У моего инквизиционного костра зелёные глаза

***

   Запылённый грязный город. Воздух пахнет помоями, вылитыми кем-то через окно; пылью, поднявшейся с дороги после того, как промчалась чья-то лошадь по мощёной дороге; и сгоревшей плотью сожжённой вчера на закате ведьмы.    Арсений, бежавший из Руси по причинам постоянных войн, чумы и начала работы с Тевтонским Орденом, смотрит сейчас на происходящее рядом с ним в Испании и не понимает: а на кой чёрт он вообще куда-то бежал? Там безумие, тут безумие, мир охватил хаос, новая вспышка покровительства религии: Бог выше всего, жизнь человека ничего не стоит, каждый человек — песчинка, что ничего не значит рядом с церковью.    У Арсения в голове не укладывается, как страна, ещё полвека назад переживавшая прекрасную эпоху Возрождения во всей своей красе, сейчас так беспощадно гниёт изнутри, горит заживо — во всех смыслах. Горят на кострах «ведьмы» и «еретики», горят площади очищающим церковным пламенем, горят красным накидки членов испанской инквизиции.    И сейчас точно так же. Арсений выходит с восходом Солнца из своего дома, одевшись максимально легко, потому что даже по утрам в Испании жарко: белая широкая рубаха, подвязанная чёрным шёлковым поясом, чёрные льняные штаны и сапоги из чёрной кожи. Он собрался на рынок, необходимо купить новые травы и еду. Только вот торговая площадь занята сейчас далеко не торгами. Все: купцы, оставившие свои товары; дети, которым не стоило бы такое видеть; старушки, гневно приговаривающие, что так им всем и надо; женщины и мужчины, что успели проснуться на заре, чтобы увидеть это почти каждодневное зрелище — все смотрят на то, как поджигают огромный костёр под ногами очередной красивой девушки, что показала себя где-то умной — слишком глупо в это время показывать себя умным, слишком глупо…    Толпа кричит гневно, смеётся радостно, лишь один кто-то плачет — тот, кто, наверняка, эту девушку знал, может, тот, кто её любил?.. Арсений прикрывает белым льняным платком рот и нос, чтобы не дышать дымом от сгорающей плоти, смотрит на людей вокруг, только не на костёр — не может. До сих пор не понимает, не принимает это варварство, эту жестокость, всё так же начинают слезиться глаза — не от дыма, которым покрылась вся площадь, а от смятения. Как так можно? Почему никто из них не может поставить себя на место этой девушки; представить, каково было бы им самим гореть на этом проклятом костре, каково было бы видеть на нём кого-то из своих родных, близких, любимых? Но нет, толпа бессердечна, зла, бесконечно жестока в своей слепоте и непросвещённости, верит своему Богу, который якобы говорит через уста этих бесов в красных накидках.    Арсений поднимает глаза и к ним, разглядывает инквизиторов, сжимая зубы крепче от злости. Старик в красной мантии с большим крестом поверх неё и такой же алой шапочке, что скрывает его лысину на макушке, но не седину на висках. И ещё двое: один, наверно, ровесник Арсения, с сильно загорелым лицом, чёрными маленькими глазками, смольными сальными волосами и звериной ухмылкой, а второй, Боже… На вид будто мальчишка совсем: долговязый, лопоухий немного, молодой, но с такими глазами, что не сомневаешься — ужасов повидал немало. Только вот осталось что-то человеческое в зелёных глазах, нет чёткого ощущения долга перед церковью, как у старика, нет радости и ликования от убийства во имя «доброго дела», как у мужчины рядом. В зелёных глазах Арсений видит раскаяние и страх. Арсений видит, как он теребит в руках чётки и что-то шепчет, и осознание приходит слишком болезненное: когда все только насмехаются и злорадствуют, когда все кричат о том, что так ведьме и надо, когда все проклинают её, этот юноша молится за неё. Незаметно, боязливо и скрытно, дрожащими губами, почти не размыкая уст, не роняя ни звука, произносит сбито молитвы, пока трясущиеся пальцы чётки из чёрного дерева пересчитывают.    Арсений случайно смотрит в сторону, когда звуки чуть затихают, лишь боковым зрением видит обугленное тело, тут же отворачивает голову резко, отходя назад, зажимая крепче платком рот — его сейчас вывернет.

