Я не доверяю, ты не доверяешь
12 апреля 2023 г., 19:10
***
Оксана смотрит испуганно на мечущегося по дому Арсения; он ходит от двери до печки и обратно, не знает, куда себя девать. — Ты точно уверен? — спрашивает Окс в раз, наверно, тысячный. — Нет, ну, может у меня уже и началась катаракта! — всплёскивает руками Арсений, останавливаясь возле стола. — Но это точно был их фамильный перстень! Я его видел у Великого инквизитора! Пустили змею в дом, — говорит уже шёпотом, чтобы никто не услышал. — Мне кажется, ты преувеличиваешь, Арс, — пытается успокоить Оксана. — Подумай сам: как он с нами говорил, как назвал своих же врагами. Наши родители не определяют нас, ты должен это знать как никто другой. — Только я от своих бежал, а не занялся их делом, надев фамильный перстень на мизинец! — взмахивает руками возмущённо Арс. — Он приведёт сюда инквизицию, мы завтра будем гореть на площади! — Арс, — шипит на него Оксана уже фактически раздражённо. — Прекрати. Если и гореть нам на костре, то скорее из-за твоей гордости и ссоры с Кристианом. Ты не мог удержать языка за зубами? Так сложно было хоть раз промолчать? Знаешь, что церковь говорит о гордыне? — Убереги меня от этого бреда! — Есть понятие семи грехов. Что угодно ставь под сомнение в святых россказнях, я сама не верю, но семь грехов! В этом есть смысл, Арс! Потому что каждый из них может привести к смерти или убийству! И гордыня один из них, Арс, не просто так! Арсений только вздыхает раздражённо, закатывая глаза. Они часто ссорились с Окс на почве внезапно проклёвывающихся в ней церковных проповедей. Окс была дочкой попа при православной церкви и, видимо, какие-то мысли церковь в лице отца-священника успела вложить ей в голову. Так думал Арсений, совершенно не желая признавать факт того, что во многих своих словах Оксана была права. Вероятность того, что инквизиторы придут к ним повторно, увеличивается троекратно из-за каждого слова Арсения: из-за его гордости перед Кристианом, из-за его пренебрежения к Антону. В глубине души Арсений понимает и видит это чётко, но лишь в глубине; поскольку он в целом отрицает существование души, то можно сказать, что не видит он проблем в себе от слова совсем. — Надо настоять полынь, — фыркает громко Арсений, отворачиваясь от Оксаны к своему химическому прибору и склянкам, как бы показывая этим, что тема себя исчерпала — разговор закрыт. В смутные времена надо держаться вместе, Арсений это знает. Но что делать, если единственный человек, который тебе дорог, начинает нести несусветную, на твой взгляд, чушь? Всё, что сейчас Арсу остаётся, это надеяться на боязливость священнослужителей перед императором: никто из них не станет оспаривать данные им привилегии и полномочия; если пойдут к императору с сомнениями в его решении, сами рискуют быть казнёнными. Хотя, если подумать, власть и влияние церкви сейчас ужасающе быстро растут, даже император склонен просить иногда совета и поддержки у неё, а значит, уже под огромным вопросом вся надуманная Арсом неприкосновенность и безопасность. Спровоцировал ли Арсений агрессию инквизиции в свою сторону? Хочется думать, что этим особо не нужно, чтобы их спровоцировали, что они сейчас цепляются за что угодно: слишком красивая — ведьма, слишком умный — еретик, рыжие волосы — ведьма, умеет читать — еретик. Арсений думает, что надо бежать отсюда. Но первая мысль — вполне логичный вопрос: куда? Куда ему бежать? Куда бежать им с Оксаной? Вся Европа сейчас полыхает, весь континент охвачен новой волной религиозного фанатизма. Арсений только сейчас понимает, в насколько шатком положении он на самом деле находится: здесь его не трогают, пока он лечит людей императора; и то не факт, что этого хватит надолго, чтобы Арс оставался неприкосновенным; дома, на Руси, его никто не ждёт, там всегда происходит что-то, от чего надо бежать, а не к чему; к тому же, там его родители, как ему напомнила Оксана, люди, которые вызывают в Арсении не самые приятные чувства. А куда ещё? За этими мыслями Арсений проводит всю ночь. Он так толком ничего и не сделал. Свеча сгорела, поэтому он принимается настаивать полынь и одуванчик только с рассветом, когда блёклый холодный свет встающего солнца начинает проникать в дом из окон. Постепенно оживают улицы: слышится плеск выливаемых из чьих-то окон помоев, лай собаки, стук деревянных колёс тяжёлой телеги о камни мощёной дороги. Арсений навостряет уши, стараясь уловить каждый звук, идущий с улицы, потому как, он слышал, инквизиторы приходят за теми, кого ждёт костёр, на рассвете. Но часы рассвета миновали, солнце уже на подходе к зениту, а город продолжает свою суетливую, но при этом немую жизнь. Арсений вспоминает время, когда приехал в Испанию, в Барселону; это было почти пятнадцать лет назад, большое время по человеческим меркам и ничтожное по историческим. Эпоха Возрождения, эпоха рассвета уже подходила к своему плавному