные слезы скупо катились по лицу, выдавая ее чувства мужчине напротив. Израненной конечностью Леви собирал влагу с ее щеки, которая мгновенно впиталась в бинты.   — Ханджи, — голос был больше похож на треск битого стекла, каждый звук отзывался болью, но Леви и бровью не повел, будто внутренности не сжимало от каждого вдоха.   Командир все еще не шевелилась и, кажется, даже не дышала. Не могла себе позволить. Слишком уж было пронзительно ощущение, что ее глупый уставший мозг играл с ней и подкидывал галлюцинации того, чего она так страстно желала. Потому что в глубине своей едва живой души, она не верила, что Леви откроет глаза. Ее знаменитый оптимизм с годами атрофировался, отмер на фоне того, с чем она сталкивалась изо дня в день. К тому же, командир всегда была ученым. Опиралась на логику, которая подсказывала, что такое невозможно пережить.   — Ханджи, — повторил капитан, но уже морщась от внезапного приступа боли.   Зое не выдержала. Потянула к нему руки, аккуратно привставая и нависая над ним. Опустила голову на грудь Леви, едва ее касаясь, боясь лишний раз тревожить его истерзанное тело. Она слышала размеренный звук биения его сильного сердца, и это было самое прекрасное, что ей доводилось слышать в жизни. Лучше колыбельной матери, которую она почти забыла, лучше оперного театра, куда она однажды сопровождала Эрвина.   Леви прикрыл глаза, ощущая тепло, исходящее от Ханджи и, прикладывая огромные усилия, неуклюже подцепил израненными пальцами шнурок, державший волосы женщины, только чтобы зарыться в них рукой и прижать ее голову ближе к груди. Ему было больно. Катастрофически больно от любого прикосновения и движения, будто раскаленную лаву пустили по венам. Но он терпел. Не только чтобы утешить Зое, но и потому, что ему самому этот жест был жизненно необходим. Ее близость доказывала, что он все еще жив. Шелк ее волос, все еще влажных от заплыва в ледяной воде приятно успокаивал. Словно своеобразное лекарство, помогал прийти в себя. Леви ненавидел физические контакты с людьми, но всегда, когда его пальцы зарывались в волосы Зое, он находил в себе покой, даже посреди шумной битвы.   Из всех людей на этом проклятом острове, именно она оказалась рядом. Именно она спасла его. Леви помнил взрыв, знал в каком состоянии оказался на берегу реки, прежде чем раствориться в пленительной тьме. И видел себя сейчас. Чистого, умотанного в бинты, укрытого одеялом. Он знал, чья это заслуга, и не понимал, в какую злую шутку играет с ним судьба. Леви должен был сдохнуть, наконец, не исполнив свой последний обет, данный лучшему другу. Но не в смену Ханджи.   — Громовое копье убивает титана с одного точного выстрела, я позаботилась об этом, — шепнула Ханджи, будто снова читая его мысли.   — Но я жив.   — От тебя не так просто избавиться.   — А хотелось?   Зое истерично захихикала, потому что вопрос скорее был риторический и до абсурдности смешной. Им хотелось избавиться друг от друга много раз, но то было в далекой, прошлой жизни.   —  Дурак.   Женщина оторвалась от груди капитана, удерживая того за плечи, не давая подняться следом за ней. Она лишь отрицательно покачала головой, горько усмехнулась и куда-то ушла, оставляя Леви одного.   Несколько минут ей потребовалось, чтобы вновь развести зачахший костер, вскипятить воду и вернуться к Аккерману с кружкой горячего непонятного отвара.   —  Собрала вокруг травы, которые могут помочь тебе восстановиться. Пей.   Гадкая жидкость неприятно обожгла горло, вызывая приступ тошноты, который едва удалось сдержать. Мда, не чай, плескалось где-то на краю сознания Леви. Он глядел на Ханджи, вновь присевшую на краю его импровизированный постели. Ее плечи поникли, спина была сгорблена, а голова опущена. Мужчине хотелось прикоснуться к ней, но силы окончательно покинули его тело.   Беспомощен.   —  Нас двоих не хватит, чтобы одолеть Зика, — тускло произнесла Ханджи. — Видимо придется оставить это Армину и командующему Пиксису. Даже если Эрен предаст Зика, Йегеристы все равно будут управлять островом.   Зое взяла быструю паузу, чтобы тяжело вздохнуть и уронить голову на колени.   —  Мы будем скрываться на этом проклятом острове до конца наших жизней.   Командир, если ее все еще можно так называть, невесело усмехнулась. Она пряталась за стенами большую часть жизни, чтобы под ее конец стать дичью для своих же бывших подчиненных, которые устроили охоту за ней по всему острову. И-р-о-н-и-ч-н-о.     — Мы ведь могли бы просто остаться в этом лесу навсегда, да?   