Цена откровения
14 апреля 2023 г., 23:02
***
В трактире душно из-за стоящей на улице жары, пахнет отвратно, смердит перегаром и чем-то явно спаленным на кухне. Арсений не понимает, как ещё за здешними обитателями не пришла инквизиция, потому что назвать подобное место в честь Святой Марии, как Арсу кажется, точно богохульство наивысшей степени. Медная вывеска, качающаяся над входом, — запыленной дверью, открой которую голой рукой и наверняка что-нибудь, да подцепишь — покрылась уже давно пылью, и буквы «Santa Maria» едва ли читались, припорошённые кроме пыли ещё и слоем песка, поднятым ветром с земли. Сергио, владелец этого умопомрачительного (в самом прямом смысле, потому что ум от смрада в трактире у Арсения значительно помрачался) заведения, всё говорил Арсению, что протрёт её сегодня же вечером, обязательно протрёт — говорил он это Арсу каждую неделю и по каждому своему приходу Арсений отмечал, что в целом так ничего и не изменилось. По входу в трактир Арс привычно обходит дыру в сухом деревянном полу, в которую по незнанию проваливается сапогом Антон, вызывая мерзкий смех ещё не упитых вусмерть обитателей и тихую усмешку у Арсения. Антон застревает на входе, пытаясь достать свой сапог из дыры в полу, пока Арсений проходит к стойке, за которой, стоя спиной к помещению, возится Сергио. — Сразу слышно, что пришёл новый посетитель, — смеётся громко Сергио, наконец поворачиваясь к Арсу. Его раскатистый и громкий испанский ласкает Арсению слух, карие глаза согревают одним лишь взглядом с добродушным приветствием. Вот только такими испанцами Арсений и хотел бы быть окружён. — Арс! — радуется приходу друга Сергио, протягивая через стойку ладонь, ставя руку на локоть. Арсений без раздумий сцепливает их руки в крепкий замок, чуть припадая к их рукопожатию грудью. — Куда ты своей беленькой рубашкой, у меня руки грязные. — Они у тебя всегда грязные, — смеётся Арсений, разжимая ладонь, закончив рукопожатие. — Во всех смыслах причём, — подмигивает хитро Арс. — Э-э, ну, что ты, — расплывается в улыбке Сергио. Руки у Сергио были грязными во всех смыслах — это правда. Смысл самый прямой: его ладони постоянно были в каком-то питье вроде липкого пива и вина; были сальными, когда он готовил мясо, и тогда его кожа, покрытая жирным блеском, чуть мутновато блестела на поджарых руках; бывало, он чистил камин и весь был в саже, или протирал от чьей-то рвоты столы. В общем, Арсу, будучи человеком, на самом деле, крайне брезгливым, с Сергио здороваться за руки было почти испытанием, но это в очередной раз показывало тем, кто их знал и мог наблюдать за ними со стороны, то, насколько эти двое близки друг другу и насколько тепла между ними дружба. Второй смысл «нечистоты» рук Сергио заключался в его открытой любви к дамам, руки он к ним тянуть не стеснялся. Впрочем, все дамы, что оказывались по каким-то обстоятельствам в этой дыре не то что не были против его откровенных заигрываний, так и сами охотно соглашались на них; было в Сергио что-то до невозможного магическое, обворожительное, а может это всё его белёсая по каким-то неизвестным чудесам для Арса улыбка и теплейшие карие глаза, что заставляют сердце ускоряться одним лишь своим взглядом с прищуром и расходящимися в стороны лучиками. А ещё нечист на руку Сергио был по очень старой примете: он легко мог что-нибудь, да своровать. А вот это, скорее, старые привычки, потому как все из здешних знали по собственным россказням Сергио, что тот был пиратом в свои лучшие годы, а подтверждением тому служат странная причёска — не местная, как её называют — серьга в одном ухе, а ещё шрам на половину лица, который, по рассказам Сергио, он получил от клинка одного