затуханию, точнее затухание началось уже давно; правильнее сказать, что те годы, которые Арс прожил первыми в Испании, были уже тлеющими углями той эпохи, что его сюда завлекла. Картины, скульптуры, потрясающая невообразимая архитектура, горячий и смеющийся раскатами грома темперамент испанцев — раньше его привлекало здесь всё. Что же произошло с этим дивным местом за последние пятнадцать лет, даже не за пятнадцать, а за последние семь? Как допустили окончательное угасание культуры? Как возвели к власти людей, что сжигают лишь за рыжие волосы и умение читать? В этом немом негодовании Арсений проводит половину дня. Он думает, думает, думает, так и не приходит к какому-то логичному выводу для самого себя, не находит ответа на этот вопрос, не находит объяснения тому, что сейчас происходит по всему миру. Погружённый в эти размышления, сегодня он всё делает неосознанно, разводит концентрированные лечебные настойки, развешивает у печи купленные вчера на рынке травы, чтобы они просушились, протирает стол после работы, обрабатывает рану пришедшему к нему рыцарю, даёт ему настой лютика, поит чаем из зверобоя купца с заворотом кишок. В целом, всё как и обычно. Арсений в определённый момент понимает, что даже не пересчитывает монеты, которые ему отдают за помощь сегодняшние пациенты; просто ссыпет их в горку на подоконник рядом с глиняным кувшином, в который Оксана поставила подаренные каким-то юношей ромашки. Этот букет возвращает мысли Арсения к Оксане. Они, кажется, вместе всю жизнь. Окс действительно была служанкой в его семье, но в один день ещё шестнадцатилетний Арсений застал Оксану в их семейной библиотеке — она рассматривала старые пожелтевшие страницы, даже не заметив, что её одиночество было кем-то нарушено. Арсений тогда напугал её очень сильно. Она думала, что он расскажет родителям, но вместо этого он начал любопытствовать, узнавать у неё, умеет ли она читать. Разумеется, читать Окс не умела, лишь с интересом разглядывала совокупность символов, которые, как она знала, имеют какое-то значение, смысл; эти символы могут нести в себе целую историю или содержать очень важную информацию. Она думала, что, смотря на страницы изо дня в день, как баран на новые ворота, однажды, словно её глазам за эту упёртость откроется какая-то невообразимая тайна, она сможет понять их. Но чуда не происходило до самого появления Арсения в библиотеке, до самого разоблачения её Арсом. Он научил её читать, выучил азбуке, открыл для неё великую тайну неизвестных символов, научил складывать их в слоги, слоги в слова, слова в предложения. Уже через месяц Оксана не уступала по скорости чтения Арсению. — Чего ты такой тихий сегодня? — обнимает сзади Оксана, повисая на плечах сидящего за столом Арса. — Я тебя не обидел? — спрашивает боязно Арсений, устраивая свои ладони поверх рук обнимающей его Оксаны. — Я был слишком резок вечером… — Я уже привыкла, — отмахивается Оксана легкомысленно. — Не хочу, чтобы ты к такому привыкала, — Арсений подхватывает её ладонь и коротко прижимается к ней губами. Они вздрагивают одновременно, когда в дверь кто-то громко стучит, судя по всему, кулаком. Оксана обнимает крепче — неосознанно, испуганно. Арсений сжимает несколько раз её руку, просит этим незатейливым жестом успокоиться, просит выпустить его. Стук повторяется, за дверью не кричат, не требуют открыть гневно на испанском, не выламывают её с ноги, что однозначно является добрым знаком, а значит, можно немного успокоиться. Оксана выпускает-таки Арсения из своих рук, тот встаёт тут же, отодвигает Окс за плечи вглубь комнаты, подальше от двери, чуть ли не прячет её в тени печи. Убедившись, что Оксана несильно испугалась и сейчас в себе, сам Арсений подходит к двери, отряхивает штаны, поправляет ворот белой рубахи, прочищая горло, и наконец открывает. По глазам сразу словно плетью ударяет алый оттенок одеяния гостя, хочется захлопнуть дверь прямо перед носом пришедшего, кто бы это ни был, заложить на все засовы и бежать с Оксаной через окно, выходящее на другую сторону дома. Чудом Арс в себе это желание подавляет. — Простите, что так ломлюсь, — тут же чуть склоняется гость. Арсений поднимает глаза, чтобы посмотреть в лицо пришедшего, но и так понимает, кто это: по русской речи, по блеснувшему изумруду на перстне, надетом на мизинец. — Сеньор… — Просто Антон, мне понравилось, как вы меня называете с… Я не спросил её имени вчера, некрасиво с моей стороны. — Оксана. Её зовут Оксана, — кивает Арсений, рассматривая тревожно Антона. С какими новостями он пришёл? С какой целью? — Вы что-то хотели? — Кажется, в прошлый раз Вы говорили со мной на «ты», — улыбается неуверенно Антон. — Насколько я помню, в русском языке этому уделяется достаточно большое внимание. Если чувствуешь себя на равных с кем-то, если не разделяет возраст и титул, то говорят на «ты». Что же изменилось в нашем с Вами положении за эту