Ее голос слился с треском костра и Леви показалось, что он ослышался. Ему чудилось, будто он провалился в сон, и голосом Ханджи говорил кто-то другой. Потому что, если Леви и вправду знал женщину, сидящую перед ним, она никогда подобного бы не предложила. Его командир Зое была до безумства, до помутнения рассудка посвящена своему делу, вызывая недовольный скрежет зубов капитана. Его Ханджи отдала всю себя Разведкорпусу, своим исследованиям, и изобретениям. Она жила работой, дышала ей, и все ее существо было неразрывно связано с этим. К тому же, чувство долга передалось ей, казалось, по наследству от Эрвина и она скорее умерла бы, чем предала свои обязанности, как командира.   —  Если мы просто сбежим и спрячемся, что тогда нам останется? — Голос Леви был сиплый, будто ветер доносил его издалека.   Ханджи съежилась, вздрагивает всем телом от холода, пробежавшего по позвоночнику.   — Я знаю, ты не из тех людей, кто смог бы остаться в стороне от событий. Ты не сможешь.    Леви не только метко стрелял, но и бил словами в саму цель, на поражение. Она знала, что не смогла бы. Ханджи осознавала, что остаться в стороне она себе не позволит. Это обесценит все жертвы, которые были принесены во имя мира. Командир начала свою битву больше десятка лет назад и закончит она ее или победой, или в могиле.   — Да-да, ты прав, — откликнулась она сдавленно.   — Эй, Ханджи, — Зое обернулась на голос Леви, погибая от пронзительности его взгляда. —  Это не значит, что ты этого не заслуживаешь.   Его слова ударили в самое сердце, болезненно врезаясь в него острыми ножами. Смешно, ведь сама она считала, что за свои грехи заслуживала только смерти. В отличие от Леви. Для него Ханджи хотела бы только хорошего и светлого. В его жизни не было ничего с самого рождения, и он был достоин покоя, радости, умиротворения. Ей хотелось бы разделить момент долгожданного мира с ним, но Ханджи отчего-то знала, что этому не бывать.   Мужчина неуклюже принял сидячее положение, делая все от него зависящее, чтобы ни один мускул на лице не дрогнул от физической боли, бьющей набатом в каждом уголке его израненного тела. Движение далось с трудом, ноги едва слушались, правую половину лица свело судорогой и Леви казалось, что он вообще ее не чувствует.  Тем не менее, он держался, ровный, словно струна. Наигранно непринуждённый, пытался обмануть то ли себя, то ли женщину перед собой.   — Я думала, — шепнула Ханджи, все еще сидя к нему спиной, чтобы не видеть его глаза. — На одно мгновение, я думала, что ты умер.   Признание, сорвавшееся с ее губ в ночном лесу, прорвало дамбу сдерживаемых эмоций, и ее лицо снова окропилось слезами. Жгучими, солеными, как море, которое ей так нравилось. Она поверила, что он оставил ее. Старалась не допускать эту мысль, боролась с ней, но проиграла. Держала его побитое взрывом тело и была уверена, что он больше не посмотрит на нее. Никогда не откроет глаза, чтобы взглянуть с нежностью и заботой.   Ханджи ощутила, как ослабевшая рука потянула ее за край рубашки, заставляя откинуться назад. Она послушно легла, аккуратно укладывая голову Леви на колени. Ей все еще было страшно причинить ему боль, боязно, что любое лишнее движение могло усилить и без того, несомненно, ощутимые страдания.   Он глядел на женщину сверху вниз непривычно мягко, поглаживая по влажной щеке. Сам коснулся ее не менее аккуратно, чем она его, будто тоже боялся сделать больно. Снова.   Леви думал, что смерть была бы лучше, чем то, что от него осталось. Беспомощная оболочка и несгибаемый дух было плохим сочетание, ломающим изнутри. И ему вовсе не хотелось втягивать в это Зое. Заставлять ее становиться невольным свидетелем его очередного промаха и беспомощности. Не таким ему хотелось предстать перед ней. Аккерману всегда виделось это по-другому. Он был ее капитаном, тем, кто должен был защищать своего командира от всего, что может с ней приключиться. От любых невзгод. Но никак не наоборот. Леви всегда ненавидел свою беспомощность, неспособность что-либо изменить. До белых пятен в глазах презирал те моменты, когда становился обузой, как сейчас.   — Я жив.   Если это можно назвать жизнью.   — Не смей оставлять меня, Аккерман, — снова тот приказной тон, которым она отдавала указания солдатам на плацу.   Зое всхлипнула, перехватывая перемотанную бинтами руку Леви и поднося к губам, оставляя мягкий поцелуй там, где должны быть пальцы.   Она смотрит на него и сердце пропускает удар.