англичанишки, когда они брали британский корабль на абордаж. Шрам этот, снова же магия какая-то, его лицо не уродовал, а добавлял некий дьявольский шарм, в который влюблялись абсолютно все, кто начинал тут выпивать. Арсений мог сказать с уверенностью, что все здешние постояльцы тут ошиваются не из-за цен и уж точно не из любви к этому месту, нет. Это любовь именно к Сергио, бывшему пирату, который, выбравшись на сушу, стал настоящей сиреной и заманивал в свой трактир светящейся улыбкой и игривым взглядом, бьющим в голову похлеще, чем всё пойло здесь вместе взятое. — Вам бы залатать эту дыру, а то кто-то однажды ногу сломает, — бурчит Антонио, подходя к стойке, становясь рядом с Арсением. Сергио хочет что-то пошутить, но словно язык глотает, замечая форму инквизитора. — Так это у нас общее дело, — улыбается Антону Арс, переходя по инерции вслед за теми, кто сейчас рядом, на испанский. — У него тут ноги ломают, он потом ко мне направляет лечить кости, а я ему отсыпаю процент за лечение, — подмигивает Арсений Сергио, который всё ещё смотрит с открытым недоумением, но теперь не только на инквизитора в своём трактире, но и на Арса, что так спокойно с ним говорит, ещё и шутки шутит. — Сейч-ик-час будет драка, — говорит кто-то из тьмы трактира, замечая напряжение, повисшее в воздухе с приходом инквизитора. Арс не может понять, это вопрос, утверждение или призыв из-за пьяной тягучести в голосе говорящего, но решает не обращать на этот клик пьяной души никакого внимания. — Он не кусается, — улыбается Арсений, смотря на Сергио, а потом устраивает свою ладонь у Антона на плече. — Он прирученный уже. — Очень смешно, — говорит Антон по-русски. — Нравится самоутверждаться за мой счёт? Выше себя чувствуешь? — Не путай меня со своими крысами, — оскаливается Арсений, отвечая так же на русском. — Я не самоутверждаюсь, я унижаю не для того, чтобы казаться выше, а для того, чтобы показать тебе, как оно бывает, когда вокруг тебя не пляшут, облизывая твои привилегии. — Мне кажется, это странная формулировка… — Да, — соглашается Арс быстро, чуть хмурясь и кивая, — очень странная. Забудем, — отмахивается скоро Арсений, возвращая всё своё внимание к Сергио, только рука у Антона на плече остаётся зачем-то. — Мы тебе принесли кой-чего вкусного, — Арс забирает из рук Антона мешочек с листьям иван-чая и аккуратно ставит на стойку перед Сергио. — О, Арс, ты же мой дорогой, — урчит довольно, развязывая мешочек, Сергио. — Это в последний раз, мы договаривались, — говорит с напущенной строгостью Арсений. — Будет тебе… — Не будет, Серёж, — хмурится резко Арс, а Сергио знает, что в моменты, когда Арсений начинает называть его по имени на русский лад, надо уступить, если не хочешь оказаться в Арсовой немилости. — Хорошо, значит, это будут последние, а потом бросаю, — кивает Сергио, доставая из-под стойки очень тонкую бумагу, разделённую на полосы. — Это папирус для самокруток? — спрашивает взбудораженным шёпотом Антон, выпячивая на Сергио глаза. — Тебе закрутить? — ухмыляется Сергио, вкладывая в отрезанный прямоугольник бумаги три листика, тут же принимаясь плотно закручивать такими отлаженными движениями, что ни на секунду не сомневаешься, что этот чёрт проделывал это уже сотни и тысячи раз. Он проводит быстро кончиком языка по оставшемуся краю и закрепляет самокрутку, тут же протягивая её Антону. — Мало того, что сам с курения слезть не хочешь, так и других подсаживаешь, — хмурится резко Арсений, выхватывая самокрутку прежде, чем Антон успевает дотянуться до неё пальцами. — Даже если ты и куришь, о уважаемый священнослужитель, — шипит на русском Антону Арс, — имей хотя бы мозги не показывать это при таком количестве