* * *

   Оксана прибирает в доме, ставит в печь запекаться хлеб и небольшой кусок мяса, протирает стол из дуба, ворча себе под нос, что этот проклятый мужчина снова ничего не убрал за собой, когда всю ночь сидел за книгами. Она отставляет в сторону серебряный подсвечник со сгоревшими свечами, счищает застывший стёкший по ножке воск ножом, тут же вытирая его о подол своего серого потрёпанного платья. Прикрывает несколько книг, что разложены по окружности стола, предварительно заложив высушенные травинки на тех страницах, что были открыты. Склянки с непонятным содержимым Оксана трогать не решается, знает она, что бывает в стекле у этого сумасшедшего — ей уже однажды разъело кожу на ладони, больше она своих ошибок не повторяет. Можно было бы, конечно, убрать их, взяв через полотенце, но путать местами сосуды тоже не стоит; может, ему нужно, чтобы они стояли именно в таком порядке на столе. Надо только его дождаться.    Долго ждать не приходится, Оксана слышит, как скрипит входная дверь, а потом громыхает тяжело, когда пришедший захлопывает её за собой на засов. Оксана встаёт со скамьи, встречая, смотрит с непониманием, когда не замечает при мужчине ничего из того, что она просила купить на рынке.    — А как же?.. — начинает она совершенно потерянно, но быстро замолкает, замечая бледность на чужом лице, тоску — в глазах, прячет в локти дрожащие ладони, скрещивая руки на груди.    — Прости, Оксан, прости, — качает головой Арсений.    — Всё нормально, — пытается успокоить Оксана мягкой улыбкой. — Площади опять горят?    — Да, — кивает Арсений, проходя в дом и усаживаясь на скамью рядом с Оксаной. — Когда же это безумие закончится?    — Мне кажется, оно только начинается, — вздыхает тяжело она. — Хочешь, мы сейчас поедим и сходим на рынок вместе?    — Не знаю, насколько сейчас безопасно выпускать тебя в город, — хмурится Арсений, прижимая голову Оксаны к своему плечу и целуя коротко в висок.    — Настолько же безопасно, как и тебе, — упорствует она, отпрыгивая от Арсения хлёстко, и тот не может сдержать улыбки — Оксана всегда напоминала ему какого-то любопытного игривого зверька, в ней было столько смелости и любознательности; только вот, понимает Арсений с угасающей улыбкой, время, в которое они живут, не для смелых и уж точно не для любознательных. — К слову, убери эти склянки, я сейчас буду еду доставать из печки. Мясо и хлеб.    — Что бы я без тебя делал? — улыбается Арсений, прибирая со стола пробирки и колбы, придерживая их через ткань полотенца.    — Ну, для начала, усох бы с голоду.    — Это да, с кулинарией у меня разлад…    — Разлад? — переспрашивает со звонким смехом Оксана. — Ты в прошлый раз вместо соли насыпал в суп мышьяка!    — Рука так потянулась, — морщится Арсений. — Хорошо я понял вовремя, что насыпал, и никто из нас не поел…    — Мышьяк — это твоё второе имя, — весело заявляет Оксана, ставя на стол еду.    — Почему это? Из-за истории с супом?    — Из-за неё. А ещё потому что ты Арсений, а мышьяк на латыни — Arsenicum, — смеётся Оксана.    — Окс, ну давай ещё громче, — хмурится резко Арсений. — Может, прямо на площади твои знания химии продемонстрируем?    — Ты думаешь, инквизиторы стоят под каждой дверью и подслушивают? — усмехается Оксана. — Арс, не бойся так за меня.        — Твоя неосторожность в стенах дома меня пугает. Ты понимаешь, что сейчас безумие кругом творится? — переходит на шёпот Арсений. — Люди друг на друга доносят: у одной капуста сгнила, она вспомнила, с кем ссорилась накануне, и сразу сделала вывод, что из-за неё капуста и сгнила, а ту женщину сожгли! Я не хочу собирать твой пепел…    — Успокойся, — просит твёрдо Оксана, хватая крепко Арса за щёки. — Со мной всё в порядке будет. Лучше о себе позаботься, учёнишка.    — У меня есть документы, я одобрен испанским императором, — вздыхает Арсений, устраивая свои ладони поверх рук Оксаны у себя на щеках.    — Ну-ну, Арс, — недоверчиво говорит Оксана, переходя на шёпот. — Напомнить тебе, что император одобрил тебе лечение его людей, а не эксперименты в химии и изучение внутреннего строения живых организмов?    — А как мне лечить его людей без этих знаний? — вскидывает брови Арс.    — Надо спрятать половину оборудования, — вздыхает Оксана; она давит Арсу на плечи, чтобы тот сел за стол, и ставит перед ним тарелку с едой, наливая из кувшина кружку воды.    — Зачем? — не понимает Арс, принимаясь за завтрак.    — Я тебе вчера говорила, — хмурится Окс, смотря резко на Арса, нервно бегающего глазами по столу явно в лихорадочной попытке вспомнить, что и когда ему говорили. — Ты читал, я ещё спросила: «Ты точно меня слушаешь?», ты сказал: «Мгу-у-у-у»!    — Прости-прости, — машет ладонью Арсений. — Возможно, я правда не совсем тебя слышал в тот момент, но ты же знаешь, как оно; саму-то не дозовёшься, коль в книгах застряла.    — Ой, вот не надо про меня, — отмахивается Оксана. — Ладно. Я говорила про то, что услышала на улице: сегодня будут с инквизицией обходить нашу улицу, сегодня-завтра.    — Превосходно, — вздыхает тяжело Арс, прикрывая устало глаза. — Поэтому ты хочешь, чтобы я спрятал оборудование? Не думаю, что в этом есть смысл. Я покажу им пергамент с печатью императора, скажу, что это для лечения их людей, и всё! Они же столь образованы, как и крестьяне за городом.    — Не недооценивай священнослужителей, это один из наиболее образованных слоёв общества. По крайней мере, здесь…    Арсений решает, что всё-таки оборудование прятать не стоит. К тому же, если инквизиция вдруг захочет устроить обыск и найдёт что-то спрятанное, это вызовет у них больше вопросов; а если эта громадина будет стоять посреди дома на самом видном месте, Арсений уверен — в случае любых вопросов он всё объяснить сможет, сможет всё взять в свои руки.    После завтрака они с Оксаной идут на рынок. От утренней церемонии сжигания ведьмы остались только пепел и обугленное тело, которое смердело сгоревшей плотью на десять квадратных ярдов. Оксана покупает у купцов зелень, травы, яйца, мясо и хлеб, собирает какие-то рассказы о том, что происходит в городе, ни с кем не говоря, но всё понимая — так они договорились с Арсом: в случае чего, она не знает испанский и является его служанкой, привезённой с Руси. На рыночной площади Арсений получает доказательства и подтверждения собранным Оксаной сплетням: сегодня действительно начнут обходить дома их улицы; их улица будет четвёртой обыскиваемой, на каждой предыдущей инквизиторами было найдено и сожжено не менее семи ведьм и пяти еретиков. Этот город сам себя уничтожает.    В их дом инквизиторы приходят почти к закату. Арсений до последнего надеется, что всё обойдётся как-то само, словно у них на двери висит табличка с подписью «Ведьм и еретиков нет, одобрено императором», и никто сюда не постучится, никто сюда не придёт, но, как считается у христиан, верить в удачу — грех. Вот Арс и согрешил.    