У моего инквизиционного костра зелёные глаза

***

   Арсений прикрывает за ушедшим в стену ливня Антоном дверь, закрывая её плотно на засов. И сейчас его не хватает даже на то, чтобы отойти от этой двери; сердце клокочет, застрявшее где-то между грудью и горлом, кровь пылает огнём в алеющих щеках, а глаза, кажется, горят самым настоящим пламенем. Арсений не может видеть себя со стороны, но он это всё чувствует; чувствует, что сейчас выглядит наконец живым человеком — живущим, а не существующим глухо в этом пустом мире.    Арсений с улыбкой от уха до уха и всё ещё клокочущим безудержно сердцем поворачивается от двери, направляясь к лестнице в свою спальню. Замирает после первого шага, сердце вниз падает. Оксана с поджатыми губами, в попытке спрятать широкую улыбку, смотрит на Арса во все глаза, хлопает своими длинными ресницами, а весь её вид так и тянет злорадненько: «Так-та-а-ак, Арсюша», — как она говорила каждый раз, стоило ей узнать о романтических похождениях Арсения.    — Я… — начинает было оправдываться Арсений, но все слова, так и не найдясь, проглатываются, а единственное проронённое растворяется в шуме ливня за дверью.    — Я ничего не видела, — смеётся тихо Оксана, доставая из-под стола книгу: видимо, читала, пока Антон с Арсом не ввалились в дом; по инерции спрятала, а потом, став невольной свидетельницей внезапного сближения Арсения и Антона за этот день, так и не двинулась. — Ничего-ничего не видела, — продолжает успокаивать Оксана, уверительно кивая, пока лицо Арсения приобретает цвет точь-в-точь мантии Антона. — Я не смотрела, я читала, — она заглядывает бегло на обложку: — Что я там читала?..    — Срам-то какой! — воет Арсений, пряча лицо в двух ладонях и проходя мимо Оксаны к лестнице.    — Что именно? То, что вы смеялись, обмокшие до нитки, целовались как в пятнадцать-шестнадцать, или то, что я всё это увидела?    — Умолкни, ради всего святого! — взывает обречённо Арсений, взбегая вверх по лестнице.    — А есть-то хоть будешь?    — Позже!    Арс стрелой заскакивает в свою спальню, прикрывает беззвучно за собой дверь, о которую хочется пару раз приложиться головой из-за уровня смущения и стыда перед Оксаной. Они были настолько увлечены друг другом в тот момент, да и в целом на протяжении этого дня, что не замечали ничто и никого вокруг себя; казалось, весь мир ушёл на второй план, все ужасы и кошмары, что происходили в реальности, имели место быть где-то только очень далеко от них двоих. Там, где они были с Антоном, — были только они вдвоём: их игры, их прикосновения, разговоры, их взгляды. Взгляды… Боже, как он на Арса смотрел! Сравнимо ли это хоть с чем-нибудь? Определённо, нет. Возможно ли это сравнить с чем-то хоть примерно? Разве что примерно и очень отдалённо: так смотрят на то, что волнует до глубины души, так смотрят на необычайной красоты огромные поля цветов, так смотрят на поля маков, будучи в меру одурманенными маковым опиумом. Так смотрят на восхищающие храмы и соборы, готические верхушки которых тянутся всей своей сутью вверх, ближе к Богу, резьба на каменных сводах и рамах, фигурные стены, украшенные сюжетными рельефами. Так смотрят на особенно красивые закаты, на то, как небо при них отражается в морской воде, так смотрят на необычайно звёздное небо в августовскую ночь. На людей так не смотрят — Арс так думал, был уверен. А сейчас его трясёт из-за разрушенной уверенности, дрожь с эйфорией пробивает всё тело, хочется ещё, хочется, чтобы Антон так смотрел всегда, хочется ещё раз увидеть, что на тебя смотрят так. Эта необходимость на грани ломки, эта эйфория и радость куда сильнее, чем могли бы быть от опиума, как кажется Арсению.    Арс замечает, что форма инквизитора, которую он заставил Шаста сменить, пока будет тут, сейчас лежала у него в комнате, аккуратно сложенная в изголовье кровати. Он начинает немного нервничать: не будет ли у Антона проблем, когда он вернётся в отцовский дом в обычной одежде. А если спросят? Что он скажет? Арсений надеется, что до такого маразматического бреда там всё не доходит, надеется, что у Антона не будет проблем лишь из-за того, что он придёт в обычной одежде; да и наверняка он дома переоденется во что-то, не сядет ведь за стол на ужине в мокрой до нитки.    Наскоро избавляясь от мокрой одежды, от которой уже было неприятно и холодно, раздеваясь догола, Арсений принимается разводить огонь в вычищенном сегодня камине. Накладывает брёвен, а меж ними насыпает горсть опилок и стружку, чтобы та, разгоревшись быстрее, разожгла уже полноценный огонь. Арсений цепляет пальцами лежащее на верхней плоскости камина огниво, спрятанное в мешочек. Вытрясает из кожаного маленького мешочка кресало и кремень себе на ладонь, а потом, взяв в одну руку кресало, а в другую — кремень, подносит их ближе к опилкам и принимается чиркать, проводя резко металлом кресала по кремню, вытачивая из него искры. Несколько искр попадает на опилки, те начинают дымиться. Арс продолжает высекать новые искры до тех пор, пока опилки и деревянная стружка не вспыхивают, наконец порождая полноценное пламя, которое со временем охватывает и более крупные дрова, половицы.    — С магией, конечно, было бы жить куда проще, вот сказал бы там какое-то «бурба-ра-ра!» — и вот тебе огонь. Но нет же, сидишь чиркаешь три года этим огнивом, — бурчит Арсений, развешивая на стуле возле камина своим мокрые вещи, чтобы обсохли; с одежды буквально течет, вода капает с гулким стуком на деревянный пол. Арс берёт рубашку, штаны и подштанники, вытягивает из-под кровати таз и выжимает в него одежду крепко, а потом возвращает обратно на стул сушиться. Сапоги ставит у бока камина, чтобы они просушились от его тепла.    Сам Арс, ещё мокрый от одежды, садится голый у огня камина, просыхая, выпячивает ноги и руки чуть вперёд, чтобы замёрзшие стопы и ладони как следует прогрелись — ещё не хватало простыть из-за такой ерунды. Арсений сидит возле огня камина добрый час, подкидывая дрова и иногда, от нечего делать, ковыряя чугунной кочергой угли, вырывая из них вверх столп искр. Арсений думает в этот момент, что это странно: разве, с учётом всего, огонь и пламя не должны вызывать в нём какой-то страх? Он видит чуть ли не каждый день, как кого-то сжигают на площадях; он знает, что для того, чтобы оказаться самому на костре или чтобы на нём оказалась Оксана, уже есть все основания, а инквизиторы проявляют к ним ничего благого не предвещающий интерес. Разве огонь — пусть он в камине, в печи или на фитиле свечки — не должен вызывать в нём какое-то чувство тревоги, страха, опасения? Но Арс не чувствует ничего такого, наоборот, огонь ему нравится. Арсений объясняет по итогу всё для себя тем, что это — вещи несравнимые; рассуждения приводят его к выводу, что, вот, если перед ним будет какой-то представитель рода семейства кошачьих: лев или голодный тигр — он будет в ужасе, но это же не значит, что он будет бояться домашней кошки? Так и с кострами: если он увидит костёр инквизиции, на который будут вести непосредственно его, а не огонёк на свече, естественно он будет в ужасе.    Спустя час своих раздумий об огне, Антоне и сегодняшнем дне Арсений проводит ладонью по волосам и с удовлетворением отмечает их сухость, поднимается на ноги, отходя от камина, берёт из шкафа чистую одежду, облачается спокойно; сухая ткань и сухая кожа, ничего ни к чему не прилипает, а приятно скользит. Арсений только сейчас замечает, что за окном уже начинает темнеть.    В камине уже тлеют последние угли, Арсений успевает от них запалить фитиль длинной свечи и расплавить её основание, смягчая воск, чтобы вставить в тапперт; воск остывает и свеча прочно фиксируется в выемке подсвечника. Света от него не так много, но ещё и не темно, так что этого вполне Арсу хватает. Он остаётся в комнате в напряжённом ожидании, мысли возвращаются к Антону так или иначе. Точно ли он вернётся? Точно ли не откажется от того, вырвавшегося так наивно и необходимо, не передумает ли? А как вообще пройдёт его вечер с отцом? Что он будет рассказывать о них с Оксаной? Всё ли будет хорошо у Антона как инквизитора? Будет ли всё хорошо у Арсения и Оксаны, если у Шаста будет хорошо как у инквизитора?    Эти мрачные мысли заставляют сердце болезненно сжиматься в тревожном ожидании. Арс оставляет тапперт стоять на столике возле кровати, сам забирается на постель, ложась на покрывало животом — спиной вверх; подползает на локтях к сложенной одежде Антона, лежащей на кровати, приближается к ней лицом боязливо и резко отстраняется, морща нос от резкого запаха дыма — алое одеяние пропахло копотью костров и кровью. Это не запах Антона, это что-то чужое и пугающее. Арсений вжимается лицом в подушку, на которой спал Шаст, — вот тут его запах настоящий: добрый, но чертовски слабый, слишком некрепкий, Арсу этого мало до смерти. Он вжимается крепче, пытаясь втянуть носом весь запах, что мог остаться на подушке, но этого мало до ужаса — хочется так же вжаться носом в ключицы, в волосы, в живот, вдохнуть полной грудью. Арс зарывается под подушку руками в попытке вжать её в своё лицо ещё сильнее, задохнуться в ней, видимо, но под подушкой чувствует руками что-то; отстраняется, выуживая смятую ткань ночной рубахи, в которой Шаст спал. И здесь его запаха вдоволь. Арсений прижимает к своему лицу ткань рубахи, вбирает полной грудью чужой запах, не чувствуя за это ни капельки стыда или смущения. Потому что это вдруг стало таким нужным, необходимым по-настоящему.    У Арса нет такого нюха, как у Антона, нет такого распределения запахов, он не может определить запах Шаста как-то для себя. Не может сказать, на что этот запах похож, разбить его на какие-то различимые составляющие не может. Это лишь запах человека. Запах человека, от которого у Арса сердце трепещет сильнее, чем от его же запаха.    Арсений разворачивается, ложась на постель спиной, распластывается по кровати всем телом и кладёт ткань рубахи себе на лицо, прикрывая глаза, представляя, что носитель этого запаха лежит сейчас рядом с ним. Арсу не стыдно; может, увидь его кто сейчас, он бы от стыда сгорел; но пока это находится здесь, в его закрытой спальне, где он наедине со своими чувствами и ощущениями, в этом не чувствуется ничего срамного. Это чувствуется правильным.    Скорее бы он вернулся.