людей. Антон смотрит на Арса с робкой улыбкой. Он думает, что Арсений забрал самокрутку, потому что в принципе не хочет ничем с Антоном делится, а может и правда как лекарь подумал о здоровье человека, но то, что он подумал о репутации Антона как инквизитора, неожиданно Антону льстит. Всё-таки с Арсением надо подружиться, думает он, Арс приятный человек, только колючий немного, но это с непривычки и незнания. — Ну, что же, дайте хоть напою вас чем-нибудь, — улыбается широко Сергио, закуривая свою скрученную сигаретку от свечи. Сизые облака дыма срываются с его губ, смрад в трактире начинает разрезаться резким запахом дыма с лёгкой ноткой иван-чая. — Этому нельзя пить, меня избавь, — сразу же отказывается Арсений. — Я только отдать тебе хотел. Это в последний раз, понял? — Понял-понял, амиго, не напрягайся так. Как там прекрасная дева Туманных полей? — расплывается в новой улыбке Сергио. — Хоть убей, не понимаю, почему ты Окс так называешь, — вздыхает Арс. — Нормально, всё хорошо. А вот этот, — он указывает ладонью на Антона, который пытается стоять полубоком к столам и полубоком к Сергио, из-за чего и вертится как юла. — Это Антонио, — вздыхает снова Арс, ставя Антона вбок ближе к стене и загораживая его сзади, вроде, от него он больше не ждёт удара в спину; что угодно, лишь бы ворочаться перестал. Антон смотрит с открытой благодарностью, выдыхая облегчённо. — Нам его приставили, чтобы следил, чем занимаемся, — шёпотом говорит Арс. Сергио молчит какое-то время, разглядывая то лицо Арсения, то инквизитора — что-то тут не вяжется. Он, конечно, о всех прелестях характера Арса знает, о его неуступчивости, упрямости и колючести; но вот так вести себя с тем, кто теоретически может отправить тебя на костёр, для Сергио — верх глупости. И это он тоже в Арсе знает. Арсений очень умный человек, что касается образования, науки; но что касается жизненных, бытовых ситуаций и общения с людьми — кажется, ему надо объяснять всё на пальцах как маленькому ребёнку. Нет, Арс, не груби инквизиторам; нет, Арс, не язви с теми, кто стоит на три головы выше тебя в обществе; нет, Арс, не скаль зубы на тех, кто может забрать у тебя жизнь всего одним отданным распоряжением. Арсений постоянно подставляет себя, не обращает никакого внимания на то, с кем говорит, продолжая показывать свой «миловидный» характер и доказывать свою правоту. Сергио не может понять: ну, неужели Арс действительно не понимает, что любым своим таким словом, любой выходкой может обречь себя на путешествие на тот свет? Нет, Арсений не настолько дурак. Дураком он точно не был, а вот упрямым самоубийцей… Сергио иногда кажется, что именно этого Арсений и добивается, ввязываясь в ссоры с людьми из совершенно другой лиги; Сергио кажется, что он так спокойно и развязно позволяет себе грубить им не потому, что не понимает возможную цену каждого своего слова, а потому, что он совершенно не боится смерти или даже желает её для себя, тянется к ней. Когда Сергио ещё бороздил просторы океана в своё время, у них на корабле одной из любимых сказок была байка про древнегреческого философа Сократа. Тот однажды наговорился так, что суд Афин приговорил его к смертной казни через выпивание яда; когда настал день казни, все узрели, что Сократ не страшится смерти, наоборот — он её желает; он получил смертельный приговор, потому что хотел этого, потому что сам к этому всё осознанно и привёл. Этот мир, люди и их взгляды Сократу осточертели, продолжать волочить своё существование здесь для Сократа стало невыносимым. Его смерть была решением не того человека, что обвинил его, не Афин, что судили его, не судей, что вынесли приговор. Смерть Сократа была решением