Арсений открывает дверь, прося шёпотом Оксану не говорить ни слова, смотрит на трёх инквизиторов, облачённых, как один, в красные подпоясанные рясы и алые плащи, поверх которых громоздкий золотой крест висит на шее. Арсений узнаёт двоих из них — они были сегодня с утра на площади — зеленоглазый мальчишка и мужчина с мерзкой ухмылкой. Третьего же Арс видит впервые: среднего роста, карие глаза и русые волосы, выцветшие на солнце.    — Добрый вечер, сеньор, — здоровается на испанском тот, что Арсу больше всех не нравился, с мерзкой ухмылкой. — Позволите войти?    Арсений отходит молча от входа, пропуская их внутрь. Оксана стоит в дальнем углу комнаты, чуть понурив голову.    — Ваша жена? — спрашивает всё тот же.    — Служанка, — улыбается натянуто Арсений.    — Тут очень много вещей, которые…    — На которые у меня есть разрешение, — Арсений протягивает уже подготовленный к их визиту документ в руки мужчине. Тот принимает пергамент, рассматривает его уж больно внимательно, щурясь на буквы. Арс не уверен, умеет ли этот идиот читать. — Арсений Попов, — говорит он, представляясь и цитируя написанное на пергаменте на случай, если этот мужчина всё-таки незнаком с азбукой. — Целитель, лекарь, уже не единожды спасавший кого-то при императорском дворе, — Арсений видит, как после представления инквизитор с выцветшими волосами чуть склонил голову, словно отдавая дань уважения. — Мы знакомы? — удивляется Арсений, смотря этому человеку ровно в глаза.    — Лично нет, сеньор, но Вы вылечили мою сестру, — снова склоняет голову мужчина.    — О, вот как… — Арсений даже предположить не может, кто из вылеченных им придворных дам — сестра этого мужчины, но вида не подаёт. — И как она сейчас?    — К сожалению, умерла месяц назад во Франции — неудачные роды, — грустно сообщает мужчина.    — Сожалею, — чуть морщится Арс; ему хочется сказать, что если бы их церковь не тормозила развитие медицины и науки, таких случаев было бы гораздо меньше, возможно к этому моменту было бы достаточно знаний, чтобы и спасти эту несчастную женщину во Франции; но Арсений в себе и понимает, что за такие слова уже завтра будет гореть на костре. — Вы бы хотели что-то ещё? — интересуется он немного нервно у всех инквизиторов, окидывая их взглядом; цепляется чуть дольше за мальчишку, стоящего позади, поодаль от своих; тот то опускает глаза в пол, то смотрит на Арсения с какой-то необъяснимой виной.    — Что это за штука? — спрашивает ожидаемо мерзкий мужчина, подходя к устройству из трубок, склянок и передвижных механизмов.    — Не трогайте, — чуть вскрикивает Арсений, когда рука в перчатке тянется к трубкам. — Пожалуйста, — добавляет Арс как можно мягче, смотрит быстро на остальных инквизиторов; Арс замечает, что зеленоглазый следит за Оксаной — та вжалась пальцами боязливо в подол платья, выдаёт их с головой своим испугом. — Это аппарат для фильтрации веществ, я использую его для получения более чистых растворов для лекарств, дабы снизить побочные эффекты, чтобы не было передозировки, а с ней и галлюцинаций, болей в животе; чтобы консистенция была необходимой вязкости, чтобы мазь не получалась слишком жидкой и так далее. Это нужно для лекарств.    — Мы можем поговорить с Вашей служанкой? — спрашивает мужчина, чью сестру лечил Арсений.    — Это вряд ли возможно, — тут же говорит Арсений. — Как приехали из Руси, так и не нахожу времени обучить её языку. Она не пойм-мёт вас, — Арсений чертыхается про себя, голос вздрогнул слишком подозрительно, но, кажется, никто не заметил. — Она не знает испанский.    — Чего не скажешь о Вас — идеально говорите на испанском, — хмыкает мужчина с мелкими чёрными глазками.    — Да, а ещё на русском, немецком, французском, английском и в превосходстве владею латынью, — взвинчивается Арс. — Это ведь очень разумно: сравнивать человека, имеющего образование, с его служанкой.    Это всё нервы. Они его выдают и заставляют раздражаться.    — Хотите что-то сказать о моей разумности? — скалится мужчина, подходя ближе к Арсу.    — Достаточно, Кристиан, — говорит русоволосый. — Простите нас, пожалуйста, Ваш дом последний на сегодня, мы наслушались грубостей и многое повидали, устали, вот некоторые из нас и ведут себя не по-божески. Каемся перед Вами.    — Тебе плевать, перед кем каяться, Адриан, — перед Богом, людьми или Дьяволом, — шипит недовольно Кристиан. — Подождите-ка. Так, а служанка на каком-нибудь вообще языке говорит?    — На русском, — Арсений кивает с благодарностью Адриану, который успокоил Кристиана и не дал никому из них сейчас разжечь конфликт почти на ровном месте.    — Ха-ха, — смеётся ликующе Кристиан. — Видимо, сегодня и ты пригодишься. Дерзай, полукровка.    Зеленоглазый морщится с открытой неприязнью. Только открывает рот, чтобы что-то сказать, как Адриан прерывает его, положив ладонь на плечо, качает головой, одним лишь взглядом говоря, чтобы он не поддавался гневу и этим низким провокациям.    — Перестань его так называть, — говорит строго, но при этом абсолютно спокойно, Адриан. — Разность национальностей родителей Антонио не делает его хуже тебя.    Антонио выходит из-за спин других инквизиторов, хочет подойти к Оксане, но Арс встаёт перед ним, загораживая путь, — не пускает к ней.    — Я только поговорю с ней, — хмурится Антонио, говоря на русском, чтобы только Арсений с Оксаной его поняли.    — Навредишь ей — своими руками задушу, — шипит в ответ так же по-русски Арсений. Антон хмурится, разглядывая его лицо, и Арс понимает свою ошибку; может, Антонио и выглядит как мальчишка, но это всё-таки мальчишка в форме инквизитора, мальчишка в красном; мальчишка, что сжигал сегодня с утра на площади женщину.    Но Антонио не говорит ничего Арсу, проходит мимо него, аккуратно обходя стороной. Он подходит к Оксане, садится на скамейку, что стоит возле окна, и говорит Оксане тихо и как-то ласково:    — Садись, пожалуйста, — та садится. Арсений прислушивается к их разговору, становится позади Оксаны, готовый в любой момент порвать всех здесь за неё зубами. — Я Антонио. Моя мама была из Руси, она называла меня Антоном, это больше на русский лад, да?    — Антон тебе идёт больше, Антонио, — говорит с незаметной улыбкой Оксана.    — Да, она тоже так говорила. Мне очень приятно слышать русскую женскую речь, не слышал с тех пор, как мама умерла, — говорит тихо Антонио.    — Сожалею…    — Спасибо, — кивает он. Он смотрит быстро на Арсения, стоящего рядом и буравящего его глазами. — Он всегда так смотрит?..    — Ты привыкнешь, — улыбается Окс.    — Они не понимают ни слова, — говорит Антонио, косясь немного назад, как бы показывая на тех, кто с ним пришёл. — Давайте просто поговорим. О чём угодно, но с серьёзными лицами, а я потом скажу им, что вы мне рассказывали про ваш обычный день: как убираетесь, готовите, ходите за рынок на продуктами…    — На рынок за продуктами, — с улыбкой одновременно исправляют его Оксана и Арсений.    — А, на рынок за продуктами, — кивает Антонио, чуть краснея. — Простите, я не говорил на этом языке со смерти матери, уже пять год прошло…    В этот раз никто, ни Арс, ни Оксана, Антонио не исправляет. Слишком грустные слова, слишком личная боль, чтобы сейчас поправлять человеку русскую грамматику.    — Почему Кристиан с тобой так неуважительно разговаривает? — зачем-то спрашивает Арсений.    — Среди… Боже, как это называется по-русски… Скажу по-другому: среди слуг божьих…    — Ты хотел изначально сказать «церковнослужителей»?    — Да, — кивает тут же Антонио. — Среди них не очень хорошие отношения, своего рода… эм, состязания.    — Конкуренция? — предполагает Окс.    — Да, — снова кивает Антонио. — И я имею лучшие шансы на лучшие места, чем он, — ломано говорит Антон. — Но при этом я не целюсь туда, вот и вызываю в нём отвращение.    — Что будет с оборудованием Арсения, они ведь его не уничтожат? — спрашивает Оксана тихо.    — После документа, что они увидели, им придётся сначала посоветоваться с императором, если захотят навредить Ар… Ар-рсеню… -нью…    — Арс, просто Арс, — вздыхает тяжко Арсений.    — Арсу, — улыбается Антон. — Вам не навредят, но вы разозлили Кристиана — это плохо. Он злопамятен, это было ошибкой.    — Почему так открыто говоришь с нами? — хмурится Арс, скрещивая руки на груди. Антон смотрит на то, как напрягаются мышцы рук, натягивая ткань рубахи. — Те, с кем ты пришёл, тебе роднее, чем мы.    — Вы ничего не знаете, вот и не говорите, — морщится Антонио. — У вас есть поговорка: враг моего врага — мой друг, — Антонио встаёт резко со скамьи, возвращается к своим и начинает быстро говорить им на испанском: — Служанка как служанка, закончили на сегодня.    — Стой-стой-стой, — останавливает его Кристиан, держа за плечо. — В чём проблема? Чего ты так заторопился?    — Что с оборудованием, есть какое-то разрешение конкретно на него? — спрашивает спокойно Адриан у подошедшего к ним Арсения.    — Мне сказали, что с этим разрешением дополнительных не нужно, — врёт бессовестно Арсений, разводя руками.    — Хорошо, — кивает Адриан.    — Не думаю, что Испанская империя пала бы без этой штуки, — кривится с отвращением Кристиан, рассматривая химический аппарат.    «О тебе можно сказать тоже самое», — Арс едва сдерживает в себе эти слова, прикусывая язык вовремя.    — Испания, может, и не пала бы, но человек тридцать при дворе точно уже были бы похоронены, — говорит как можно спокойнее Арсений вслух.    — Да что Вы-ы-ы? — тянет злорадствующе Кристиан. Арсений ловит пронзительный взгляд зелёных глаз; Антонио качает головой незаметно, призывает Арсения к молчанию, просит не поддаваться на провокации, не отвечать ничего на это открытое пренебрежение.    — Благодаря препаратам, то есть, лекарствам, что были выведены с помощью этого аппарата, было спасено от болезней больше людей, чем Вы спасли, сжигая ведьм!    — Гордость погубит, — шипит на русском Антон, хватая Арсения за локоть.    Арсений дышит тяжело, смотрит зло в зелёные глаза, пытается понять, что с этим человеком не так: он называет других инквизиторов, с которыми пришёл в дом Арса, своими врагами, молится за тех, кого сам привёл на костёр, а когда выпал шанс что-то доказать — затыкает его угрозами. Лицемерный мальчишка! Арсений вырывает руку из чужой хватки, отходит на несколько шагов от незваных гостей.    — Правда странно, что Вы лекарь, а не придворный шут, — смеётся зло Кристиан.    — О? Я думал, это Ваша должность, — оскаливается Арсений.    Кристиан хочет подойти к Арсению, встряхнуть его хорошенько, напомнить, где его место; напомнить, что в любой момент он может оказаться горящим на главной площади, но его останавливает звук за его спиной: звонкий, почти что детский смех. Он разворачивается резко, видит заходящегося смехом Антонио и прячущего в поджатых губах улыбку Адриана рядом с ним. Кристиан вспыхивает стыдливо, теперь цвет его лица не отстаёт от яркости его красного плаща. Антонио сгибается пополам порывисто, Адриан толкает его плечом, всё так же пытаясь спрятать улыбку.    — Будет тебе, — шёпотом просит успокоиться Адриан. — Тони, пожалуйста, ну всё, — краткий смешок вырывается из его губ. — На сегодня, думаю, достаточно. Пойдём, Кристиан. Всего хорошего, сеньор Попов, — кивает, чуть кланяясь, Адриан Арсению.    — Доброй ночи, — прощается с ними Арсений.    Кристиан выходит первым, дёргая разозлёно полами своего плаща. Он это так не оставит! Он этому жалкому отпрыску всё воздаст в троекратной степени! Он заплатит за каждое своё слово! Антонио сказал: «Гордость тебя погубит», Арсений запомнил это, но его могла погубить не только его собственная гордость, но и та, что была у злого человека, — гордость, которую он ранил. Это было большой ошибкой.    Адриан кланяется ещё раз. Арсению он понравился: выглядит, как человек, что действительно следует заповедям, которые проповедует; в нём нет гордыни, озлобленности, только смирение, скромность и какая-то умиротворённость. Арс от себя эту мысль отгоняет. Адриан в инквизиции, а значит, он такой же, как все они; в нём либо слепота, либо жестокость, и нельзя сказать, что из этого хуже. Арсению кажется, что Адриан тот человек, что принимает всё происходящее вокруг с гробовым спокойствием и не будет влиять ни на что, потому что не желает, считая, что на всё, что бы ни происходило, воля Божья.    Что касается Антонио или, как его уже окрестили они с Оксаной, Антона — Арсений не знает, что думать. Он носит форму инквизиторов, облачён в кроваво-красное с золотым крестом на шее; глаза, переча совсем юношескому лицу, умные слишком, холодные, повидавшие ужасы, беды и смерти. Но в его взгляде и много живого, человеческого: вина и сожаление, когда он молился на площади во время казни; раскаяние, когда пришёл в дом Арсения; какая-то теплота и ласка, когда говорил с Оксаной на русском; и, Боже, то, как искрились изумрудами его глаза, когда он смеялся с колкости Арса. Вот если у ведьм и есть глаза какого-то определённого цвета, то точно такого, как у этого мальчишки, когда он смехом заходится. Он назвал инквизиторов своими врагами через поговорку, он пытался не дать Арсу разжечь конфликт с Кристианом, он прикрыл Оксану, даже не попытавшись узнать о ней что-то такое, из-за чего она могла оказаться на костре. Антон упомянул, что у священнослужителей напряжённые отношения, своего рода конкуренция, а у него есть гораздо больше шансов получить более высокие места в церковной иерархии; это означает, что он, скорее всего, сынок какого-то влиятельного сеньора, но при этом полукровка — испанец лишь на половину. Кто мог спокойно позволить себе брак с русской женщиной из верхов в столь тяжёлое время и не получить за это никакого порицания?    Антонио откланивается, прощаясь и выходя из дома последним. Он кланяется сначала Арсению, потом Оксане, прижав правую руку к груди. Арсений кланяется в ответ, а после замечает, в последнюю секунду до того, как рука скрывается в перчатке, на мизинце правой руки фамильный перстень из чистого серебра с большим изумрудом. У Арсения вся краска от лица отходит, ему резко становится холодно, колени дрожат.    — Спокойной ночи, — говорит Антонио на русском, — будьте осторожны и берегите себя.    Дверь закрывается. Оксана подбегает к ней, прикрывает на засов, выдыхая облегчённо, а потом замечает побледневшего Арса, который едва ли дышит.    — Арс, что?..    — Он сын Великого инквизитора, — выдыхает прерывисто Арсений, испуганно смотря на Оксану. — Нам конец…