Ты Звёздам своё имя подари

Тот, кто лжёт себе, рано или поздно столкнётся с правдой, которая его сломает.

Ночь в Элентире благословенна. Мир здесь тонет в прохладном дыхании Луны, и предсмертные стоны его, несмотря на кажущуюся жестокость, звучат колыбелью, что мягко вплетается в чуткую игру сямисэна, сливаясь в зычной гармонии, становясь симфонией смерти, роком разрушения, жаждой искажения, вторя свирепой мечте беспощадного ночного светила. Элентир – подлунный мир, вотчина Лунной Богини Дракона Селены: прекрасная, искажённая версия Бытия, полностью подчинённая и зависящая от корыстных желаний своей Госпожи. Не то, что на Земле, где свою власть ей приходится делить ещё и с четвёркой зазнавшихся в своём дешёвом величии Планет. И уж тем более не с Солнцем. День в Элентире короток, а сияние полуденного светила – блекло. Власть Солнца здесь мала, практически ничтожна – всего-то пара жалких часов, в то время как Луна тут даже не имеет цикла. А когда она окончательно исказит этот мир, ночь вступит в свои права в полную силу, и на небе воцарится лишь один Властитель. И кому оно нужно это проклятое Солнце? Её свет всегда слепил, а тепло было пожаром, что сжигал, не зная пощады. Сестра бросила их. Предала. Отправила их в этот странный человеческий мир со священной миссией, а сама осталась в одиночестве на пьедестале Мироздания, с хохотом наблюдая, как в тщетных попытках прижиться среди людей Боги всё больше теряют силу и разум. Чем был этот план? Холодным расчётом или удачным стечением обстоятельств? Однако с тем, как низвергнуть свою собственную семью в самую пучину Небытия, Солнце утратила над ними и тот тиранический, удушающий контроль, что держал Планеты её безмолвными слугами все эти тысячелетия. И здесь… Здесь наступающая ночь принадлежала Селене всецело и полно, не требуя этого гнусного, паршивого и унизительного раздела власти. Здесь ночь была только её. Вот только другие Планеты – невероятные глупцы! – не признавали уникальности своего творения без шёлковых нитей рабствующей над ними Госпожи, что затягивала она на их шеях шипастой удавкой. Богиня Дракон Луны была единственной, кто не поддался этой отвратительной привязанности. Она видела, как её собратья – другие Боги Драконы – становились всё более жалкими в своём пагубном ожидании. В своё время сестра должна была прийти в этот Мир с ними, и они в своей скабрезной наивности верили, что однажды она и впрямь придёт. Они были зависимы от своего светила, и эта зависимость была худшим подтверждением их никчёмной слабости, а не верности. И Игния… Самый жалкий из всех них. Всесокрушающий Бог-Дракон Огня. Воинствующий Марс, что не знает сладости покоя и безмятежности мира, где не проливается во имя самодержавных его свершений кровь. Он должен был быть самым сильным. Его мощь в собственной свирепости и неукротимости, подобно необузданному пламени, безудержному пожару, что в мгновения сжирает территории с целые континенты и губит одну за другой страны, обращая всё в чёрный уголь. Застывший, оледенелый и мёртвый. А вместо этого он остался болезненно преданным Солнцу, точно верный пёс, что годами сидит у двери, лелея свою избитую надежду на возвращение хозяина. Каждый раз, смотря на него в их кратких пересечениях за эту вечность, Селена видела в нём эту незатухающую веру. Видела это кроткое чаяние, что он тихо теплил и вынашивал из века в век, будто Солнце придёт за ними, как и было обещано, будто Она вернётся и всё станет как прежде. Как если бы все эти годы покойного тления её предательство не было настоящим. И коли всё это было ради единоличной власти, то Селена ещё покажет сестре, что все козыри в руках той, кто держит карты. А тасовать параллельными измерениями, словно бесправными марионетками на нитях Вселенной, она умеет виртуозно: за каждый изгиб пространства, за каждый поворот времени тянут её когтистые пальцы, и каждый скоротечный момент бытности грозит стать развилкой, что поменяет каноны её забавного представления. Она давно уже не простой картёжник, и за столетия научилась быть превосходным шулером даже в коварных играх со Вселенной. Мощь Селены велика, ибо она и есть сама Луна, и земное тело её – воплощение драконьей первозданной