ночь, что Вы со мной на «Вы» говорить начали? — Арсений теряется от этой мягкой улыбки. С чего этот человек с ним так любезничает? — А Вы как за ночь так русский подтянули? Ещё вчера путались в словах, а сейчас такие тяжёлые формулировки, — не остаётся в долгу Арсений. — Ну, что же ты его на пороге расспрашиваешь! — доносится сзади возмущённый голос Оксаны; она раскрывает дверь шире, кланяется в приветствии Антону, ведёт рукой в сторону дома, приглашая его зайти. — Благодарю Вас, — кланяется ей в благодарность Антон, принимая приглашение войти. — Вы не против? — смотрит прямо в глаза Арса. — Что Вы, чувствуйте себя как дома, — натянуто улыбается Арсений; он не верит ни этой улыбке, ни словам, притравленным горстью обходительности и лживого уважения. Он не верит этому человеку. — Надеюсь, нет, — теряется Антон, хмурясь. — Дома у меня… — Это такое выражение, — улыбается ему Оксана и провожает в дом, усаживая его за стол. Арсений, сжав покрепче зубы, только закрывает за гостем дверь, хлопая ей уж как-то слишком демонстративно, гремя засовами шумно. — Означает: чувствуйте себя непринуждённо, хорошо и уютно. — А, — кивает Антон, понимая, — выражение. — Желаете с нами пообедать? Я как раз собиралась накрывать на стол, — улыбается Оксана. — Я… У меня новости. Отчасти плохие, отчасти хорошие, — вздыхает Антон, сбавляя всю радость Оксаны; улыбка, подобно солнцу, уходящему за тучи, меркнет на её лице. — Сеньор Попов, присядьте, пожалуйста, — просит мягко, но при этом требовательно Антон. — Мне и так хорошо слышно, — щурит глаза Арсений, оставаясь стоять возле окна позади спины Антона. — Мне не нравится, что Вы сзади, я затылком чувствую Ваш взгляд. Как бы мне в затылок ничего не прилетело… — А Вы будете сообщать что-то такое, за что мне может захотеться огреть Вас по затылку? — вспыхивает понемногу Арсений. — Арс! — Оксана качает негодующе головой, хмурится в осуждении. — Вижу, характером Вас природа наделила не самым приятным, — вздыхает Антон, вставая из-за стола. Он становится рядом с Арсением, нависает над ним тенью, буравит глазами; только вот с Арсом такое не работает — он будет и упрямее, и устойчивее. В такие гляделки он хоть сутки играть может, пока тьма не начнёт глаза выклёвывать. Арсений своих глаз не отведёт, плевать, что этот человек — сын Великого инквизитора. Антон ничего не говорит, не удивляется, видя в голубых глазах ярое нежелание уступать в чём-либо, никак не реагирует на эту колючесть, холод и недоверие, они имеют все основания ему не доверять, у Арсения на это есть полное право. Пусть его почти что презрение Антона и раздражает, но к пренебрежению к себе от других он уже привык. Антон вздыхает устало, становится рядом с Арсением, опираясь бёдрами о подоконник. Они соприкасаются плечами, Арсений смотрит с открытым удивлением. — Так ты не прожигаешь мне глазами затылок и не ударишь со спины, — говорит спокойно Антон. — Страх такой? Что-то из прошлого? — усмехается ядовито Арсений, тут же испытывая за свою шутку ужасный укол вины: что-то промелькнуло в зелёных глазах, что-то отдалось болью со слов Арса. — Я могу сказать, зачем пришёл, или Вам ещё есть, что сказать? — после этого вопроса, пронизанного иронией, Арсений замечает, как Антонио сжимает плотно губы. Чёрт, кажется, он действительно его обидел своими словами. Арсений опускает глаза в пол, прячет взгляд с очевидной виной, которую пытается отрицать, за длинными ресницами. Тёмная понурая голова покачивается в отрицательном жесте, давая понять, что больше препирательств и колкостей не будет. — Вчера я сказал вам, что злить Кристиана было очень плохим решением, — говорит с расстановкой Антон, тщательно продумывая каждое своё слово. — Вы, а ты точнее, Вы, — он смотрит на Арсения, — меня послушали, покивали головой и подвели ситуацию к худшему исходу. — Учитывая то, что мы до сих пор не на костре, видимо, не к худшему, — кривится Арсений. — Вам жизненно необходимо оставить последнее слово за собой? — морщится Антон так, словно ему под носом намазали полыневой мази. — Уж такой характер. — Такой характер приводит в могилу. — Прошу вас, — взмаливается Оксана. — Давайте не усугублять ситуацию, это ведь не приведёт ни к чему хорошему, к чему вы разжигаете эти ссоры? — Ваша речь выдаёт в Вас образованного человека, — говорит Антон тихо, а после этих слов в доме и вовсе повисает мёртвая тишина. — Хорошо, что никто из них не говорит по-русски. — Realmente bueno, — улыбается Окс. — Ах, вот как, — смеётся кротко Антон, а у Арса челюсть отпадает: почему Оксана этому человеку так легко доверилась? Почему не чувствует в нём угрозы, несмотря ни на что? Оксана слишком сильно верит в доброту и человечность, не глядя на то, что сейчас творится кругом. — Я бы предпочёл, чтобы Вы больше не демонстрировали Ваши знания ни в языках, ни в чём-либо. Я имею в виду… При других. — Почему же для Вас это норма? — щурит