* * *

   Антон, когда возвращается в отцовский дом, здоровается кротко и тихо с прислугой на входе, проскальзывает в свою комнату мышкой, стараясь не издать ни звука, стягивает с себя промокшую одежду, тут же развешивая её на деревяшке возле камина; вода в сапогах громко хлюпает неприятно, но сменить обувь нечем, он только и надеется, что его ноги не промёрзнут слишком сильно; он знает свой организм, своё тело, которое умудрялось в былые годы простывать из-за малейшего сквозняка и промозглости в теле. Сейчас у него вроде бы организм подокреп, сейчас он не болеет так часто, но всё равно сильным иммунитетом и здоровьем не отличается. Антону вспоминаются вечера из детства, когда он лежал с жаром из-за простуды, а мама стирала с него пот полотенцем, пела тихо на русском, прерываясь лишь на то, чтобы сказать: «Мой хороший, любимый мой, ну, что же ты так, выздоравливай, моя радость, нельзя так часто болеть, мой хороший, любимый мой». Это воспоминание заставляет прикрыть глаза от навернувшихся слёз, Антон скучает по ней безумно, по ней самой, по её голосу и речи, по её нежным любящим рукам и тёплому взгляду, по заботе искренней до неги в сердце.    Отец говорил ей, что об Антоне в такие моменты могут позаботиться слуги, придворные лекари, не надо ей с ним сидеть, ещё сама заболеет. А она не слушала его никогда, сидела с ним, говорила: «Это мой сын, мне с ним и в горести, и в болезни, и счастьи, что мне твои слуги». Была с ним рядом всегда, а отца никогда не слушала. Никогда и ни в чём… Что её и погубило в конце концов.    Переодевшись в сухую одежду наскоро, Антон ещё задерживается в комнате, смотрит на вещи, что сушатся у камина. Арсений дал ему их вчера вечером, чтобы тот не ходил в инквизиторской форме в его доме — его это явно раздражало, но оно и понятно, с учётом всего, в этом нет ничего удивительного. А Шаст никак этому не противился, даже рад был, когда Арс ему выделил вещи из своего гардероба; они поначалу пахли им, а сейчас пахнут только ливнем и холодом.    Антон задумывается, как и что ему придётся говорить. В том, что его спросят, сомневаться не приходится, но от того, как будет вопрос поставлен, зависит и то, как надо построить ответ; а вопрос Антон предугадать не может. Знает только, что необходимо быть очень внимательным, вдумчивым и осторожным, но к этому ему не привыкать, к этому он привык давно уже, жил так — это было уже частью него самого: вечные бдительность, хладнокровие и рассудительность. Это было бронёй. Бронёй, которая пала всего на второй день общения с Арсением; вся сдержанность и спокойствие испарились в воздухе рядом с этим человеком, чувства впервые за долгое время начали отображаться на его лице, в его голосе и даже движениях. Такая живость и свобода Антона делали счастливым впервые за добрую часть его жизни.    Мама говорила, что любовь — с тем человеком, рядом с которым ты чувствуешь, будто бы Бог ближе становится, улыбается тебе, раскрывается понятие свободы и счастья. Может ли быть, что Антон это неожиданно нашёл? Может ли быть, что в Арсе и нашлась та самая любовь и близость к Богу, о которых говорила мама? Головой Антон не знает, не понимает пока что, а сердцем чувствует, что именно так и есть. И по привычке уже сердцу своему верит.    То, что произошло между ними сегодня, абсолютно всё и отдельно тот поцелуй, было ли это последствием приподнятого настроения и укрепившейся связи, было ли это результатом недостатка физической и духовной близости с другим человеком? Или же это было самое настоящее проявление взаимных чувств? Снова-таки Антон ничего не знает и не понимает, надо только разобраться с этим ужином, вернуться к Арсу, а там всё станет понятно, рядом с ним всё становится понятно.    За столом его ждёт отец, как и всегда угрюмый и недовольный чем-то, но конкретно в этот раз Антон причину его недовольства понимает ясно: он опоздал на ужин; опоздания у них, мягко говоря, не приветствовались.    — Здравствуйте, отец, простите за опоздание, — склоняет голову Антон, не садится, ждёт разрешение, боясь даже в глаза посмотреть. Испанский, на котором Шаст говорил всю сознательную жизнь, вдруг ощущается каким-то чужим абсолютно, раскатистая «р» резонирует неприятно во рту, звонкая «с» режет неприятно свистящим воздухом язык.    — Садись, — даёт добро и прощение за опоздание отец кратко.    