У моего инквизиционного костра зелёные глаза

***

   С утра в состоянии Антона ничего не меняется. Судороги перестают охватывать его тело. Было ли это хорошим знаком? Арсений не знает. Пока хоть что-то меняется в состоянии Шаста, Арсу кажется, что его тело борется, пытается сражаться с ядом в организме, но сейчас тот лежит неподвижно с очень медленным, едва прощупывающимся пульсом под кожей, бледный, пот перестал болезненно выступать на коже — он выглядит почти мёртвым. Надежды нет. Шансов никаких. Арсений больше не отпаивает отварами, не пытается вызвать рвоту, потому что ещё вчера тело Шаста перестало всячески реагировать на любые его манипуляции. Арс уже думает о том, что перед ним лежит труп, это лишь его сознание заставляет его думать иначе, это иллюзия, игра больного надеждой воображение заставляет его чувствовать слабые толчки пульсации крови в сонной артерии. Но Оксана говорит, что тоже их чувствует, говорит, что Антон ещё дышит. Арсу не кажется — это единственное, что успокаивает.    До заката осталось четыре часа. В самочувствии Шаста ничего не изменилось; не менялось больше ничего, значит, тело медленно умирает, сдавшись. Несмотря на то, сколько они с Оксаной поили Антона на протяжение прошлых дней, мочеиспускания не было ни разу — это говорило о том, что не работают почки. Если так, если яд, что вполне логично загубил их, шансов на выздоровление уже нет никаких. Как и знаний, чтобы хоть как-то попытаться помочь Антону на этой стадии.    До заката оставалось четыре часа — ничего не менялось.    Арсений окончательно мирится с мыслью, что сегодня на закате, через четыре часа, ему придётся Антона убить. Нет больше никакого смысла продолжать держать его в этом мире, прогоняя через все эти мучения; он лишь будет продолжать страдать, так и не открыв больше глаз.    Арсений думает, как бы это лучше сделать, чтобы быстро и безболезненно; решает, что кинжалом — надо лишь проткнуть под прямым углом грудную полость. Будет несколько секунд кровоизлияния, а потом — вечный покой.    Перед этим Арсений идёт в храм. Он не идёт исповедоваться, как говорил Антон, всё это: иконы, священники и исповедальни — лишнее в разговоре между Богом и человеком, Бог внутри. Но в храме Арсу спокойнее, он преклоняет колени пред иконой и немо просит, чтобы что-то изменилось, а если нет — просит сил и отваги, чтобы проткнуть чужое сердце. Это не убийство — это освобождение. А вот потом будут убийства. Но об этом Арсений не рассказывает Богу. После убиения Антона он возьмёт рапиру и устроит резню в доме его отца; он не будет разбираться, кто именно Шаста отравил, он убьёт всех, кто даже чисто теоретически мог иметь к этому отношение. Потом его, конечно, схватят, либо убьют на месте, либо сожгут, но это никак не трогает, не пугает ни душу, ни сердце. Уже решено всё.    Арсений поднимает глаза к алтарю, мысли вперемешку с молитвами и проклятые ультиматумы высшим силам: «Если Ты на самом деле существуешь, если Ты на самом деле есть, то…» Смешно. Маленький гнусный человек, который всю свою жизнь высмеивал религию и веру вместе с ней, а едва отчаялся — пришёл ставить в дом Божий ему какие-то условия. Кто он такой? И сколько Бог, если он есть, слышит таких ультиматумов за день: «Если Ты существуешь… Если Ты есть… Ты ведь должен помочь именно мне в проклятый час, мне, вечному атеисту и невежде, что поливал всех, кто в Тебя верит, грязью, всю свою жизнь».    Понимание собственной жалкости приходит быстро. Арсений перестаёт ставить высшим силам, которым не особо есть до него дело, какие-то свои условия, перестаёт манипулировать, склоняет голову, понимая, что не имеет никакого права что-либо просить здесь, только лишь прощения, а потому извиняется, прикрыв глаза, а затем уходит.    