подозрительно глаза Арсений. — Потому что такой уж человек, — качает головой Антон, чуть кривя губы словно в неприязни. — Я всё-таки скажу о новостях. Как уже дважды сказал, вы разозлили Кристиана, этот человек злопамятен, обидчив и мелочен. При совете с Великим инквизитором было отдано распоряжение вести за вами постоянное наблюдение день и ночь. Вы понимаете, насколько это серьёзно? — День и ночь с выродком вроде Кристиана, — стонет страдальчески Арсений, потирая нервно двумя ладонями свои щёки. — Нет, лучше сожгите меня… — Не разбрасывайтесь такими словами, — снова хмурится Антон, выдавая в себе человека всё-таки с предрассудками, верующего и суеверного. — К тому же… К тому же, за вами будет следить не Кристиан. Он хотел, но я настоял на своей… Как же это называется… — На своей кандидатуре? — у Оксаны даже лицо просветлело, улыбка нерешительная вздрагивает на розовых сухих губах. — Да, — тут же кивает Антон, радостный, что ему напомнили необходимое слово. — Да, верно. Я не хотел навязываться в ваш дом, но подумал, что таким образом смогу вас уберечь. — С чего бы? — продолжает показывать в наивысшей мере своё недоверие Арс. — Зачем Вам нас уберегать? — Признаюсь, пока я больше хочу уберечь её, — указывает ладонью в сторону Оксаны Антон, при этом смотря ровно Арсу в глаза. — Она мне больше симпатизирует, а вот Вы нарываетесь на грубости. — Я лишь пытаюсь быть рациональным и оставаться с чистой головой! С чего вам заступаться за нас? С чего делать из нас друзей? Это Ваша страна, Ваша работа: отправлять таких как я и она на костёр! Скольких Вы уже на казнь отвели, с чего это именно сейчас в Вас пробудилась совесть? Я не верю ни единому Вашему слову! — Почему? — поддаётся чужому раздражению Антон. — Если бы я хотел Вас подставить, разве у меня уже не слишком много сведений о вас, чтобы это сделать? Что же Вы за человек, что не способны поверить всего одному, кто решил Вам помочь? Арсений сжимает крепко губы, смотрит разгневанно на Антона, ничего больше не говорит, только качает головой негодующе, то сжимая, то разжимая кулаки. — Я наверх в кровать, потому что не спал сегодня всю ночь, ожидая, что за нами придут. Надеюсь, не сочтёте это грубостью, — открыто плюёт ядом Арсений, поднимаясь по деревянной лестнице на второй этаж. — Чувствуйте себя прекрасно, Великий инквизитор-младший. Оксана видит, как дёргается рука в перчатке ко второй у Антона, как он пытается прикрыть пальцами фамильный перстень, который сейчас, впрочем, и так скрыт под перчаткой. — Не суди его строго… — просит грустно Оксана, ставя на стол еду. — Он тяжёлый человек. Много пережил, много потерял, в наше время трудно найти мужчину, да даже женщину, с мягким сердцем. Куда тут до мягкости… Но среди мужчин уж точно, — Оксана качает головой, словно глубоко сожалеет о чём-то, словно сочувствует какой-то потере; но что это за потеря и с чем связано её сочувствие, Антон не понимает. — Что должно произойти с человеком, чтобы его характер столь очерствел? — Антон принимает у Оксаны из рук деревянную ложку, принимается за похлёбку, благодаря девушку за обед. — А что произошло с тобой, что ты чужой среди своих? Антон молчит. — Видишь, всем нам есть, что скрывать, что хочется утаить и оставить при себе. А я мало того, что не хочу раскрывать его тайны, так и не имею на это никакого права. Ты можешь узнать у него сам. — Да, сейчас он выглядит так, словно очень хочет со мной чем-то делиться… — А что ты хотел, Тош? — Антон замирает на секунду, а потом улыбается как-то грустно, с толикой ностальгии; он улыбался так же, когда говорил про покойную мать. Наверное, она его и так называла. — Он знает тебя второй день, а тебе уже и душу открывать? Это я болтушка, я готова всю жизнь первому встречному пересказать, а он… Ты же будешь рядом с ним, с нами, какое-то время, присматривая, не занимаемся ли мы магией, у-у-у, — она немного дурачится, вызывая у Антона более широкую улыбку. Она очень похожа на маму: русская плавная речь, образованность, любовь к тому, чтобы пошутить, даже внешне есть какие-то сходства. — Вот и присмотрись к нему. — Зачем? — Антон отводит свой взгляд к миске. — Я вижу, как ты ждёшь от него благодарности, вижу, что хочешь его понять, — улыбается Оксана. Они притихают, когда сверху слышится отчётливый звук приближающихся шагов, а потом видят Арсения, спускающегося обратно по лестнице. — Не спится? — наивно любопытствует Антон. — Есть хочу, — бурчит Арс, садясь за стол так, чтобы находиться максимально далеко от Антона. Оксана ставит перед ним деревянную миску с похлёбкой, приправляет её свежим укропом, как Арс любит. Она прячет улыбку, потому что понимает прекрасно, чем это возвращение Арса объясняется: не бессонницей, не голодом. Он ушёл на эмоциях, а потом понял, что оставил Окс с тем, кому не доверяет, кто потенциально опасен. Вот и вернулся. Оксана очень старается не обращать никакого внимания