исключительно Сократа. Сергио хочется верить, что ему эта схожесть лишь мерещится, что она призрачная и иллюзионная, подобно чёткому отражению человека на стекле в тёмный час. Сергио очень хочется в это верить, но он понимает, что совпадение это отнюдь не призрачное. Арсений слишком умён, чтобы не понимать последствия своих слов и поступков; он знает, но продолжает. А, соответственно, какой ещё остаётся вывод, кроме того, что он готов в любой момент встретить смерть как старую добрую подругу? — И как дела у моего амиго? — расплывается в улыбке Сергио, надеясь всей душой, что его мысли не отобразились однозначнейшим образом на его лице. — Не призывает бесов ночью? — Пока не осведомлён, чем он занимается ночами, — усмехается Антон. — Это первые сутки, пока без вопросов. — Пока без вопросов, — хмыкает невесело Арсений. — А может всё-таки выпьете по маленькой чарке? — заискивает игриво Сергио. — А то между вами напряжение какое-то. — Интересно, с чего бы это, — саркастично-иронично тянет с крайне удивлённым видом Арсений. — Вот выпьете вместе разок — сразу станете ближе по духу, — пропускает мимо ушей комментарий Арсения Сергио. — Давайте, ну же, маленькие чарочки яблочного сидра. — Знаю я твои маленькие чарочки, — хмурится Арс. — Один глоток — и уже под столом лежишь. Я больше на это не поведусь. — Ты просто не умеешь пить, — смеётся громко Сергио, вспоминая тот день, когда Арсений хряпнул за один глоток кружку эля и через пять секунд уже действительно лежал под столом вусмерть пьяный. — Надо смаковать, по глоточку, по чуть-чуть, — он показывает пальцами маленький промежуток, как бы демонстрируя, по сколько надо отпивать из чарки за раз. — Бросьте, на улице жарень невыносимая, уже пятый день пошёл, а сидр свеженький. Яблоки были сочные, сахаром налитые, такое лакомство, ну, что же вы. — Нет-нет-нет! — качает резко головой Арс, замечает лицо Антона, у которого уже глаза жадно блестят и чуть ли не слюна течёт. — Так, закрой уши, не слушай песни сирены, — строго говорит Арс. — А ещё самогон на свежих дрожжах есть, эль трёхдневной выдержки, медовый такой, м-м-м, с лёгкой ноткой персика и… — Серёжа! — Ладно-ладно, — взрывается громким смехом Сергио. — Не буду в таком случае вам ничего предлагать. А Вы, — он склоняется к Антону, — когда будете лишены компании этого зануды, на чарочку загляните, — подмигивает хитро, полностью игнорируя испепеляющий взгляд Арсения. Сзади Арсения раздаётся звук открывшейся скрипнувшей тяжело по полу двери. Кто-то пришёл. Арс не смотрит, ему плевать, кто бы это ни был, а вот Антон рядом с ним дёргается, снова ворочается, не зная, как встать, чтобы не выпускать из поля зрения Сергио и только что вошедшего человека. А потом Арсений слышит мелодичный свист, раскатистый смех и едва ли сдерживает себя, чтобы не закатить глаза и не вздохнуть громко со всем переполняющим его раздражением. Антон рассматривает вошедшего бегло: не бедный, но и не из верхов, скорее, класс Арсения, белая рубаха не заправлена, шнуровка на груди значительно ослаблена, серые тканевые штаны и сапоги когда-то чёрные, но сейчас едва ли не серые из-за пыли, которую, видимо, никогда не стирали, а так же оранжевая присохшая грязь на боках подошвы. На голове у пришедшего — большая широкополая шляпа красного цвета с большим страусиным пером. На среднем пальце левой руки — золотой перстень, который выдавал в мужчине человека богатого, при деньгах; но при этом Антон его не знает, значит, не из дворянства или духовенства. Отсюда вытекает только один вывод: купец. — Арсэ-э-э, какие люди, — мужчина подходит к Арсу сбоку, устраивая свою руку у него на поясе, склоняется вперёд, чтобы заглянуть ему в глаза. Вторую