природы. А истинность магии в том, что единственная из всех них, она глядит в будущее, зная наперёд, как его исполнить. Каждый шаг уже просчитан, каждое действие – звено в цепи, которая венком терновым плетёт путь победы. Она видит нити Судьбы, связывающие существ и миры, и с наслаждением обрывает их или вяжет новые узлы, соединяя неисполненные концы предначертанного. Для её сестры, Солнца, это было бы самым страшным оружием. Ведь дневная Звезда – свет, прямолинейный, незамысловатый, предсказуемый. А Луна – его отражение. Его игривая злачная тень, изменчивая и злорадная. Способная создавать иллюзии, запутывать следы, сеять сомнения и использовать слабости тех, кого её сестра так наивно любит. «Видишь ли ты, на что я способна?» — шепчет Луна блекнущему солнцу, когда то садится за горизонт, вынужденное вновь сдать бразды правления над Элентиром. — Ты всего лишь свет, а я – то, что его преломляет, искажает и заставляет плясать под мою дудку». — Госпожа, — с почтительным поклоном просит внимания одна из лунных прислужниц, отвлекая от безрадостных дум. Драконица дарит ей улыбку, зная, что слуги никогда не подведут её ожиданий: — Уже всё готово, Йоко? — Почти, — услужливо льёт волшебница, но глаза её так и остаются подобострастно спрятаны за рукавами, вытянутыми в благоговейном поклоне. — Четверо Ваших игрушек успешно прошли метаморфозу и готовы к праздной игре, но вот только одна из них… — так и сбивается со своим докладом прислужница, боясь вызвать гнев своего почитаемого Божества. Селена по намёку понимает, что игра может выйти далеко не такой увлекательной, как рассчитывала она изначально, но всё же интересуется ленно: — Что там? — Аловолосая мечница, — сразу определяет камень их преткновения. — Очевидно, совсем недавно она была жестоко ранена – её магическое ядро оказалось повреждено. Поэтому, когда я попыталась воздействовать на неё своим духовным искусством и обратить в ёкая, это породило в ядре червоточину… — Она отравлена? — Гниёт заживо. Селена усмехается странному развитию событий без злобы, но чувствует вполне оправданное недовольство, когда внезапно, вот так вот просто, план её грандиозной забавы рушится в одночасье. В последнее время многие из её планов терпят крах. Но она не была бы собой, если бы не знала, за какую из струн параллельности нужно тянуть, чтобы переиграть ход событий по своему усмотрению. Лунная Богиня Дракон не просто игрок, она мастер таро. В её колоде нет Арканов, но есть целые Вселенные, Божества, пешки и судьбы каждого из них. Как никто она умеет читать их заковыристую неоднозначность между строк, предсказывает лучшие повороты и, что самое главное, способна лишь взмахом мизинца поменять те местами. В отличие от соратников-Планет, которые волокут свою праздность по наитию, Селена видит и прошлое, и будущее, как если бы они были разбросаны перед ней веерной колодой. И даже если изредка карты играют с ней в шарады, ожидая собственного увеселения, перед её внутренним взором всё равно стоит целая россыпь нитей, что мерцают, дрожа, будучи каждая чьей-то злосчастной судьбой. И всё же, для неё это не проблема, а просто очередная переменная, которую нужно учесть. Игра продолжается, и теперь она станет ещё интереснее. — Раз уже девчонке осталось немного, пусть она останется похороненной под сводами Горы Чёрной Луны, — претенциозно извлекает Богиня, давая служанке отмашку лёгким взмахом ладони. — Очень скоро, так или иначе, её друзья присоединятся к ней. Но, Йоко… — щёлкает вдруг пальцами она, приказывая обратить на себя всё внимание. Божественный Лунный Дракон смиряет волшебницу тяжёлым взглядом и роняет небрежно, но с нескрываемой угрозой, что травит по всему телу мурашки: — Моя игра всегда должна оставаться весёлой, а этот твой глупый промах – первый и последний раз, когда ты подводишь меня. — И гипнотические кварцевые глаза вновь устремляется в только что разлившуюся по миру темноту. У неё есть план, и этот план включает в себя всё: и драконоборцев, и драконов, и её сестру, что совсем скоро должна будет появиться на её пороге. И мысли Богини уносятся далеко, планируя следующий ход в азартной игре на жизнь, которая только что обрела новое, более жестокое правило.