До заката остаётся два часа. Кинжал, которым будет пробита чужая грудь, уже лежит на столе. Арсений не может смотреть на это: не может смотреть на Антона, чьё состояние зависло в мёртвой точке абсолютной неизвестности, на кинжал, лежащий рядом с его белым лицом, на Оксану, которая сидит с другого края стола и протирает зачем-то Антону лицо тёплой тряпкой. Зачем? Это ведь не поможет никак, а пот не выделяется, зачем это? Арсений не понимает, но от этого зрелища всё в груди угасает, умирает окончательно, надежда — тоже. Может, стоило бы проткнуть кинжалом уже сейчас? К чему эти лишние два часа страданий для них всех? Арсений не может на это смотреть, не может видеть в серых глазах Оксаны понимание того, что он собирается сделать, не может видеть признание этого, словно эта мысль посещала неоднократно уже её саму; словно бы это правильно: если не можешь человеку помочь, просто убить его, лишив боли. Разве они вправе этого лишать? Боли, хоть какой-то жизни? Разве они боги какие, чтобы принимать такие решения?    Один с половиной час до заката, Арсений в голове, где-то далеко, за туманом собственной обречённости, говорит Антону без слов: «У тебя осталось совсем мало времени. Если у тебя есть шанс, то поторопись, открой глаза». Но эти молитвы остаются такими же неуслышанными, как и предыдущие.    Солнце начинает спускаться. Время.    — Уходи, — просит он Оксану; она смотрит испуганно на взявшего в руки кинжал Арсения, он не похож на себя — это другой человек, она его не знает. — Иди к Серёже, расскажи, как есть, пусть спрячет тебя.    — Арс… — Окс не готова с таким мириться, не может она Арсения оставить одного со всем этим. Почему он выглядит так, словно к своей груди кинжал подставляет? Что он задумал?    — Расскажешь Сергио о том, что произошло, он тебя спрячет, — повторяет сквозь рык Арсений, не смотря ей в глаза.    — Я не могу…    — Должна! Я сказал, ты пойдёшь сейчас к Сергио, расскажешь всё, и он тебя спрячет! Хоть раз будь прилежной служанкой! Это приказ, Оксана!    — Я никогда не слушалась твоих приказаний, — трясётся Оксана, — с детства ещё. Помнишь? — тьма в чужой душе на мгновение рассеивается при упоминании их с Оксаной детства, но лишь на мгновение.    — Я сделаю, что должен, а ты поступай, как знаешь.    Арсений берёт кинжал крепко в руки, они почти не дрожат, переворачивает острием вниз. Чем меньше медлить, тем легче будет. Арсений заносит над грудью кинжал. Оксана не останавливает, она понимает, но от этого ещё хуже становится. Арсений держит руки занесёнными над своей головой, резкий удар вниз — и всё будет кончено. Удар в сердце, что ещё неделю назад билось волнительно; глаза, смотрящие на Арса как на самое красивое в мире, больше не откроются; не шевельнутся больше руки, что любили объятия. Арс медлит — и это убивает, глаза опаляет жаром, но Арс не позволяет себе проронить слёзы — не сейчас, позже, сейчас дымка слёз затуманит глаза, и он может не попасть ровно в сердце, сейчас нельзя. Руки всё же пробивает дрожь, язык у корня вяжет неприятно от подступающего кома тошноты, кровь болезненно стучит в висках.    Не могу. Стучит в голове. Не могу.    А потом собираются в кучу последние силы, руки, пусть дрожащие, пусть напуганные, сжимают крепче рукоять кинжала — резкий рывок вниз. Стук. Арсений замирает за секунду до того момента, как острие бы вошло в кожу. Снова стук.    