руку он кладёт на стойку, опираясь. — Какие недовольные, ничего не меняется. — Убери от меня руку, иначе я её сломаю, — шипит зло Арс. — Если ты потом будешь заниматься моим лечением, то я не против, — оскаливается в недоброй улыбке мужчина. — Я оплачу. Все твои услуги, — добавляет он как бы между делом. Арсению есть что сказать этому ублюдку. О, ему более чем есть, что сказать! Только вот стоящий рядом Антон, развесивший уши, никак этому не благоприятствует. Сергио-то прекрасно знает, что это за человек и что их с Арсом связывало, а остальные сидящие в трактире слишком пьяны, чтобы иметь какое-то своё мнения касательно того, что Арс бы высказал. — Сеньор, — улыбается Антон. Арс думает, что это должно выглядеть добродушно по мнению самого Антона, но выглядит это, если честно, пугающе; эта улыбка слишком натянутая, слишком напряжённая, неискренняя, — будьте благоразумны, Вас ведь попросили. Не хочу становиться свидетелем чьих-то сломанных костей, а то ведь и донести придётся. — Что за сборище у тебя сегодня? — спрашивает мужчина, поворачивая голову к Сергио. — Новый ход? По субботам инквизиторам бесплатный эль? — А ты поаккуратнее со словами, Пабло, а то ведь прогоришь совсем не в том смысле, в каком боишься, — Антон смотрит на Арсения, который сейчас больше походит на змею, чем на человека: шипит, глаза щурит опасно, плюётся ядом. Но тем не менее, Антон чувствует, насколько Арсу сейчас неприятно, почти что мерзко находиться рядом с этим человеком и уж тем более ощущать на себе его касание. И из-за этой неприязни, на которую этот Пабло не обращает никакого внимания и продолжает себя хамски вести по отношения к Арсу, в глазах Антона Арсений выглядит каким-то маленьким, нуждающимся в защите. Странно его таким видеть; но сильнее чувства того, что это странно, у Антона чувство, нет, даже не чувство — желание, желание Арса защитить. Наверное, всегда чувствуешь такое, когда человек, вызывающий у тебя симпатию, который всегда казался тебе большим и сильным, вдруг открывается тебе с такой стороны. — Вас попросили, — повторяет Антон, опуская тяжёлый взгляд на руку, лежащую до сих пор у Арсения на поясе; он вдруг чувствует сильный прилив чего-то тёмного внутри, хочется самому эту руку сломать. А ещё хочется заменить эту руку своей и узнать, как бы Арс отреагировал на его касание — так же? по-другому? со злостью? или непониманием? — надо будет обязательно это проверить однажды. — Интересное всё-таки ты себе выбираешь окружение, — посмеивается Пабло. Он не боится инквизитора перед собой, не боится инквизиции и церкви в целом, потому что имеет хорошие связи среди них, плюс ко всему делает очень внушительные «пожертвования» для церкви. — А твой новый друг, по совместительству слуга Божий, знает о тебе… Он не договаривает, потому что в миллиметре от его ладони, лежащей на стойке, громко врезается острие кинжала. — Прости, не заметил твою ладонь, — улыбается Сергио, испепеляя глазами. — Это было опасно, чуть левее — и было бы о-о-очень больно, — Антон с внутренним удовлетворением отмечает, как отстраняется от пояса Арсения чужая ладонь, как сходит с лица мужчины самодовольное выражение, заменяясь бледностью. — Что будете брать, сеньор? — Эль, — выдавливает Пабло сипящим голосом. — Славненько, — Сергио наливает в деревянную кружку эля до краёв, принимает монеты и отдаёт кружку Пабло, который тут же торопится ретироваться в самый дальний и тёмный угол зала. — Пойдём мы, — тихо говорит Арсений, потирая нервно ладони. — Ещё хочу успеть сделать дома кое-что до захода солнца… — Не буду задерживать, — Сергио с силой нажимает с упором вниз на рукоятку воткнутого в стойку кинжала, вытаскивая его из