* * *

У Венди трясутся руки. От усталости, от переизбытка магии… Но в первую очередь – от страха. Ей казалось, что она уже нашла все необходимые ответы касательно этой удивительной, экзотической магии Элентира, что называлась “духовным искусством”, но на деле загадка её была куда круче тех скорых объяснений, что успела дать ей Госпожа Ирен, или в которых догадалась разобраться она самолично. Как минимум, сейчас она не понимала вообще ничего. Исцелить себя, Шарли и Хэппи не составило никакого труда: духовное искусство Йоко было словно паразитический вирус, что в момент уязвимости встраивался в ДНК своей жертвы, проецируя через клетки собственный генетический код, превращая когда-то бывших магов в демонических монстров; и так как магия самой Венди была направлена на исцеление разного рода недугов, она легко смогла блокировать дальнейшее распространение чужеродной ДНК в своём и телах друзей, а также устранить первичный очаг воспаления. Однако теперь… её магия была не в силах исцелить Эльзу. Алой и повезло, и нет изначально: прислужница Богини-Дракона Селены, способная создавать ёкаев, не смогла втянуть в своё сатанинское зрелище мечницу, в чём им с друзьями очень повезло: неизвестно, смогли ли бы они одолеть Титанию, обращённую в монстра. Но попытки к извращению магического начала Эльзы она приложила, и то, что происходило со Скарлет сейчас, было исходом этих попыток. Теперь в магическом ядре Эльзы зияет не просто трещина, а червоточина – рваная, исходящаяся трупным гноем рана. Не просто физическое повреждение, а искажение её магической сути. Буквально отравленная магия, низвергнутая суть её самой, лишённая чистоты и силы, как будто её живой, священный поток превратился в вязкую, мёртвую субстанцию. Такое увечье, как ни старайся, нельзя просто залатать, или перевязать, или заштопать!.. И незнание того, что же делать в этой безвыходной ситуации, – именно оно ввергает маленькую волшебницу в этот предательский, почти парализующий ужас. — Я не могу… Я не могу, Эльза! Магия просто не работает! — задыхаясь в преддверии нарастающей истерии, лепечет с мелким взвизгиванием Марвелл. Руки её всё также трясутся, и теперь даже искрящаяся от её силы магия мерцает с прерывистым затуханием. — Тсс… Спокойно, Венди, спокойно. Тише, — только и просит Алая, бережно перехватывая тонюсенькие девчоночьи запястья, чтобы убаюкать животворящую магию и страхи юной феи в своих руках. — Ты уже сделала больше, чем должна была: я чувствую себя вполне здоровой и готовой к бою, а это всё, что нам нужно. Прямо сейчас их друзья сражаются с целым полчищем демонов, и она должна стоять на передовой, неся защиту и победу своей команде, а не прохлаждаться в бессильных припадках, как какой-то балласт. — Но ты не здорова! — выдавливает Венди из себя с ощутимой злобой. Какой тогда толк в её исцеляющей магии, если в такой злосчастный момент она не может помочь своему близкому?! Какой может быть толк от этих чудны́х условностей Элентира, если даже умноженная в несколько раз её сила не справляется со своей единственной задачей? — Я должна была… я должна была исцелить эту трещину раньше… — роняет слёзы, задыхаясь в собственном бессилии малышка. Скол в магическом ядре мечницы появился после той жуткой бойни согильдийцев “Хвоста Феи” друг с другом. Эльза так и не призналась, что послужило причиной такой страшной раны, но прямо в тот момент, будучи абсолютно истощённой, для Марвелл не представлялось возможным приступить к скорому лечению. Да и Эльза бы никогда о подобном не попросила. Со временем, по мере возвращения сил, Венди потихоньку залечивала жуткую трещину, а сильный организм Титании и сам торопился идти на поправку. Но того времени, что провели они в относительном покое, было мало для подобного повреждения, а после они и вовсе попали в Эдолас, где об исцеляющей магии оставалось только мечтать. В Элентире о данном богатстве мечтать не приходилось. Да только вот времени они потеряли знатно… Йоко со своей извращённой демонической магией подвергала искажению только физические тела членов их команды, а вот в сущность раненной Эльзы – намеренно или нет – залезла глубже. — Венди, — куда более стойко переживая новости о своём недуге, по привычному строгим голосом зовёт девочку Скарлет, но та её не слышит. Впечатлительная маленькая душа… — Венди, милая, прошу, — действительно