Арсения охватывает ужасом, он не знает, кто стучит в дверь, но кто бы это ни был, здесь его появление не нужно, не желанно. Арс выпрямляется, тошнота слишком сильная, голова начинает кружиться, кинжал выпадает с грохотом из рук на пол. Арсений к двери не подходит, не может открыть он сейчас, кто бы там ни пришёл.    — Сеньор Попов, откройте, я слышу, что Вы там! — доносится из-за двери смутно знакомый голос.    — Что Вам нужно? — открывает дверь резко Арсений ровно настолько, чтобы было видно только его лицо и ничего позади него.    За дверью стоит Адриан. Арс понимает, почему голос показался лишь смутно знакомым, они не общались так много, чтобы голос этого человека застрял прочно в его памяти.    — Я… — инквизитор явно теряется от такого резкого вопроса и не гостеприимства. — Я хотел поговорить с Антонио, давно его не видел. У Вас всё в порядке?    — Да… Всё нормально, — дёргается улыбка неискренняя на белых губах.    — Вы плохо выглядите.    — Я мало сплю, — отмахивается Арсений. — А насчёт Антонио не знаю. С тех пор, как уехал в дом отца, ещё дней пять назад, от него ни слуху, ни духу.    — Он направлялся к Вам, — хмурится Адриан.    — Странно. Потому что его здесь нет.    — Вы уверены? — лепечет удивлённо Адриан.    — О, поверьте, я бы знал, будь он в моём доме, — язвит Арсений напущено.    — Это слишком странно, потому что я уверен в том, что он направлялся к Вам.    — Я тоже был удивлён, когда он не вернулся, думал, скоро ждать казни, но нет, всё нормально. Я ещё подумал, что он мог бы и сказать, что к нам никаких вопросов, — отыгрывает до конца незнание Арс. — Может, он остановился где-то переждать ливень, а потом вляпался в какое-то приключение? Поищите его по корчмам да трактирам.    — Странно это, — хмурится Адриан.    — У меня крутит живот, поэтому простите мою наглость, всего доброго, — натянуто улыбается Арсений, закрывая перед носом Адриана дверь, тут же задвигая засов.    — Зачем ты ему это наговорил? — с едва слышным шипением набрасывается на Арса Оксана.    — Не знаю, почувствовал, что так надо. Слушай новый план. Убью ночью, а ты на рассвете уйдёшь к Сергио, ясно? — шепчет взволнованно Арсений. — А сейчас дождёмся темноты…    Оксана больше ничего не говорит, не спорит. Она знала, что спорить с человеком упрямым и уже что-то твёрдо решившим для себя — бессмысленно. Спорить с этим человеком, если это Арсений — безнадёжно.    В полный ужас Оксана приходит, когда из запыленного шкафа наверху Арсений приносит старую скрипку. Он играл в последний раз, когда они ещё были на Руси. На похоронах его первой любви. Арсений спускается на первый этаж, становится лицом к окну, чтобы видеть струны, устраивает древко корпуса на своём плече, упирается подбородком, фиксируя. Он проводит указательным пальцем по эфам, счищая паутину. Пальцы на шейке зажимают струны, он проводит на пробу один раз, подкручивает колки, натягивая расстроившиеся струны, проводит ещё раз, одну струну чуть ослабляет, одну подтягивает, проводит снова, теперь всё в норме.    Мелодию Оксана знает, знает и чувства в ней: тревога, потеря, страх, отчаяние, желание мести. Жизнь слишком циклична, и Окс это пугает, но в этот раз она думает: лучше бы была циклична, потому что после этой потери, она видит это ясно, Арсений не бежит в другую страну подальше от тех, кого винит в своей утрате, кроме самого себя. В этот раз Арсений намерен отомстить сполна, что-то тёмное окончательно заволакивает его и, Оксана чувствует, она не сможет Арсения спасти от этого.    Солнце приближается к горизонту. Тьма становится гуще.    Арсений вытягивает на скрипке последние ноты, замирает, не отнимая смычка от струн; его рука немного дрожит, тревожа струны, скрипка плачет тихо звучными вибрациями.    — Столько раз почти умирал, столько раз почти убивали, а хоронят, признаюсь, впервые.    Арсений замирает, всё тело вытягивается сильнее перетянутых струн скрипки, мышцы — дерево скрипичного корпуса. Арс боится повернуться и увидеть всё ещё мертвенное тело с закрытыми глазами, боится злых игр разума. Резкий вскрик, очевидно, после попытки встать, заставляет Арсения развернуться быстро. Живой, проснувшийся, настоящий.    — Лежи, лежи! — умоляет Арсений взволнованно, но с губ смех радостный и облегчённый срывается. — Оксан!    — Я тут, я вижу. Что делать? — без промедления оказывается под боком Оксана.    — Вы чего такие?.. — хрипит Антон: говорить неприятно, горло болит. Он помнит, словно в тумане, как добирался до дома Арса, помнит как его отравили, видимо; но после того, как Арсений подхватил его под руки — темнота. — Сколько времени прошло?    — Пять дней, — отвечает скоро Арсений с дрожащей на губах улыбкой; он ворочает лицо Антона в своих ладонях, рассматривает зрачки, белки глаз, смотрит в лицо так, словно видит его впервые. — Окс, зажги пару свеч.    — Да, сейчас!    Арсений пододвигает к столу табурет, достаёт книжицу со своими записями, берёт со стола с химикатами чернила и гусиное перо, обмакивает стержень пера в чернила и поднимает на Антона глаза.    — Как ты себя чувствуешь? Что болит? Всё подробно, — не просит, а приказывает Арсений.    — Ты будешь записывать? — удивляется Шаст, пытаясь приподняться на локтях, чтобы заглянуть в записи Арсения; тот кивает быстро, смотрит на Антона выжидающе. — Ладно… Живот болит как будто меня ножом проткнули, дышать трудно как будто на груди камень лежит, глаза сухие, словно песка насыпали.    — Сколько метафор и сравнений, — усмехается Арсений, чиркая быстро пером. — Мозги работают отлично, это радует.    — Да, в голове ясно, как на море после шторма, — Арсений посмеивается, понимая, что теперь Шаст эти сравнения подбирает специально. Оксана приносит канделябр с зажжёнными свечами, ставит рядом с Арсением. — Руки и ноги покалывает, как будто по ним ёж катается, — Арсений поднимает на него удивлённый взгляд, видит, что Шаст не шутит, а действительно такое ощущение есть. — Ноги немного онемели, не могу пошевелить, — Арсений хмурится, закусывая край пера, а потом дотрагивается пальцами до голени Шаста.    — Чувствуешь прикосновения?    — Как-то… слабо.    Арсений откладывает перо и записную книжку, встаёт с табуретки и, нависая над Антоном, принимается ощупывать его конечности. Начинает со стоп, поднимаясь к бёдрам, на каждом промежутке в три дюйма останавливается, спрашивая, как здесь Антон чувствует прикосновение и чувствует ли вообще; когда доходят до места, где бёдра переходят в паховую зону, Шаста подкидывает с громким болезненным стоном. Воспаление.    — Прости, потерпи, я должен понять… — Арсений продолжает ощупывать кожу, иногда чуть сильнее надавливая, вызывая у Антона чуть ли не плач. — Кровь застоялась, — выносит вердикт Арсений. — Надо начинать ходить, а ещё каким-то образом заставить работать твои почки. Если ты не помочишься, что будет свидетельствовать об отказе почек, нам всё-таки придётся тебя убить.    — Что значит «всё-таки»? — ошарашенно спрашивает Антон.    — Мы собирались проткнуть тебе сердце кинжалом, — как ни в чём ни бывало говорит Оксана, снова принимаясь обмывать полотенцем, промоченным тёплой водой, лицо Антона, который смотрит на неё испуганно. — И проткнули бы уже, если бы не пришёл Адриан.    — Я… рад, что он пришёл? — вздыхает судорожно Антон. — Я сейчас правильно понимаю, что лежу перед вами полуголый на обеденном столе?..    — Это последнее, на что сейчас стоило бы обратить внимание, — качает головой Арсений, возвращаясь к своим записям и помечая состоянии ног Антона. — Руки чувствуешь нормально? — Шаст шевелит пальцами, прокручивает кисти в суставах, поднимает вверх руки, сгибает в локтях, в целом делает всё, чтобы продемонстрировать работу рук. — Хорошо, — кивает Арсений, делая пометки в записях.    — А что мы теперь скажем Адриану? — волнуется Оксана. — Мы сказали ему, что не видели тебя с тех пор, как ты уехал к отцу.    — Скажу тоже, что и думаю, — отрезает Арсений. — Мы же не знаем, кто его отравил. Откуда мне знать, что это был не Адриан? Может он пришёл убедиться в том, что Антон умер. Вот и с какой стати мне давать ему какие-то сведения?    — Адриан не такой… Он бы никогда… — начинает Антон.    — Я не верю никому из них, — отрезает Арсений. — Главное, что ты проснулся…    — Проклятые помидоры, чёрт! — Арсений заставляет Антона лечь обратно, когда тот морщится сильно из-за боли в животе, замирает с руками у Шаста на груди и смотрит. Бесконечно так. Взволнованно и облегчённо.    — Я думал, что потерял тебя, — шепчет едва слышно Арсений, у него в глазах начинают слёзы дрожать, он кусает губы нервно, но взгляд не отводит — боится снова всё потерять.    — Прости, — Арсений качает резко головой в ответ на извинения Антона. Ну правда, к чему они? Словно бы он ел осознанно яд, будто бы не отравили его, желая ему смерти, как будто это его вина. За что тут извиняться? Главное, что глаза открыл наконец-то. И даже сейчас, в состоянии острой боли и дурного здравия, этими самыми глазами умудряется на Арса смотреть как на нечто богоподобное.    — Засунь свои извинения куда подальше, — бурчит Арсений, забирая у Оксаны полотенце и принимаясь сам обтирать тело Антона, чтобы хоть чем-то себя занять. — Ты не виноват в том, что тебя отравили.    — Но я почувствовал странный запах, стоило понять… Хоть и чеснок всего лишь, — вздыхает Шаст тяжело. — Вы, к слову, поняли, что это было? Чем меня отравили?    — Оксана поняла, — кивает Арсений. — Мышьяк.    — Что такое мышь… мышак? — хмурится Антон.    — Мышьяк, — исправляет Арсений, замирая. Антон не может не знать этого, а потом до Арса доходит: Шаст ведь носитель другого языка по большей части. — Аrsénico.    — Король ядов, — морщится резко Антон, понимая о чём речь. — Так мне ещё повезло, да?    — Пока говорить рано, — вздыхает судорожно Арсений, ему не хочется это говорить, сообщать плохие прогнозы всегда тяжело, сообщать их тому, кто смотрит на тебя любящими глазами; тому, кто стал дорог твоему собственному сердцу — труднее в разы. Несравнимо труднее. — Но ты очнулся, — пытается улыбнуться Арс. — Мы можем продолжить твоё лечение, продолжить твоё… Мы о тебе позаботимся, Шаст… Мы сделаем всё, что в наших силах.    — Уверен, этого мне хватит для жизни, — улыбается мягко Антон, перехватывая бережно руку Арсения; смотрит так тепло. Арсу от этого не по себе, это он должен успокаивать Шаста, говорить, что всё наладится, что они его на ноги поставят — не Антон должен его сейчас подбадривать. Надо быть сильнее. Ради Шаста.    — Разумеется, хватит, — нахохливается Арсений, вызывая более широкую улыбку. — Я это к тому, чтобы у тебя была не просто надежда, а твёрдое знание того, что с тобой всё в порядке будет. Мысли ведь тоже лечат. И если твои мысли будут о том, что мы тебя, без сомнений, вылечим, то и вылечишься ты быстрее, — заявляет Арс уверенно, а Антон смеётся тихо, очень аккуратно, явно боясь сделать себе смехом больно.    