на повисшее за столом напряжение. Было ощущение, будто бы в комнате даже как-то помрачнело, словно на улице небо заволокло тучами и вот-вот польётся ливень и раздастся гром. Ей хочется хоть что-то сказать, чтобы это напряжение сбавить. Хочется, но понимает, что сейчас такой момент, когда она своим словом может сделать ещё хуже, чем было. Неожиданно тишину, а вместе с ней и напряжение, разрывает Арсений: — И сколько ты у нас будешь… — Арсений задумывается, каким бы словом обозначить присутствие инквизитора в своём доме. Антон же в это время всё своё внимание обращает на то, что Арс снова обратился к нему на «ты». Это странно ощущалось: мама говорила, что на «Вы» говорят, когда испытывают к человеку больше уважения, когда хотят получить от него какое-то одобрение. Только вот Антону «Вы» Арсения кажется абсолютно холодным и пренебрежительным, а «ты» Оксаны полным тепла и симпатии. Да даже «ты» у Арсения звучит как-то так, словно он позволяет себе на секунду ослабить свою бдительность, самозащиту, смягчается по отношению к Антону. — Сколько ты будешь смотреть за нами? — решает переформулировать свой вопрос Арс. — В целом, сколько надо, — Антон понимает, что это звучит немного грубо, но другой формулировки, описывающей это лучше, не находит в русском языке, который знает. — Пока не скажут «достаточно». — Пока кто не скажет? — любопытствует Оксана, отрываясь от своей похлёбки. — Великий инквизитор, — Арс видит, как при этих словах Антон немного морщится, словно в его еде оказывается волос или кость, с неприязнью так, почти с отвращением. — То есть, папенька, — снова начинает показывать шипы Арсений. — Я знаю кое-что о Ваших родителях, Арсье… Арс, — говорит Антон, смотря в стол. — Не Вам попрекать меня тем, кто в родственниках. Арс прикусывает язык. Антон сказал ему буквально то же, что и Оксана. Нельзя судить людей по тому, кем являются или являлись его родители; к тому же, Арс ведь увидел это так же ясно, как видит горизонт, когда тот не закрыт туманом, Антон от отца явно не в восторге, да и в целом от всей инквизиции. Так за что же, в таком случае, он продолжает его порицать? За то, что не верит в искренность? Так это уже его проблемы. — Давайте не будем об этом, — спасает Арсения от неприятной темы Оксана. — Лучше скажи, Тош, сколько может продлиться это «сколько надо»? — Тош? — переспрашивает Арсений с открытым недоумением; впрочем, никому до этого дела нет, а его вопрос растворяется в воздухе. — Я бы хотел вам хоть примерно ответить, но не могу — не знаю, — пожимает плечами Антон. — Спасибо, было очень вкусно, — кивает он, отодвигая от себя деревянную миску. Оксана, уже закончившая со своей порцией, подхватывает грязную посуду, тянется к миске Арса, чтобы убрать, но замечает, что тарелка полная — он вообще не прикоснулся к еде. Арс любит еду, как бы смешно это ни звучало, и оторвать от неё его может только сильное волнение или даже ужас, или сильная заинтересованность чем-то; например, как в те моменты, когда он изучает что-то внезапно открывшееся его уму, не обращая никакого внимания на пищу. В такие моменты он может не есть целыми днями, чуть ли не неделями. Сейчас ужаса в Арсении Оксана не видит, а значит… — Значит, ты прямо-таки живёшь с нами? — хмыкает Арсений, прищуривая опасно на Антона глаза. — Мне правда неловко смущать вас своим присутствием, но, когда я уйду, вы можете быть абсолютно спокойны за свою безопасность, жизнь… — А ты будешь здесь постоянно? — спрашивает Оксана; её плохо слышно за плеском воды: она моет миски в ведре возле печи. — Ну, в целом, да… — Антон задумывается на время, а потом, придя в мыслях к какому-то выводу для себя, краснеет едва заметно. Арсению сначала кажется, что это отсвечивает красный с его одеяния, но потом понимает, что всё-таки нет. Антон краснеет. — Я понимаю, какие это неудобства для личной жизни и… Я могу выходить на час, чтобы вы… — Нет! — одновременно восклицают Оксана с Арсом, понявшие причину покраснения Антона. — Мы не… У нас… — запинается Оксана, краснея до корней волос. — Простите-простите, я просто подумал, — Антон краснеет ещё сильнее. — Это было бы логично, вы приехали из одной страны, живёте вместе, вместе занимаетесь… Наукой. — Наукой — да, любовью — нет! — Оксана поднимает глаза к потолку, Арсу на секунду кажется, что она начинает молиться. — Больше не делай никаких выводов сам, — просит Арсений, смотря на Антона прямо; его лицо сохранило свой обычный цвет, покраснение обошло стороной, хоть смущение и спёрло дыхание. На самом деле это далеко не первый раз, когда о них с Оксаной думали такое. Может, у Арса уже выработался своего рода иммунитет, нельзя же полжизни смущаться с одного и того же. — Значит так, Тоша, — Арсений выделяет последнее особенно ядовито, Антон в этот момент думает, как же сильно отличается то, как говорит это Оксана, от того, как говорит это Арс. У него это звучит сродни «выродок» или «блоха», уничижительно так и высокомерно, что дыхание сворачивается тугим узлом в лёгких, а отчего-то появившийся стыд то бьёт ознобом, то пронзает жаром. — Раз будешь тут жить, будешь работать. — Что? — Антон удивляется не столько с того, что Арсений решает навесить на него какие-то задачи, сколько тому факту, что это, в каком-то роде, говорит о том, что он принял присутствие Антона здесь, больше не пытается оспорить его, не отрицает. — Да-да, а ты что, хотел спать на печи и еду Оксаны только есть? — Арсений усмехается самодовольно, встаёт из-за стола, подходит к сидящему Антону, который смотрит на него во все глаза. — Отныне, пока живёшь в этом доме, ты не сынишка Великого инквизитора, ты подмастерье лекаря, усёк? — Арсений, кажется, упивается полной растерянностью у Антона на лице. Как иначе объяснить его самодовольный и гордый вид — Антон не знает. Арс дожидается медленного нерешительного кивка, говорит всё с той же ухмылкой: — Славненько. Считай, — он приставляет ребро ладони, словно меч, к одному плечу Антона, потом ко второму, затем к макушке, как будто посвящает его в рыцари, — ты помощник лекаря. Ты сам от нас сбежишь через два дня работы, что тебе предстоит, — усмехается самоуверенно Арсений, наклоняясь к лицу Антона, держа его за плечо. Тем не менее, на сегодня как таковых задач для Антона у Арса нет, он придумывает ему задания на ходу, просто издеваясь: вон там пыль надо протереть, вот это промой, вот тут надо отделить стебли от листьев и соцветий. Арс бы справился с этой работой за десять минут, но его же так и тянет поизмываться над Антоном, чьи руки к работе с травами совершенно не приучены, над Антоном, который отделял стебли Иван-чая дольше часа. — Зачем ты его так мучаешь? — шепчет Оксана, отводя за рукав в сторону от Антона, который хмурится над травами: у него от этих листьев и стеблей с цветками уже в глазах всё рябить и плыть начинает. — Пусть отрабатывает твою похлёбку, — отмахивается от Окс Арсений. — Арс, посмотри, как он старается, — продолжает придерживать за локоть Оксана. — Другой бы сделал абы как, лишь бы отстали, а он вон как аккуратненько всё… — Окс, иди почитай, а? — огрызается Арсений, а сам засматривается, глядя на то, как длинные пальцы отделяют листики. Арс давит в себе тяжёлый вздох, но другое подавить в себе не получается, подходит-таки к Антону, пододвигает деревянный табурет из угла комнаты, садясь рядом с ним. Антон на это никак не реагирует, настолько сосредоточен на поставленной задаче, на данной работе, что глаз от растения в своих руках не отрывает. Но это и к лучшему: иначе он мог бы заметить тёплую улыбку, что на секунду тронула чужие губы. — Смотри, — Арсений выхватывает из кучки слева один стебель, ещё не обработанный, смотрит на Антона, убеждаясь, что он сейчас его слушает. — Не надо отрывать листья по одному, это же не дама придворная, чтобы сначала чулок, потом второй, потом подвязочка, — Арсений усмехается краем губ, замечая как Антон снова краснеет. — Запоминай. Сначала цветок, — Арс отламывает с верхушки стебля розовое соцветие иван-чая, откладывает его в кучку, куда Антон складывал цветки. — Теперь переворачиваем, чтобы листья как бы смотрели вниз, а потом делаем вот так, — Арс ставит крепко пальцы на нижней части стебля и резко проводит вверх, в одно движение очищая стебель от длинных продолговатых листочков. — Вуаля, — Арс откладывает стебель в кучку со стеблями, сгребает ребром ладони в руку со стола сдёртые листья и ссыпает их в кучу с листьями. — Не сложно ведь? Арс ждёт от Антона претензии, что он не показал ему сразу, как надо, как быстрее, что заставил его час мучиться, отдирая по одному листочку. Именно этого ждёт от Антона Арсений, но тот говорит совершенно противоположное: — Мог и сам догадаться, дубина, — разочарованно вздыхает он, падая грудью на стол, утыкаясь лбом в столешницу. — Ну-ну, будет тебе, — смеётся тихо Арс. — Бывает такое. Вроде дали простую работу, мозг сразу не включился и как дурак делаешь всё слишком тяжёлым путём. — Как дурак — это точно сказано, — вздыхает Антон, а у Арса вдруг какая-то волна тёплой нежности в груди поднимается, снова губ касается тёплая улыбка, что растворяется за секунды. Антон снова её не видит. — Будет тебе, — снова говорит Арсений, трепля по волосам на макушке. — Давай дальше перебирать. Или, думал, соскочишь? Антон поднимается со стола, принимает этот вызов Арсения, начиная тут же обрабатывать цветок за цветком способом, что ему показал Арс. Арсений тоже принимает участие, замечает в один момент, что Антон как будто начинает с ним соревноваться, пытается очищать стебли быстрее; кажется, даже следит за тем, сколько почистил он, а сколько Арс. Арсений эту нелепую игру неосознанно поддерживает, ускоряет темп своей работы, едва сдерживая смех со сосредоточенного лица Антона, который кусает губы, дуется, хмурится и пытается угнаться