просит Алая, оправляя растрепавшиеся из хвостиков короткие синие волоски. Венди, Нацу, Грей, Люси, Хэппи и Шарли уже давно вступили в эту страшную игру Селены на выживание, и под Горой Чёрной Луны истратили немало времени на поиски друг друга и её самой. Даже находясь далеко от поверхности, в самой чащобе путаных лабиринтов подземелий, Скарлет безошибочно чувствует, что за пределами хитрой ловушки простирается глубокая ночь. А это значит, что сейчас Селена, если ещё не была, то уже приближается к пику своей мощи, и, возможно, питает потайными резервами неиссякаемой силы личных слуг, подобно луне, что в какой-то момент достигает вершины небосвода, затмевая своим величием и уснувшее солнце, и меркнущие на её фоне звёзды, проливает на мир свой свет – ледяной и мёртвый, в лучах которого не согреться и не спастись. Алая едва может дышать в этом мире. Как и Эдолас – злобная ли шутка Судьбы это? – Элентир был неприветлив к ней, чужд. Здесь холодно, так ужасно, так смертельно холодно, что у неё от этого стылого мороза почти трескаются кости. Стонут от напряжения заледеневшие конечности. Бьёт едва зарождающимися в сердце импульсами тело. Мечница бы поверила сейчас даже в неловкий, начавшийся с ничего у неё озноб, прогрессирующую болезнь, вот только Венди уже излечила её, скрыв все негативные последствия дурацкого отравления и, напичкав до тошноты чарами, закляла всеми известными усилительными техниками. Тело теперь работает за счёт одной лишь магии, а сдаваться и пассовать перед ответственностью у неё нет никакого права. Сейчас друзья Эльзы нуждаются в ней. А это значит, что ни одна рана не удержит её ярости против их врагов. — Ты сделала всё, что могла, Венди, ты большая умница, — с мягким увещеванием, но неизбывной сталью в голосе говорит Титания. — Сейчас я чувствую себя лучше, и теперь мы должны вступить в бой, чтобы помочь нашим товарищам. — Но это лишь временный эффект, ведь я всего лишь убрала лишний гной из твоего ядра, позже он появится снова, — сипит волшебница, когда старшая подруга стирает с бледных щёк её пугливые слёзы. — Это всего лишь рана – одна из многих, — с наигранной беспечностью заявляет Алая. О своём здоровье она справится позже. Когда семья её будет в безопасности. — Мы найдём способ её исцелить, обещаю, а сейчас мы должны помочь нашим друзьям, хорошо? Марвелл не остаётся ничего другого, как кивнуть согласно в ответ. Малышка вытирает мокрые щёки подолом платья и, подскакивая с вновь внушённой резвостью на ноги, помогает и Эльзе подняться. Схватку на чужой земле приходится вести всё ещё по правилам противника: Скарлет видела единожды применённое заклинание Венди, и потому сейчас, будучи окружённой врагами, ей хватает лишь одного удара: пронзённый насквозь монстр – это даже не гениальный расчёт, – всего-то дело привычки и отточенность навыка. Ёкай скалится ей клыкастой улыбкой: Земная магия не может принести духовному искусству большого вреда. Мечница кривит уголком губ, вторя его браваде, – нанести вред она и не пыталась, прошлый опыт её научил. Но вот когда ёкай уже знакомо растворяется в пространстве, уверенный в трусливом побеге, тогда-то Эльза и наносит настоящий удар. Как Венди и объясняла, в этом действительно нет ничего сложного. Спирия хоть и отличается от эфира, но друг в друга они перетекают с непосредственной лёгкостью. Именно эфир – космический первоэлемент всего сущего, сама ткань Мироздания, первородная энергия, из которой соткана сама жизнь. Спирия же всего лишь прообраз эфира, его искажённое зеркальное отражение, отдалённое эхо, пойманное в другом измерении. Потому “концептуальные чары” Венди настраивают резонанс между этими двумя энергиями, создают мост, благодаря которому спирия перетекает в эфир, становится его частью, и наоборот. Таким образом, едва ёкай, созданный духовным искусством, потерял свою физическую форму, Эльза зачаровала им клинок, буквально обратив в свою собственную магию. Демоны, до того кружившие вокруг неё с мыслью, что загнали ослабленную жертву в угол, тут же пустились в бегство. — Как ты это сделала? — подаёт голос со спины, но так и не решается напасть та незатейливая служанка Селены, Йоко. Эльза тешит себя злорадной улыбкой, демонстрируя противнице свой отточенный клинок, наполненный её духовным искусством. — Всё довольно просто, когда знаешь пару секретов Мироздания.