дощатой столешницы, протирает и так чистое до блеска лезвие и прячет кинжал за пояс, коим была туго обвязана широкая серая рубаха. Они с Арсом жмут друг другу руки так же крепко, как и в момент, когда друг друга приветствовали. Арсений кивает ещё раз, глядя Серёже в глаза, а потом уходит. — Вы мне нравитесь, — говорит очень серьёзно Антон, протягивая руку для рукопожатия через стойку. — Да ты тоже ничего, — смеётся громко Сергио, принимая это рукопожатие страстно, сжимая в сердцах ладонь почти до хруста. Когда снова оказываются на улице, Антон не решается начать какой-либо разговор: Арс выглядит мрачнее тучи и гадать причины его настроения не нужно — и так ясно, кто ему относительно хороший настрой испоганил. Антон сдерживает в себе скрип зубами от раздражения на эту встречу в трактире, и причин у этого раздражения слишком много, от чего Антон и злится сильнее в разы. Во-первых, кто это вообще был, а точнее, кем был этот человек для Арса? Во-вторых, с чего он, почему он позволял себе с Арсением вести себя столь наглым и мерзким образом, нарушал его личные границы и получал, кажется, искреннее удовольствие от того, что Арсу от такого прикосновения и одного лишь присутствия этого человека рядом мерзко? В-третьих, почему Арсений не убрал его руку сам, грозился сломать, но по факту ничего не сделал, чтобы уйти от этого прикосновения, не отошёл в сторону, не убрал руку со своего пояса сам? В-четвёртых, что такое собирался сказать Пабло об Арсе, что такое он хотел Антону открыть о нём, что Сергио, который, без сомнений, Арсу близкий друг, очень завуалировано, но эффективно его заткнул? А откуда такой человек как Пабло вообще знает об Арсе что-то такое, что другим знать не положено? Раздражает. — Душно, — говорит спустя долгое молчание Арсений, а Антон, глубоко погружённый в свои мысли всё это время, только сейчас замечает, что они идут не в сторону дома Арса. — Хм, — Арсений смотрит задумчиво на небо, потемневшее на горизонте, словно стекло, покрывшееся копотью от дыма. — Гроза будет… — Слава Богу, — выдыхает облегченно Антон. — Ненавижу это пекло. — Да уж, от матери тебе явно досталось больше, чем от отца. В тебе есть хоть что-то от испанского нрава? — Антон ловит себя на том, что сейчас не слышит в голосе Арса ни капли насмешки или язвительности, тот просто говорит с ним. Антону казалось, что у Арса очень холодный жёсткий русский, а сейчас у него сердце заходится от того, как тепло звучит вопрос, что Арс ему задал. — Не знаю. А в чём он, испанский нрав? — с улыбкой спрашивает Антон. Они дошли до края Барселоны — так это место называл у себя в голове Антон. Это была возвышенность с резким спуском к деревушке возле моря, а тут, на вершине этой возвышенности, можно было любоваться Балеарским морем, чувствуя себя вознесённым над всей человеческой суетой. — Хороший вопрос, — усмехается Арсений, опираясь локтями на низкий заборчик, которым был ограждён край возвышенности. Из-за резкого обрыва и крутого спуска здесь часто раньше случались неприятные происшествия: пьяницы падали и умирали, падали и те, кто просто не удерживал равновесие, подходя к краю и смотря вниз, частыми были случаи смерти детей. — Может… уже и нет никакого испанского нрава. — В каком смысле? — Антон хочется опереться на изгородь рядом с Арсом, но с его ростом это слишком неудобно, поэтому он просто стоит рядом с ним, подавляя в себе желание привалиться плечом к плечу другого. — В том смысле, что… — Арсений вздыхает тяжело, делает неоднозначный жест рукой, пытаясь сформулировать свою мысль. — Раньше у Испании было сердце. Очень чувственное, страстное, оно желало жить и любить. А сейчас это сердце выжжено инквизиторскими