Антон садится за противоположный край длинного стола, отец одним жестом даёт команду служанке принести Антону его еду. Через мгновение перед Шастом ставят тарелку с запечёнными кабачками и томатами, он прячет улыбку от воспоминаний о том, что на завтрак ему ровно то же давала Оксана. Антон принюхивается к блюду: томаты сладкие, перец терпкий, кабачки не чувствуются, слишком пресные, но ещё есть запах, разрезающий все прочие: чеснок. Ощутимый запах чеснока, причём не запечённого, кажется, а сырого; в любом случае странно, потому что в блюде чеснока не видно. Может, посыпали тёртым чесноком, как приправой? Но было бы всё равно видно, разве нет? Хотя в соусе от томатов и не заметно было бы…    Его мысли и ощущения разрывает резкий удар кулака по столу, тарелки с другими блюдами звенят от ударной волны, Шаст замирает, вжимая голову в плечи, глаза себе закрыть не позволяет ни на мгновение — инстинкт самосохранения не даёт, заставляет держать глаза открытыми, чтобы не позволить упустить из виду источник опасности.    — Сколько раз говорить, чтобы ты не нюхал еду как пёс! — рычат с другой стороны стола. Антон глаза держит раскрытыми, но посмотреть на отца не решается. Страх ползёт по позвоночнику к затылку ознобом, дыхание затаивается само. — Это не вежливо!    — Простите, — выдавливает Антон, сжимаясь всем телом.    — Давай о деле, а потом я пойду спать, доешь уже без меня, — Антон кивает; ему такой исход нравится куда больше, не хочет он лишнюю минуту находится в компании этого человека. — Как продвигается наблюдение за Поповым?    — Никаких отклонений, ничего из ряда вон выходящего. Они хорошие люди — он и его служанка; он лечит людей по разрешению императора, она убирает дом и молится. Всё как положено, — отчеканивает Антон, поднимая к отцу глаза.    — А он?    — Что он? — не понимает Шаст.    — Молится?    — А, да, конечно, — Антон сглатывает тяжело, но взгляд не опускает, смотрит ровно. — На рассвете и перед сном.    — Хорошо, — кивает отец. — Что касается дрянной науки…    — Всё чисто, — заверяет Антон; чтобы придать своему лицу и в целом всему виду большей непринуждённости, берёт в руки вилку и, подхватывая ей один помидор, закидывает его в рот. Что со вкусом? Привкус какой-то металлический. Тут же нет крови и мяса, откуда бы? — Разумеется, нельзя делать определённые выводы о людях, пробыв с ними всего два дня, — Антон закидывает ещё один томат в рот, едва подавляя в себе желание выплюнуть его из-за странного вкуса; глотает, смотрит на отца равнодушно.    — Рад, что ты это понимаешь, — кивает отец, вставая из-за стола. — Посмотри ещё неделю, а если к истечению этого времени что-то поменяется — обязательно мне сообщи.    — Разумеется, — кивает Антон; он встаёт, чтобы отдать дань уважения уходящему отцу, чувствует, как резко закружилась голова, в глазах начинают плясать мушки, что-то ему нехорошо.    — Доброй ночи, — бросает отец, покидая обеденный зал.    — Доброй ночи, отец, — кланяется Антон.    Горло неприятно саднит. Шаст думает, что всё-таки его продуло. Может, не стоит ехать к Арсу в состоянии начинающейся простуды, чтобы его не заразить? С другой стороны, если не поедет, наверняка обидит Арсения; тот подумает, что Антон жалеет о случившемся между ними, подумает, что между ними всё не так, а может, сочтёт невозвращение Шаста тревожным звоночком от инквизиции и пустится в бега; хотя, как понимает Антон, уже запрягая лошадь и накидывая плащ, потому что ливень всё ещё льёт вовсю, Арсений бы не бежал — гордость бы задушила; спрятал бы Оксану, а сам остался, чтобы показать, какой он смелый и независимый.    На второй трети пути Антон тормозит лошадь и чуть ли не скатывается с неё; голова кружится, как будто он крутился минут пять вокруг своей оси, как играл в детстве, перед глазами начинает всё страшно плыть, в животе острая колющая боль, от которой хочется вспороть себе брюхо скьявоной. Когда Антона начинает выворачивать, сквозь мутное сознание прорезается мысль, как свет маяка сквозь туман над водой. Его отравили.    — Не в первый раз, — рычит Шаст, подбираясь с корячек; силы покидают стремительно тело, но он слишком упрям, чтобы сдаться. Вскарабкивается на лошадь, чуть ли не ложится на неё, прижимаясь грудью к её шее. Сбоку, чуть поодаль, сквозь завесь ливня виднеется чья-то тёмная фигура, которую Антон принимает за Смерть. — Только не сейчас, — рычит упрямо, ударяя лошадь ногой, на что уходят последние силы на эту минуту.