В груди всё оттаивает, становится на место, а под лучами улыбки этого зеленоглазого солнца вся тьма развеивается, сердце согревается.    — Я рад тебя видеть, — улыбается Антон. Вот и всё, думает Арс, ничего в нём не осталось ни от холода, ни от тьмы. Он становится слишком мягким и сентиментальным, раз готов растаять от одной этой улыбки; и этого хватает, чтобы почувствовать себя самым счастливым человеком. — И тебя тоже, Оксана, — чуть позже добавляет Антон, немного краснея (а это было очень хорошим знаком, потому что мёртвая бледность наконец чуть отступает от его щёк, пусть и лишь на пару мгновений). Оксана смеётся с него, с них с Арсом, таких нуждающихся друг в друге, нашедших друг друга; цокает языком, журя за это промедление, мол, рад ты меня видеть, но Арсения-то, конечно же, больше, ну и ладно.    — Тебе надо лежать, чтобы восстанавливаться, спать, пить много-много, — тараторит Арсений, возвращаясь по необходимости в реальность. — Но при этом надо хотя бы немного походить, чтобы разогнать кровь. Будет больно, будет сложно, но каждый шаг будет легче даваться, чем предыдущий. Тебя надо помыть, а потом напоить растворами и…    — А поесть есть что-нибудь? — смущённо спрашивает Антон. Оксана с Арсом смотрят на него во все глаза. — Простите, я просто голодный, вот и…    — Аппетит есть! — в один голос вскрикивают Оксана с Арсением так радостно, словно Антон им только что сообщил, что режим инквизиции был свержен.    — Ты же мой хороший, — лепечет ласково Оксана. — Есть, сейчас погрею.    — А мы с тобой пока попытаемся встать и немного походить, — с широкой улыбкой и блестящими глазами говорит Арсений.    Он помогает Антону сесть на стол, ещё раз проходится ладонями по его ногам, чуть сжимая их в массажных движениях, пытаясь разогнать кровь. Антон морщится, дёргается, шипит что-то недовольно, но терпит.    — Сейчас очень осторожно, — предупреждает Арсений, забрасывая одну руку Антона к себе на плечо. — Обопрись на меня и попытайся встать.    Антон слушается, сжимает крепко плечо Арса перекинутой рукой, второй цепляясь за его рубашку, пытается встать, но ноги, едва коснувшись земли, подкашиваются, не держат совершенно, как бы Антон ни заставлял их начать слушаться.    — Это ожидаемо, это так и думалось, — успокаивает Арсений, шепча эти слова на ухо. — Ничего-ничего, — он укрепляет собственную стойку, чтобы не уронить Антона. — Смотри, я пока буду идти и тебя тащить, можешь не упираться ногами, а просто их как будто переставлять, минимальные движения, затем упор в шаг, а потом и ходить сможешь, — заверяет Арсений и, поворачивая голову, целует в щёку быстро и порывисто, но оттого не менее нежно.    Антон смотрит удивлённо лишь секунду, а потом удивление сменяется во взгляде теплотой и, кажется, любовью бесконечной. Он возвращает всё своё внимание к ногам, боясь расстроить Арсения, и старается в несколько раз сильнее, упорнее, поначалу действительно лишь переставляя ноги, что волочатся за Арсением, а потом это становится не так сложно. Шаст упирается одной ногой в пол, пытается оттолкнуться для шага — не выходит. Ни в первый, ни во второй раз, ни в третий — всё без толку, ноги не слушаются совершенно. Шаст видит, как запал гаснет в голубых глазах, как Арс расстраивается всё-таки, и Антон прикладывает абсолютно все силы, что сейчас были в ногах, чтобы сделать толчок для одного шага. Сквозь боль и непослушание собственных мышц удаётся, и Арсений, не ожидавший этого, едва удерживает Антона после этого шага, за которым он валится, совершенно без сил в ногах.    — Я думаю, на сегодня хватит, — говорит Арсений с мягкой улыбкой. — Это ведь постепенно должно быть, а то ещё хуже сделаем. Пойдём за стол.    