кострами… Когда я приехал, красный был цветом юбок у танцовщиц, цветом тряпки, которой дразнили быка на огромной площади для представления. Что с красным сейчас? Это цвет ваших накидок, ваших мантий и шляп; при виде красного люди сжимаются в испуге, а раньше это был цвет страсти и любви, цвет испанского горячего характера. Раньше храмы и костёлы были для меня чем-то… — Арсений задыхается в резком порыве солёного ветра с моря, который веет неожиданно сильно. — Я смотрел на них, восхищался их архитектурой, это было… Я чувствовал восторг от этих величественных зданий, восторг от того, что любовь к Богу может вдохновить людей на создание чего-то столь прекрасного, — Антон смотрит внимательно на Арса; грусть, которой пропитано каждое его слово сейчас, отдаются в его собственной груди болью. Он понимает эти чувства, понимает эту грусть. Но при этом вместе с этой грустью и тоской Антон чувствует стыд: за свою страну, своё окружение; чувствует этот стыд перед Арсением, как перед человеком приезжим. — Не говоря уже о свободе… Свободе слова, самовыражения, — договаривает Арсений тяжело. Антону кажется, что изначально он хотел сказать другое. — Только это? — спрашивает Антон, не сдержав в себе любопытство. Арсений молчит какое-то время, поворачивает на Антона лицо, разглядывает его всё ещё в тишине, разрываемой только отдалённым шумом моря и гулом города позади. — Не только, — говорит Арс тихо, снова отворачиваясь к морю. — У вас была свобода любви. В эпоху Возрождения в странах вроде Испании и Италии было нормально — любить человека вне зависимости от его положения, статуса и пола, — Арс выделяет последнее особенно. Снова повисает между ними тишина. Арсений грустит о чём-то давно пережитом, тоскует по той навсегда утерянной эпохе, что он не застал. Но было в этом и что-то личное, что-то, что Арсений пока не готов открывать сам, а может, стоит только спросить; но задать этот вопрос Антон себе не позволяет, слишком личное, слишком глубоко в сердце человеку полезет, если спросит. Только кое-что личное этим Арсений всё-таки Антону открыл. И не надо никаких вопросов, не надо никаких уточнений. Антон и не спрашивает, боится Арсения этим вопросом смутить или даже напугать, ведь у теперешней церкви и у инквизиции вполне однозначное отношение к однополой любви. Это неправильно, это против природы, это грех. Так не должно быть, таких на костре сжигать наравне с ведьмами и еретиками. Мужеложство запрещено на законодательном уровне. — Поэтому ты уехал с Руси? — спрашивает тихо Антон. — А? А, ну… Всё намного сложнее. — Почему ты так спокойно говоришь это мне? — А что мне с этого будет? У тебя уже довольно причин меня сжечь, одной больше, одной меньше, — пожимает плечами Арс. — Зачем давать лишние причины к тому, чтобы тебя убили? — хмурится Антон. — У меня ещё такое ощущение, что ты делаешь это специально, направленно… — Думаешь, я самоубийца? — усмехается Арс. — О, выходит, я грешник по всем заповедям твоей церкви. — Я думаю, что ты переживаешь какую-то боль, которая очерствляет твой характер и заставляет показывать колючки со всеми, кто начинает с тобой общаться, даже если тебе пытаются помочь. Ты напрашиваешься на грубость и агрессию в свою сторону, ты провоцируешь людей, провоцируешь на костёр… — Вам много не надо, чтобы на костре оказаться! — Да, но ты делаешь многое специально, — настаивает Антон, и Арсений ему не перечит. — Арс… за что ты себя так наказать хочешь? Арсению грудь обдаёт мертвецким холодом, он поворачивается на Антона резко, смотрит с испугом в зелёные глаза. — Я не… — Не ври, не увеличивай грех на душе, — говорит Антон спокойно. — Почему ты так спокоен? В тебе вообще есть эмоции? Как