** *

   Арсений, спустившись на первый этаж к Оксане около часа назад, чтобы с ней поужинать и запалить свечи на канделябре, сейчас прибирает пол возле стола с химикатами — там надо быть очень осторожным; бывало, падая на пол и мешаясь между собой, даже самые безопасные химические растворы превращались во что-то, что могло поранить, повредить кожу; поэтому сейчас, облачённый в перчатки, Арсений вычищает тщательно деревянные половицы тряпкой из мешковины и щёткой с металлическим ворсом, выжимая влагу вперемешку с химикатами в старое деревянное ведро. Оксана в это время вымывает посуду после ужина, она уже готовится ложиться спать, а потому волосы её, вьющиеся после косы, свободно спадают на плечи.    О дверь что-то бухается. Не стучат кулаком, не стучат ногой, нет; такой грохот, будто бы в дверь что-то влетело, или же в неё постучались буквально всем телом.    — Что это было? — испуганно озирается на прикрытую дверь Оксана.    — Отойди-ка, я гляну, — тут же командует ей Арсений, подхватывая со стола подсвечник.    Медлить смысла нет, а ждали они этим вечером только одного человека, точнее, Арс ждал. Вряд ли кто-то ещё в такой ливень высунулся бы из дома. Как бы там ни было, на всякий случай Арсений достаёт из угла спрятанную рапиру, ставит её рядом с дверью, чтобы успеть в любой момент схватить клинок и дать отпор злоумышленнику.    Арсений открывает дверь. Всего секунда перед тем, как порыв уличного ветра задувает его свечу, но этой секунды хватает, чтобы в шаре света увидеть чужое лицо; как бы оно сейчас ни было болезненно, Арсений его узнаёт.    — Антон! — Шаст падает корпусом вперёд, не имея больше никаких сил. Арсений держит крепко, словив под подмышки, пока подсвечник грохается, ударяя его по сапогу; он чуть кривится, но не обращает сейчас на это особого внимания. — Что произошло? Эй! Ты слышишь?!    — Что случилось? — вылетает из-за печи переполошенная Оксана; она закрывает дверь на засов, когда Арсений протаскивает Антона в дом.    — Стол!    Оксана эту команду знала, слышала каждый раз, когда приносили кого-то тяжело раненного, истекающего кровью. Она подбегает к обеденному столу, убирает с него канделябр, проводит размашисто ладонями, скидывая на пол всё, что лежало на столе. Арсений протаскивает Антона вглубь комнаты. Оксана, подхватив подсвечник, осматривает его быстро: промокший до нитки, обессиленный, кожа как мел, ноги тянутся, за каблуками сапог остаются мокрые полосы грязи, но на его теле нет ран, нет крови.    — Больше света!    Это Оксана тоже знает, она вытаскивает быстро из шкафа за печью все подсвечники в количестве трёх штук, все свечи, что были дома, принимается поджигать их одну от другой, вставляя в канделябры; свечи ещё остались, а подсвечников больше не было; она принимается зажигать свечи по несколько штук и ставит их в маленькие чарки с водой, чтобы, когда свечи догорят до чарки, те не загорелись, а огонь потух в воде.    — Это всё, что есть. Я могу сбегать в соседний дом.    — Нет, этого хватит, — бросает Арсений, осматривает быстро тело, но ничего не находит; ворочает Антона со спины на бок, пытаясь найти ранение, понимает умом, что что-то внутри, но паника ум заволакивает.    — Еда, — хрипит Антон, перехватывая руку Арсения на своём теле.        — Отравили, — говорят одновременно Оксана с Арсением. У Оксаны звучит как вопрос — испуганный и обречённый. У Арса — как злобный рык на грани жажды убийства.    — Надо вызывать рвоту, — заключает Арсений.    — Надо понять, чем отравили, — останавливает Оксана.    — Как?! Он говорит одно слово едва ли! Пока узнаем — умрёт!    — Но, если узнаем, можем ускорить и улучшить лечение! — не соглашается Оксана.    — Промывать желудок надо при любом отравлении, — упрямится Арсений, подтаскивая к столу ведро и наклоняя к нему лежащего на боку Антона.    Оксана подносит к губам Антона кружку воды, вливает силой, пока Арсений держит крепко за голову.    — А теперь два пальца в рот и…    — Чеснок, — задыхаясь, выдавливает Антон. — Чеснок.    — Что чеснок? — не понимает Оксана.    — Чеснок отравили? — хмурится Арсений, а потом понимает: — Запах? — Антон не отвечает, прикрывает глаза, но это было согласие, Арсений по одному лишь взгляду осознаёт: — Пахло чесноком…    — Arsenicum, — говорит Оксана, подскакивая к Арсу. — Мышьяк!    Арс пригибается к Антону, принюхивается к нему. Точно. Никаких сомнений.    — Промывай ему желудок, я сделаю концентрированный отвар лютика ядовитого!    — В такой темени? — поражённо спрашивает Оксана, подхватывая Антона, сразу вызывая у него рвоту, наклоняя к ведру. — Вот так, терпи, — шепчет она Антону, снова заливая ему в горло воду. — Если напортачишь с дозировкой, что будет неудивительно в такой тьме, ещё сильнее его отравишь!    — При мышьяке водой мы его не спасём, — качает головой Арсений, находя в темноте мешок с лютиком; отрывает стебли с листьями, замирает. — Сколько он примерно весит…    Арсений прикрывает глаза, упирается ладонями в стол, дыхание ускоряется, паника грозится забрать остатки мышления. Ничего не выйдет. Ничего не выйдет. Мышьяк не белена. Мышьяк — король ядов. Они не смогут вымыть его отварами и водой. Ничего не выйдет. Они даже не знают, сколько он съел. Ничего не выйдет. Они не знают концентрацию и дозировку, что была добавлена в еду. Не выйдет.    — Арс!!! — голос Оксаны выводит из мыслей. — Ты решил даже не пытаться?! Соберись! Если ты не начнёшь прямо сейчас, у него не останется ни шанса! Ты говорил мне, что больше никто из твоих любимых не пострадает от твоего бездействия!    Эти слова как крепкая пощёчина. Ужас и паника отходят, прочно закрытые в клетке самообладания, они больше не влияют на действия Арса. Он забирает один канделябр со стола, переставляя его на стол с химическим аппаратом, разводит быстро огонь в печи, ставит чугунок с чистой водой прямо в огонь, чтобы вода быстрее вскипела. Возвращаясь к столу, он подстилает ситцевый платок, а на него принимается быстро нарезать ножницами сухие стебли и листья лютика, отбрасывая цветки в сторону. Сквозь болезненные стоны Антона Арс слышит, как начала бурлить в чугунке вода, достаёт её быстро ухватом, переставляя на стол с химикатами.    Арсений ставит на стол кружку, накидывает сверху на неё ткань со стеблями и листьями лютика, а потом черпаком наливает кипяток в кружку, придерживая края ткани, которой служил ситец. Лютик сквозь ткань выпускает в горячую воду соки; для того, чтобы температура не ушла, Арсений прикрывает кружку первым, что попалось под руку: книгой. В другое время он бы убил за такое обращение с кладезем знаний, но сейчас совершенно не до этого.    Дальше следовало отвар лютика провести через полную фильтрацию и сделать концентрированным раствором. Для этого надо перелить отвар в колбу, чтобы потом поставить в аппарат. Нельзя лить сразу, иначе колба лопнет, — надо сначала прогреть плавно стекло. Арсений нагревает колбу от свечи, пододвигая её постепенно ближе к пламени. А потом переливает медленно отвар в колбу, стараясь не пролить ни капли, зажмуривается от страха, что колба всё-таки лопнет в его руках из-за перепада температуры, но нет — целая. Отлично. Ещё никогда Арсу не приходилось проворачивать процесс фильтрации в такой спешке и уж тем более в такой темноте, но он полностью доверяет мышечной памяти, руки сами тянутся в нужную сторону, находя необходимые закрутки, колбы и рычажки. Сейчас Арс вдруг понимает, что мог бы сделать это даже с закрытыми глазами.    В маленькую колбу с итоговым выведенным отваром медленно капает раствор бледно-салатового цвета, Арсений закрывает перемычкой одну трубку, останавливая процесс, откручивает присоединённую колбу, ставит её на стол немного остыть. Пока раствор остывает, Арс набирает горячей воды, что успела охладиться, из чугунка в кружку, зачерпывая из него. Теперь самое главное, самое важное. Сколько капель? Почему-то Арс высчитывал норму по весу шестилетнего ребёнка — на одного ребёнка с весом одна целая и две десятые пуда на объём кружки необходимо всего три капли. Сколько примерно весит Шаст? Ощущался как таких три ребёнка, но у него ещё волочились ноги по земле, значит, четыре; выходит почти пять пудов, четыре целых и восемь десятых, если быть точнее, а точнее быть — необходимо в этом деле. Но Антон худощавый, вполне возможно, что меньше — нет, он худощавый, но без дефицита массы, к тому же высокий; а значит, всё-таки высчитанный вес ближе всего к правде. Если в четыре раза больше масса, то и доза соответственно, выходит, четырежды три, — двенадцать капель.    — Почти готово, — заверяет Арсений, принимаясь отсчитывать капли в стакан воды. — Двенадцать! Готово!    Арсений аккуратно подносит к столу кружку, пробегается взглядом по Антону: бледный, на холодной коже выступил мелкий мёрзлый пот, под глазами залегли круги от острой боли в животе, спазмы начинают охватывать всё тело.    — Рвоты ничтожно мало, — говорит Оксана. — Его только водой да желчью рвёт. Мышцы уже и не работают, рвотный рефлекс тоже…    — Думаю, всё, что было в желудке, вышло, пока до нас дошёл, — говорит тихо Арсений, принимаясь отпаивать Антона концентрированным отваром ядовитого лютика. — Одно лечит, другое калечит, — приговаривает Арсений, как какое-то заклинание. — А теперь… Чёрт! — Арсений всовывает в руки Оксаны кружку, отцепляет от пояса Антона мешок с травами и кореньями, что он собрал сегодня днём, находит корень молочая, отрывает верхнюю часть и промывает тщательно в воде. — Жуй, — всовывает в рот корень. — Ну же, Шаст, давай…    Корень провоцирует рвоту, и выпитый раствор лютика, всосав в себя вдоволь токсинов, вычищает содержимое желудка.    — Отлично, теперь ещё раз, — командует Арсений. Оксана заливает в Антона ещё несколько глотков лекарства, ждут несколько секунд, а потом Арсений даёт ещё одну часть корня молочая. Антона выворачивает, а потом он делает какой-то более глубокий вдох, словно боль немного отступила, и теряет сознание.    — Это хорошо или плохо? — испуганно спрашивает Оксана, вжимаясь ногтями в дерево кружки.    — Не… Не знаю, — вздыхает судорожно Арс.    — Рвоты кровью не было, это точно хорошо, — кивает Оксана, её спокойный сейчас голос действует на Арса умиротворяюще, заставляет собраться самому, потому что паника никак Антону не поможет уж точно.    — Он спит, — говорит тихо Арс, прикладывая два пальца к месту на шее возле угла челюсти, измеряя тем самым пульс. — Значит, организм ушёл в восстановление, это точно хорошо… Иди спать, я присмотрю.    — Арс…    — Оксана, пожалуйста, — у Арсения дрожит голос. Окс понимает, что ему сейчас надо побыть одному, а Антона он без присмотра не оставит.    — Хорошо, — сдаётся Оксана. — Но, может, ещё с чем-то помочь?    — Нет, я… Нет, я тут сам дальше, — качает Арс головой. — Иди спать наверх, я тут шуметь буду…    — Хорошо, — кивает Оксана и уходит по лестнице вверх. — Арс, зови, если что, хорошо?    — Конечно, — заверяет её Арсений. — Ступай.    Оксана уходит с тяжёлым вздохом, оставляя Арсения одного. Он ставит чугунок с ещё тёплой водой на стол рядом с лежащим Антоном, тушит лишние свечи, чтобы их не тратить, оставляет горящим только один троеконечный канделябр, достаёт из шкафа чистое полотенце, обмакивает его в тёплую воду и принимается стирать пот с кожи Шаста. Он не знает, как правильно сейчас поступить с Антоном, надо ли его согревать или же наоборот телу в таком состоянии лучше быть в холоде, надо ли его укрывать одеялами или же наоборот раздеть и сделать холодные компрессы — из-за этого незнания Арс чувствует себя абсолютно беспомощным. Как же медленно развиваются медицина и наука из-за проклятой церкви, как же скудны знания, чтобы оказать настоящую помощь! Арс делает то, что кажется ему правильным, но отнюдь не значит, что правильным это является на самом деле. Пот ведь так же выделяет токсины из организма, как и выводили они рвотой; наверное, надо, чтобы Антон пропотел, так ведь и при простуде… Вот именно что при простуде, а тут отравление мышьяком, как можно это сравнить?    Сделал ли Арсений всё, что от него зависело? Может ли он сделать что-то ещё? В голове — пусто, в сердце — тревожно. Он накрывает всё-таки Антона потеплее, вряд ли это как-то поможет при отравлении, конечно, но хоть чтобы не мёрз…    — Что же мне с тобой делать? — шепчет Арс, садясь на лавку рядом со столом, ложась на свои руки рядом с лицом Шаста. — Чеснок… Что же ты так?.. С другой стороны, откуда тебе знать, что так мышьяк пахнет, да и я бы это сразу не срастил, ну, пахнет и пахнет, как будто это странно: запах чеснока от еды, да? Ты так небось и подумал, — вздыхает Арсений, гладя одной рукой по волосам Антона — они слиплись из-за пота. Арсений видит, а может, это лишь игра его тревожного воображения, но, кажется, Шаст пошевелился только что, двинулся ближе к его руке.    — Выздоравливай только, — вздыхает Арсений, гладя по волосам. — Сон восстанавливает… Только поправляйся, горе моё. Зачем тебя отпустил?..    Всю ночь Арсений сидит возле Антона, свечи сгорают одна за другой, Арс реагирует на каждое движение, на смену ритма дыхания, но за ночь так ничего значимого и не происходит. Антон не просыпается. Арс вытирает пот с его тела, пытается напоить. Ливень не прекращается, гром гремит, а молнии, вспыхивающие за окном, на мгновение освещают комнату, позволяя увидеть мертвенную бледность на чужом лице. На следующий день Арсений варит несколько растворов из одуванчика и агавы, больше лютик не нужен; пошли вторые сутки, а значит, отравление перешло из желудка в кровь, надо выводить его оттуда, с чем лютик не поможет.    Оксана спрашивает, как самочувствие, Арсений начинает рассказывать про то, что Шаст не просыпался целую ночь, дыхание иногда ускорялось, сбивалось, пот начинал выделяться сильнее, но по истечению короткого времени всё приходило в норму. Оксана не говорит, что, задавая этот вопрос, она имела в виду не Антона, не его самочувствие, а Арсения.    