* * *

Что ж… она определённо потеряла сознание. В конце концов, да. Наверное, всё же было слегка безответственно, будучи, истекая гноем из отравленного магического ядра, скакать беззаботно по чужому Миру, меняя соперников, как перчатки. Йоко, на удивление, оказалась довольно посредственным противником, что перед самым носом не видела собственной слабости. А вот очередной убийца драконов из той сомнительной, весьма больной компании (и что он только забыл в этом чёртовом Элентире?), с которым скорый на дружбу Нацу успел сыскать общие темы по интересам, оказался куда опаснее, чем ей виделось изначально. Да Боже, Нацу не умеет заводить здравые знакомства (удивительным исключением была лишь их Люси), а Эльза всё равно повелась на его безмозглые проповеди. И вот она сейчас здесь. Снова. В Пустоте. Безвременье. Вакууме. Какой-то обезличенной точке Бытия, что, как по злому року Судьбы, приводит её… — Что ж, для Вселенной, очевидно, всё равно, сон это или явь, раз она готова вытаскивать нас друг к другу в любом состоянии, моё Солнце. … к нему. Эльза поворачивается к собеседнику всем корпусом, встречая эту очередную странную ласку смущённым передёргиванием плеч, которое всё стремится выдать за горделивую стойку, но поистине-то вновь чувствует себя разоруженной. Первый раз ещё можно было назвать случайностью, второй – с натяжкой отнести к совпадениям, но третий… Три – это уже закономерность, к сожалению. И в случае Скарлет – очень спорная и вряд ли безопасная. — И снова ты, — только и может предъявить своё обвинение. Получается как-то несуразно. И жалко, учитывая её совсем не представительный внешний вид: избитая, замученная, грязная. Из неё скоро можно будет собирать мозаику, и то та всё равно получится неполной. — И снова ты, — отзывается как эхом Игния, обводя взглядом изломанный силуэт, и констатирует с неясной претензией в тоне: — Раненная. Девчонка с силой зажимает рукой левое подреберье, с которого мелко сочится кровь, пока рана с каждой секундой становится всё меньше. Вероятно, в реальном Мире её пытаются исцелить, пока душа нашла временный покой в пределах так бережно сохраняющей их сознания Пустоты. Только теперь и сама Пустота была какой-то неправильной. Оглушительной. Сжимающейся. Обжигающей. Это уже не похоже на пряную негу тепла, что баюкает усталый разум мечтательным покоем, но отдаёт скверным жаром начинающегося мора, что горячит кровь, разнося по телу всё больше паскудной заразы. — Шкуре дракона мало что может принести такой вред… — прищуривая взгляд, цедит мужчина под протестующее, многозначительное закатывание глаз волшебницей, после чего она перебивает с обычным нетерпением: — О, но я-то не дракон. Игния давит смешок на один угол губ и неожиданно сходит с места, выписывая рядом с настырной собеседницей круги. — О, — снова отзеркаливает он, как если бы их незначительное препирательство забавляло его, — и кого же из нас ты так сильно стараешься обмануть, Солнце? — Его вопрос был самой откровенной подколкой, словно бы и не обращённой лично в неё, когда янтарные глаза с куда большим интересом скользили по безграничному простору их общего заточения. Но вдруг мимолётно обратились к ней, с заготовленной остротой, что специально должна была покоробить уязвлённое эго: — Уж точно не меня. Может быть, своих жалких человеческих друзей, что вероломно устроили охоту на наших сородичей? — обвиняет её, словно между ними есть что-то общее. — И ты позволила им это. — Я не собираюсь вестись на эту пропаганду, — устало, но всё ещё твёрдо заявляет Эльза, не спуская глаз с расслабленной походки противника, уже как будто бы ненароком зашедшего в своём праздном променаде ей за спину, готовая даже без магии отражать удары. Вот только пока что биться приходится лишь словами, а Скарлет в