можно быть таким каменным?.. — Не переводи на меня тему, — хмурится Антон, смотря на Арсения исподлобья. — И сдержанность — часть богослужения, это во мне воспитали. — Почему не воспитали в Кристиане? — Арс, — говорит Антон твёрдо, устраивает на поясе Арсения свои ладони, разворачивая к себе. Арс не отталкивает его, не удивляется, не теряется. Из всех реакций, которые Антон предполагал, если позволит себе дотронуться до Арса вот так, не отображаются у Арсения на лице. — Я не каменный, но меня так вырастили; я не показываю эмоций, не способен почти что на это; они копятся внутри меня, горят и тлеют совершенно незамеченные, но это не значит, что я ничего не чувствую. Поверь, меня ужасно раздражает, когда ты язвишь и огрызаешься, меня трогает, когда ты смягчаешься, мне стыдно за Испанию, что тебя разочаровала, мне приятно от мягкости Оксаны. Я знаю, что большинство из этого незаметно для тебя со стороны, но это не значит, что я ничего не чувствую. И за тебя мне тоже грустно, потому что я вижу что-то плохое в твоём прошлом, что связано с твоим приездом сюда, с твоей семьёй, наверняка, а ещё с однополой любовью, мне жаль… — Ты не знаешь, о чём говоришь, — шипит резко Арсений, выворачиваясь из чужой хватки, отходит от Антона на несколько шагов. — Чего ты добиваешься от меня? Хочешь сжечь? Причин уже вдоволь! — взмахивает рукой Арсений, ветер с моря треплет его тёмные волосы, ворот и манжеты рубашки, широкие рукава. — Хочешь помочь нам с Оксаной, необязательно влезать нам в души! Зачем оно тебе? Что ты ко мне прицепился? — Я хочу вам нравиться, — говорят в ответ. Арс слышит неожиданно в его голосе ощутимое отчаяние. — Вы оттуда же, откуда была она! Вы говорите на её языке! Я вижу её в вас! Вижу в вас единственного человека во всём мире, единственного человека, что меня любил! — Арс дар речи теряет, видит в зелёных глазах застывшие злые слёзы. Антон выглядит так, словно хочет сбежать, хочет уйти отсюда и спрятать эти позорно выступившие слёзы, а потом сделать вид, что их не было. Только уйти он не может, а продолжать смотреть на растерянного Арсения не в силах; пытается отвернуться от него, но тот хватает за руку, разворачивает к себе и обнимает за плечи крепко. Антона со смерти мамы не обнимал никто. Он цепляется крепко-накрепко пальцами в чужие плечи, сжимает губы так, что мышцы лица уже начинает сводить судорогами, лишь бы не проронить ни слезинки, лишь бы не показать ничего, лишь бы не открыть сердце ещё сильнее. — Прости, — шепчет Арсений, поражённый всё ещё до глубины души услышанным и увиденными в зелёных глазах эмоциями; пусть эти эмоции и не были многочисленными, зато каждая из них была столь искренней и сильной, что в каждой можно было сгореть душой заживо. — Прости, Тош. У Антона в груди всё сжимается болезненно, но так сладко от этой формы его имени. Он обнимает ещё крепче, и Арс чувствует, что ему начинает не хватать дыхания, но Антона от себя не отстраняет, прижимает ещё крепче. Как можно было не увидеть эти эмоции, эту боль? Как можно было упрекнуть в ледяном спокойствии такое ходячее проявление искренности, что лишь пряталось испуганно чуть глубже? Арс чувствует вину. Всего одно откровение. Оно стало ценой будущей открытости души и теплоты. Оно показало сердце. Именно это откровение заставило Арса полностью изменить своё мнение об Антоне, изменить своё отношение к нему. Чего стоило это откровение Антону? Оно стоило ему всего: души и сердца; но когда Арсений обнимает так крепко, гладит по плечам и называет «Тошей» так тепло, Антон понимает, что эта цена оправдана. Чего будет стоить Арсению это откровение и то, что придёт в его сердце вместе с ним? Арсу это будет стоить жизни.