за ним. Оксана за этой внезапной игрой наблюдает с открытой улыбкой, посмеивается себе под нос. — Ну вот, у меня забрали работу, — вздыхает наигранно разочарованно Окс. — Пойду за водой схожу. Мне же можно?.. — Я не буду вас в доме силой держать, — расстраиваясь немного, говорит Антон, отрываясь от работы, чтобы посмотреть Оксане в глаза. — Я просто должен отбыть с вами какое-то время, чтобы потом сказать уверенно остальным, что вы не занимаетесь ничем богохульным. — А если занимаемся? — щурит глаза Арсений. — Сейчас много чего не богоугодного, — Арс говорит это с нескрываемой неприязнью. — Поймите, я правда хочу вас уберечь… — Даже если придётся для этого соврать перед Богом? — продолжает не доверять Арсений. — Я вру не Богу, а тем, кто возомнил себя его посланниками… — Ничего себе, — смеётся горько Арсений. — Инквизитор, понимающий, что церковь и Бог — разные вещи. Неожиданно. — Я ещё и не так тебя удивлю, — бурчит Антон, и в этот момент он успевает посмотреть на Арсения в тот момент, когда тот улыбается мягко и тепло. Всего на секунду, мимолётное мгновение. Но даже этого быстротечного проблеска хватает, чтобы в Антоне что-то оттаяло по отношению к этому человеку. Оксана уходит за водой, а Антон с Арсением продолжают свою работу. Никто из них больше ничего не говорит, нет ни сил, ни желания на лишние разговоры, молчать друг с другом оказывается куда приятнее, чем говорить. Потому что при разговорах Арс так и начинает выпускать иголки, огрызаться, фыркать презрительно, а сейчас, полностью погружённый в свою работу, не обременённый лишними мыслями, он выглядит в глазах Антона неожиданно тёплым человеком. Это нельзя объяснить, это просто чувствуется, сердце Антона редко подводит, а потому он верит ему и сейчас. Раз уж им с Арсением надо ужиться на неопределённое время под одной крышей, то придётся найти и общий язык. Пока всё, что касается языка, а точнее разговоров, у них не клеится, не вяжется всё никак, кто-то да начинает показывать шипы или пренебрежение; в основном это, конечно, Арс, но и Антон после его колкостей в долгу не остаётся. Пока с разговорами ничего не получается, Антон решает понравиться Арсению делом: помогать, чем может, выполнять поставленные ему задачи с прилежным старанием и аккуратностью. Антон ловит себя на мысли, что это желание нравиться этому человеку — странно. С другой стороны, для Антона было важно нравиться людям вокруг, с детства он получал только зависть и пренебрежение; хотя бы среди этих людей, презирающих то, что происходит сейчас в стране, среди людей, говорящих на языке, на котором с ним говорил лишь один человек, что его в жизни любил, ему хочется, чтобы он нравился. Может, то, что он так хочет им помочь и цепляется за них, объясняется лишь тем, что они напоминают ему о маме, но сейчас это и не так важно, сейчас просто хочется им понравиться. И если с Оксаной никаких проблем не возникает, она с первой же встречи относится к Антону тепло, то вот с Арсом что-то не вяжется. — Вот и всё, — Арсений отряхивает ладони, вставая из-за стола, и смотрит на Антона, который зарывается в собственные ладони носом, вдыхая полной грудью запах иван-чая с кожи. Такой милый и детский жест, у Арса снова вырывается улыбка. — Что теперь? — спрашивает Антон, поднимая к Арсению глаза, вдоволь надышавшись благоуханием растения. — Так, подожди тут. А может… — он прищуривается, разглядывая Антона с пят до макушки, что-то оценивая. — Идём со мной, поможешь. Антон встаёт из-за стола, поднимается вверх по лестнице на второй этаж вслед за Арсением. Наверху маленькая площадка и двери в две комнаты, в одну из которых и проходит Арсений. За дверью открывается что-то сродни кладовки, склада вперемешку с мастерской. Комната сама по себе маленькая, большую её часть занимает квадратный стол у запыленного окна и большой шкаф из тёмного дерева высотой почти до потолка. Возле стен стоят старые и новые вёдра, возле них валяются, видимо, половые тряпки, а в углу нагромождение, из которого Антону удаётся различить только выглядывающее колесо с металлическими спицами. — Найдём хозяйственное применение твоему росту, — говорит Арс. — На шкафу сверху лежит моток тонкой верёвки, доставай сюда, — Антон не двигается с места, мнётся неловко, словно пытается примериться, как бы ему встать к шкафу. Арс, глядя на него, вообще не понимает, что сейчас происходит. — Иди сюда, — Антон подтаскивает за руку Арсения к шкафу, становится рядом с ним, держа одну руку крепко у него на плече, а потом, вставая на носочки, вытягивает со шкафа моток верёвки. — Вот, — протягивает Арсению, хлопающему недоумённо глазами, веревку. — Ты боялся оставить меня за своей спиной? — щурится Арсений, наконец понимая, что Антон поставил его рядом с собой и держался за плечо не для того, чтобы опереться, а чтобы контролировать его местоположение. Он боялся повернуться к Арсу спиной. — Нет, просто