своей практике не настолько искусный оратор, чтобы с высокомерной уверенностью держать метафорический щит против умудренных древностью манипуляций. Алдорону уже удалось зародить в ней семя сомнения, сейчас ей ни в коем случае нельзя позволить пошатнуть ещё и решимость. — “Пропаганду”? — переспрашивает дракон, до конца не веря в саму суть этого смехотворного диалога. — Ты отреклась от собственного вида в угоду этим букашкам и без умолку блеешь чушь, в которую так отчаянно жаждешь поверить, и это я – пропагандист? — Я уже говорила тебе это и повторю снова: я – человек. — Ты просто хочешь им быть, — понижая тон, глубоко мыслит Огненный Бог, наконец, остановившись, вперяя серьёзность своего тяжёлого взгляда прямо в оппонентку. А после стреляет словами. Ранит: — Но разве можно стать тем, кем ты никогда не была рождена? Голая правда бьёт по больному: по уверенности, по настойчивости, по решимости. Ломает убеждения. У тех давно были подрезаны сухожилия, иначе бы клонило её колени так позорно к земле всего от одного простого вопроса? Могла ли она быть человеком, ещё эмбрионом проведя четыреста лет во чреве дракона? Могла ли она быть человеком, будучи дочерью их королевы? Могла ли она быть человеком, когда кожу её покрывала алая чешуя, возвещая об истинности древней крови в её жилах? Когда зверь сидел в ней, рвясь из грудины, точно из клетки. Когда драконий рёв внутри её глотки свирепел всё громче, царапался до крови в трахее, почти срываясь с губ грозным рыком. Когда тело её горело неистовым пламенем, словно в слепой надежде, что сейчас, вот сейчас, эта противная человеческая личина слезет с неё истлевающим прахом, и истинная сущность вырвется наружу, чтобы с разгромом и боем рассечь небеса, озарив их праведным светом своего величия. Она ведь чувствует его. Чувствует прямо посреди груди, этот постоянный ноющий фантом где-то в солнечном сплетении, где исходится ядом поражённое демоническим искусством её магическое ядро. Вот, что было отравлено. Вот, что не могла исцелить Венди. Саму её суть. Её дракона, что претендовал на первенство за душу. Только почему тогда от рождения дан ей был человеческий облик, а зверь свою территорию начал отвоёвывать именно сейчас? — Но и драконом я не была рождена. — Полукровка? — почти без удивления интересуется Игния, и во взгляде его искрит догадка: — Драгомир, верно. — Уже и не вопросом вовсе. — Это так очевидно? — У вашей семьи есть небольшие проблемы с генетическим разнообразием. Так или иначе, — продолжает он свои рассуждения, — кровь дракона в тебе куда сильнее, чем человеческая, что ни капли не объясняет этой твоей странной приверженности к людишкам. Эльза бы засмеялась, будь у неё лишние силы, на выдвинутое обвинение. Древесный Бог-Дракон Алдорон тоже обвинял её, да и странная их претенциозная клевета была об одном и том же: Будто предала она их, перейдя на сторону такого ненавистного человечества, будучи когда-то частью именно с ними одного целого. Могло ли в действительности между ними быть “нечто”, чего она ещё не понимала? Не понимала, но чувствовала эту загадочную, совсем тонюсенькую, такую, что едва-едва, но прочную, как чёртову сталь, связь между всеми ними. Потому ли этот странный мужчина, её заведомо злачный противник, зовёт её “своим Солнцем”? — Разве не ясно? — отвечает Алая, встряхивая головой, пытаясь прочистить мысли. Ни к чему хорошему они её не ведут. — Я выросла среди людей – они моя семья, мой дом. — Семья? — с издёвкой переспрашивает дракон, и у него уже есть аргумент против этой её смехотворной, идиотской догмы: — Эту рану тебе, случайно, нанёс не человек? Не твоя хвалёная семья? Эльза, будучи отвлечённой мыслями о бдении за обстановкой вокруг, впервые застопоривается, понимая, что всё это время рефлекторно удерживала рану. Кровь