Сегодня Антон так и не просыпается, не просыпается и на следующий день. Бледность на его лице уже успевает стать привычной, перепады дыхания уже не пугают так сильно, как в первую ночь. У Арса болит сердце. Он не спит и не ест, всё своё время и внимание уделяет Шасту, который так и не открывает глаза. Он пытается прощупать брюшную полость, чтобы хоть как-то объяснить себе состояние Антона; нажимает на место чуть ниже рёбер, Антон крупно вздрагивает, морщится — тут явно очень сильно болит; Арсений примеряет глазами, понимает, что желудок. Мысли о том, что он всё-таки ошибся с дозировкой лютика прошлой ночью, заставляют убиваться страхом и волнением. Чувство вины из-за мысли, что нельзя было Антона никуда отпускать, крепнет с каждой минутой.    Третий день. Арсений надеется на перемены. Так ведь всегда: именно на третий день должны произойти какие-то изменения, чудеса. Была ведь какая-то магия в этом числе — в сказках всегда тройка, Бог любит троицу, должно же хоть что-то измениться.    И меняется. Только вот далеко не в лучшую сторону. Антона начинает пробивать судорогами, с утра — несильными, одна конечность, две, а за два часа до заката начинает трясти всё тело. Арсений видел это не раз, и его охватывает чистый ужас: это судорога во всём теле, эти спазмы — именно так часто выглядит предсмертная агония.    Арс не знает, что делать, ничего сделать и не может; тело Антона сотрясается в болезненных спазмах, а Арс только молит одними лишь губами: «Не забирай его, прошу, меня лучше, не забирай его». Как самый далёкий от веры человек обращается к высшим силам в минуты полного отчаяния и страха.    Судороги стихают, тело неподвижно. Арса трясёт изнутри, он не может внешне определить, дышит ли Антон, не может заставить себя протянуть пальцы к шее, чтобы проверить пульс. Арсения трясёт, руки дрожат в испуганном треморе, но он всё-таки прикладывает пальцы к сонной артерии — не слышно. Сердце леденеет, плечи сковывает холодным ужасом, Арс нажимает сильнее. Толчок. Слабый, едва ощутимый. Арсений сначала думает, что это его собственный пульс на кончиках пальцев, но потом различает, разделяет свой — взволнованный, клокочущий в ужасе, и чужой — слабый, едва ощутимый, замедленный. Но главное, что он есть.    — Что же это такое? — Арса не хватает, он валится грудью на стол, прячет лицо в руках, лежащих на столе. И срывается на плач. Тихий, почти беззвучный, измученный и обречённый.    Оксана смотрит на это со стороны, губы дрожат, она сама плачет, жалко Антона, но Арсения ей жалко больше: умереть, покинуть этот мир — не больно, жить в этом мире после потери любви — невыносимо. А ведь Арсений уже так жил, уже переживал смерть любимого, умирал, оставшись в этом мире. Снова это пережить… Оксана не сможет на это смотреть, не сможет снова Арсения таким видеть. К тому же, второй такой удар Арсений вряд ли выдержит.    — Боже, может, я проклят? — слышит Оксана, а сердце разбивается в этот момент на мелкие осколки. — За что всё вот так? Что я сделал?    — Арс, — шепчет Оксана, подходя к нему; она усаживается аккуратно, обнимает его за плечи мягко, ей так хочется заверить Арсения, что всё будет хорошо, что Антон обязательно проснётся, но нельзя так говорить. Не факт ведь, невозможно сказать это с уверенностью, а вера с надеждой ещё сильнее подкосить человека могут; нельзя такое говорить. — Я помолюсь за него, ты не будешь против?    — Нет… Прошу тебя, пожалуйста, — всхлипывает Арсений, прижимаясь щекой к её плечу.    Оксана начинает молиться, шёпотом. Арсений не различает слов, только иногда вылавливает какое-то, смутно понимая смысл. Её молитва Арсения успокаивает, он прикрывает глаза и, не спавши до этого часа две ночи, погружается в тревожный сон. Пока он спит, Оксана ещё два раза наблюдает судороги, сводящие всё тело Антона. Она тоже знает: всё говорит о том, что Антон умирает медленно и мучительно, может… Может, его лишить этих страданий, пока Арсений спит… Нет, нельзя лишать судьбу выбора, так ещё есть шансы.    Арсений просыпается, когда за окном уже темнеет. Сидит ещё одну ночь, отпаивает Антона настоем агавы, наблюдает ещё один судорожный припадок, сам начинает молиться, молитв не зная, как умеет, как чувствует, как может, плача и умоляя немо.    Арсений видит, как Шасту больно, как он сейчас мучается, в голову приходят дурные мысли; он вспоминает, как в детстве видел, как крестьяне пробивали больным животным череп, чтобы те не страдали… Ужасно, варварски, но что им оставалось? Заставлять животное чувствовать агонию? Что делать, если не знаешь, как помочь, а время лишь растягивает мучения?    Арсений принимает тяжёлое, но твёрдое в своей уверенности решение: если завтра к закату состояние Антона не улучшится, Арсений избавит его от мучений. Арс его убьёт…