опёрся на плечо… — Врать не думай, — морщится Арсений. — Опираться было необязательно, ты боялся, что я могу тебя ударить, пока ты будешь доставать. Антон ничего не отвечает, опускает глаза в пол, больше соврать не пытается, но и отвечать на это, очевидно, ничего не хочет. Арсений вспоминает, что Антон, даже когда пришёл вчера с Кристианом и Адрианом, стоял позади них, не позволял никому остаться у него за спиной. Когда говорил с Оксаной, сидел полубоком, чтобы хоть краем глаза видеть то, что происходит позади него. Сегодня в обед он встал рядом с Арсом возле окна, чтобы не оставлять его за спиной и сейчас он точно так же побоялся повернуться, оставив другого человека вне поля видимости. Арс уже предполагал, что у того какой-то страх, связанный с событием из прошлого, и, вроде как, он даже увидел подтверждение тому в зелёных глазах. А потом до Арсения доходит окончательно. — Сколько раз на твою жизнь покушались? — у Арсения едва ли не вздрагивает голос при этом вопросе. Такой очевидный вывод, стоило бы прийти к нему сразу… Антон сдерживает в себе дрожь, что пробивает мимолётно изнутри, смотрит в глаза Арса с неприкрытой тоской и старым страхом. — Не знаю, не вёл счёт, — хмыкает горько Антон, пожимая плечами. — Сын Великого инквизитора — это опасно для жизни… Помню только как… Много помню, но посчитать не смогу. Был раз, когда толкнули под повозку, лошадь копытами, телега колёсами — что-то должно было меня придавить, не придавило, успел сжаться на дороге. Был раз, когда столкнули с крыши храма, пока я проверял целостность колокола; зацепился за выступ. Впечатляет, да? — он улыбается совсем невесело, у Арса скребёт болезненно в груди. — Пару раз травили… Но я мало ел в детстве, отдавал под столом собакам. Только через несколько лет понял, почему те собаки подохли… Душили подушкой… Я не вспомню всего. — И не надо, — качает головой Арс. — Ужас… — Арсений вздыхает тяжело, обдумывает тщательно свои следующие слова. — Я знаю, что чем выше ты стоишь в сословной иерархии, тем выше вероятность, что на твою жизнь кто-то будет точить зубы, а быть сыном инквизитора это ещё больший риск… Я… Мне жаль. — За что? — хмурится Антон, не понимая, за что перед ним извиняются. Арсений улыбается тепло, сейчас эту улыбку не пряча. — Это словесный оборот. Означает: я сочувствую. — А, снова выражение, — кивает растеряно Антон. — Слушай, — Арсений чуть хмурится, кусает губы, но на следующие слова всё-таки решается: — Я тебе не верю, это правда, как и ты не веришь мне, это очевидно. Но за свою спину можешь быть спокоен, я не ударю по затылку, правда, — Арс улыбается приободряюще, пытается хоть как-то выбить из Антона эту совершенно не идущую его лицу грусть. — Я не наврежу тебе, Антон. Единственное исключение — если ты навредишь Оксане. За неё я кому угодно наврежу. И ты исключением не будешь. Но ты говоришь… Ты говоришь, что хочешь её защитить, так что пока за свою спину будь спокоен. — Ну, спасибо, — смеётся тихо Антон. — Если ты меня чем-то действительно разозлишь, и я разобью со злости табурет о твою голову, я же её потом и перевязывать буду — я лекарь, — бурчит Арсений, выхватывая из рук Антона верёвку, тут же выходя из комнаты и спускаясь вниз. Смех Антона заставляет что-то внутри болезненно встрепенутся, что в свою очередь обостряет чувство самосохранения, потому что ничего хорошего после этого чувства в животе Арса не ждёт. — А потом ещё заставлю тебя заплатить за лечение. — Лечение разбитой тобой головы? — смеётся громче Антон, спускаясь вслед за Арсом. — Именно, — ворчит Арсений, принимаясь перевязывать стебли верёвкой, собирая их в пучок. — Режь, — приказывает Арс, держа двумя руками верёвку, натягивая её, чтобы Антон разрезал. Тот, вопреки ожиданиям Арсения, не берёт нож, лежащий на столе, а достаёт из-под алой мантии небольшой клинок; от резкости его действий Арс немного дёргается. — Клинок, серьёзно? — пытается спрятать лёгкий испуг Арс. — Ты же просил разрезать, — не понимает чужой реакции Антон, смотрит вопросительно, но Арс только качает головой, избавляясь от остатков страха. — Не вытаскивай его так резко из ниоткуда. — Понял, — хмыкает тихо Антон, разрезая одним движением верёвку. — Я не доверяю, ты не доверяешь, я понял. Арсений перевязывает пучок стеблей, откладывает их в сторону, а потом ссыпает в маленький мешочек четверть от всех отобранных листьев. — Прогуляемся в трактир, занесём туда это, — Арсений машет у Антона перед носом мешочком с листьями. — Может, переоденешься во что-то менее… красное? — кривит носом Арсений, снова осматривая Антона с ног до головы. — Пойдём уже, — фыркает он, выхватывая из рук Арсения мешок и выходя из дома. Арсений подмечает, что сейчас Антон спокойно повернулся к нему спиной, не задумываясь о своей безопасности. Это наблюдение заставляет улыбнуться. Арс прикрывает за собой дверь, догоняет Антона широкими шагами. Идут в трактир.