с неё перестала течь, а края давно сошлись, извещая о том, что Венди справилась с исцелением там, в реальном Мире, однако напоминанием о жестоком нападении всё ещё оставались довольно уродливый рубец, пересекающий половину живота и бока, и набежавшие обильно кровавые полосы. Вероятно, из-за её и без того удручённого состояния, Марвелл не может исцелить травму полностью. Скарлет всё ещё отравлена, и скорее всего каждое новое увечье лишь усугубляет положение. — Ты ничего об этом не знаешь, — цедит Титания сухо, но дракону перед ней нет дела до её глупых оправданий, в которых наивно стремится убедить она сама себя. — Мне и не нужно знать, чтобы понимать, что эту рану мог нанести только драконоборец. Какая глупость, — выплёвывает он вдруг с ощутимой ненавистью, — с тех пор как человечество получило силы драконов, происходит массовый их геноцид. На протяжении последних четырёхсот лет люди только и делают, что убивают драконов, таких как я, таких как ты. И ты поддерживаешь это стремление: существование одного вида в ущерб другого. — Драконы сами виноваты, — гнёт старую пластинку мечница. — Они творили ужасное с людьми. — Люди творят ужасное со всеми, — разводя руками по сторонам, итожит Бог. — И что делаешь ты? — указывает на девушку пальцем, вопрошая. — Защищаешь их. — Это мой долг, мой выбор. — Выбор?! — смеётся, качая головой. Его поражает её наивность. — Ты выбрала предать свою семью ради кучки жалких ни на что негодных существ. Но сказала ли ты им правду? Всю эту правду! — Ладонью указывает на неё всю. И попадает в яблочко, когда, не выдержав чужого натиска, девчонка стыдливо отводит взгляд. — Нет. Конечно, нет. И ради этого, ради этой семьи, который ты лжёшь, ты выбрала предать нас? Предать собственных сородичей? Ты избрала лицемерие, — заключает Огненный Бог сурово. — Думаешь, они примут тебя, когда узнают правду? Когда узнают, кто ты, – одна из нас, одна из тех, на кого вы устроили охоту? Думаешь, твоя драгоценная семья, твои любимые друзья, этот поганец Нацу не повернутся против тебя, когда узнают, что их соратница – дракон? Та самая цель Столетнего Квеста. Правда в том, что ты и есть монстр, которого поклялась уничтожить. Эльза смотрит на него, не находя ни одного вразумительного аргумента против. Слова Игнии жестоки, правдивы и… Господи. Пожалуйста. Нет ... нелогичны… — Я не понимаю, о чём ты, — натурально растерявшись из-за вываленной вот так сразу на неё правды, спотыкается на каждом слове она. — Я… я не могу быть целью Квеста. — Разве ты ещё не поняла, моё Солнце? — склонив голову к плечу, щурится со злорадной насмешкой дракон. Его слова были ударами молний, что разбивали её щиты. Чудовищные, беспощадные, зверские. Таковой была правда, что скрывала она от друзей, используя их в своей грязной игре для достижения призрачной цели. Таковой была ложь, которой изрядно она скормила своей семье и себе, с больной манией безумца надеясь переиграть Судьбу. Смерть. Жизнь. Свою истинную суть. Саму себя. Образ друзей в её голове, смотрящих на неё с отвращением или испугом, причинял невыносимую боль. Резал наживую. Порождал страх, что до селе она не знала никогда. — Прекрати! Они никогда не… — Они слепые щенки, ведомые ложными идеалами, — перебивает Игния, и голос его не перестаёт оставаться разгорячённым докрасна металлом, что оставляет пылающие болью шрамы на всём её теле. — А ты – дракон в овечьей шкуре. В Пустоте, где, казалось, нет ни ветра, ни времени, ни звуков, слова Бога разносятся эхом, разрушая её убеждения одно за другим. Он не говорит – он выжигает правду, как клеймо, прямо на её душе. Титания чувствует, как прежняя уверенность рассыпается в прах, и вместо неё приходит ледяной, парализующий страх. Она делает шаг назад, и её нога проваливается в ничто. Кажется, будто под ней нет опоры. И впервые она ощущает себя потерянной. — Ты лжёшь… ты просто хочешь, чтобы я поверила… Вместо ожидаемого сочувствия или увещевания, Игния лишь презрительно усмехается, видя, какой жалкой в эту минуту она стала. Его Солнце не могла быть… такой. А потому он обязан заставить её вновь стать собой. Раскочегарить себялюбивую гордость. Растормошить правосудную ярость. Очнуться от плена этого противного, тлетворного человеческого сознания. — Поверила? — Он делает шаг вперёд, надвигается словно стена неутихающего пламени, словно в бою, неся вперёд себя поразительную первородную мощь, внутри которой разом становится трудно дышать, до нарывов, до язв, до истлевающих ожогов на лёгких, и земля под его голыми ступнями взрывается огненными искрами, которые тут же гаснут в этой абсолютной Пустоте. Неужели Эльза тогда ошиблась, и он способен здесь колдовать? Неужели она и вправду перед ним так презрительно беззащитна? — Я не хочу твоей веры. Я требую, чтобы ты вспомнила. Я не стану баюкать тебя сказками. Я – огонь, а ты – его свет. Моя задача – гореть, а твоя – дарить жизнь. Но ты позволила погасить себя. Бог Огня делает ещё шаг, и голос его вдруг обращается льдом, что изнутри морозит ей артерии, вены, сосуды. Кристаллами воды вскрывает студенеющий кровоток. — Ты – Бог Дракон Солнца, Эльза, — произносит он каждое слово с холодной, неоспоримой уверенностью. — И, как и все мы, ты – цель этого проклятого Столетнего Квеста. Кажется, вы с друзьями обязались отыскать всех из нас. Что ж, — по-мальчишечьи кривя углом губ, пускает ядовитую насмешку, — добро пожаловать, тебе понравится быть монстром, которого все так стремятся уничтожить. Глаза Эльзы расширяются от впервые настигшего её истинного ужаса. От вящего понимания, в какую дьявольскую игру по незнанию загнала она сама себя. Она не просто предала своих сородичей. Она не просто предала своих друзей. Она предала саму себя. И пустившись в жестокую погоню, что спровоцировала своими же руками, повесила на собственную спину мишень, став целью древней миссии, что поклялась исполнить. — Я не… Это невозможно. — Ты слаба, — морщится Игния, отводя от девчонки взгляд, словно ему противно на неё смотреть. — Ты держишься за жалкую ложь, дабы не видеть правду. Но эта ложь – твоя тюрьма. Ты не человек – ты лишь прячешься в их шкуре, потому что слишком труслива, чтобы принять свою истинную сущность, — и добивает, калеча гордость: — Разве не стыдно? Это не просто обвинение, это удар в самое сердце её благородной, непопранной чести. Титания, что взрастила себя рыцарем, воспитала в строгости и требовательности к своим поступкам, вымуштровала собственную душу, не зная эгоизма и тщеславия, наречённая символом силы, праведности и верности, теперь названа жалкой трусихой. И впервые в ней вспыхивает заслуженная ярость. — Не смей! — Её голос дрожит от страха, от досады, от гнева, что по Пустоте разносится с раскатом грома, низко и глухо, а по рёбрам цветут золотом цепи истинной силы, что в надрыве, уже едва-едва, держат за собой дракона. Игния встречает его с улыбкой.

«Вот так, моё Солнце, покажи себя всю».

— Не смей называть меня трусихой! — Тогда докажи! — встаёт прямо напротив неё мужчина. — Докажи мне, что ты – что-то большее, чем жалкое дитя человеческой слабости. Покажи мне, что ты достойна быть той, кем родилась, или оставайся в этой гадкой лжи, и я буду вынужден показать тебе, что значит быть Богом Драконом. Эльза смотрит на него, и её сердце трепещет, едва бьётся, разрывается между страхом и яростью. Принять правду – значит потерять всё, что она любит. Сдаться и отказаться – значит стать той, кем её и считает грозный Огненный Бог: трусливым, слабым существом, которое, распивая двуличие, алчно лжёт самой себе и своим друзьям. Что выберет она?