После того шага в ногах у Антона не остаётся ни капли сил, а потому Арс его до стола снова волочит, усаживает на скамью и, пока Оксана протирает стол тряпкой прежде, чем поставить еду, Арсений садится на корточки рядом с ногами Антона и принимается их снова ощупывать.    — Мне кажется, я чувствую их лучше, — высказывает своё наблюдение Антон.    — Не кажется, наверняка, — улыбается Арсений. В мягком свете от свечи Антон видит на его щеках ямочки; его щёки покрылись щетиной за то время, что он, видимо, за Шастом приглядывал, но ямочки всё равно были заметны. Они очаровательны, и Антон, не сдерживая себя, так как не видит в этом абсолютно никакого смысла и причин, берёт в свои ладони лицо Арсения и прощупывает подушечками пальцев эти самые ямочки.    Арсений прикрывает глаза лишь на секунду, ластясь к рукам, но раскрывает веки тут же, словно боясь ещё хоть раз Антона из поля своего видения потерять; ластится к рукам, глядя ровно в глаза, от чего Антону становится трудно дышать. Снова начинает гореть лицо от смущения, но это не то смущение, когда делаешь что-то неправильное или постыдное, нет, это смущение сродни тому, когда открываешь все свои мысли, даже самые неловкие, пропитанные желанием, вожделением. Арсений все желания вытаскивал из угла души, в котором Антон их прятал, прямиком на свет; он обострял их до крайности и даже дразнил как будто. Реакции своего тела на Арса Антон уже знает и думает сейчас, что, в целом, даже хорошо, что его отравили и сейчас его телу слишком плохо физически, чтобы почувствовать что-то ещё, потому что образы, мелькающие перед глазами при виде Арсения, сидящего у его ног…    Антон убирает свои руки от лица Арса, который едва ли успевает спрятать разочарованный вздох из-за того, что эти пальцы перестали дотрагиваться до его кожи. Впрочем, долго расстраиваться не приходится, потому как Антон, устраивая свои ладони у него на плечах, подтягивает его чуть вверх, прося подняться, а потом усаживает рядом с собой на лавку и ложится тут же головой на плечо. Эта любовь к тактильному контакту, необходимость в нём и таких вот прикосновениях Арсения волнует до глубины души. Он прижимается виском к макушке Антона, поднимает взгляд к потолку и одними лишь губами шепчет «спасибо», не проронив при этом ни звука. Глаза на мокром месте, но это больше не горе, не ужас и вина, не страх потерять, это наконец облегчение и, хотя бы, временное счастье.    За еду Антон принимается не просто с желанием, а с остервенением. Уровень его голода можно представить: он не ел ничего уже пять дней, одни лишь растворы да коренья, а тут наконец еда. Хоть и ест он быстро, но даже половины своей порции не съедает, говорит, что его начинает мутить и живот болит всё ещё адски, пусть и не так сильно, как в тот момент, когда всё начиналось. Арсений с Оксаной всё понимают, говорят ему, что в этом нет ничего страшного — конечно, его желудку, да в целом всей пищеварительной системе, будет очень тяжело, что будет болеть ещё долго, но главное, чтобы в норму пришло.    Отвлекаясь от своей еды, Арсений даёт разведённый в тёплой воде настой одуванчика Антону, который отплёвывается со сморщенным лицом, пытается хоть как-то сторговаться с Арсением, чтобы не пить это полностью, но Арс непреклонен, и Шасту всё-таки приходится выпить всю кружку этой отвратной горечи.    За печью Оксана оборудует место, чтобы Антон мог вымыться. Они с Арсом пытаются Антона убедить, чтобы тот позволил себе помочь — куда он в таком состоянии, но Шаст краснеет отчаянно, машет головой, просит только посадить его на табуретку и поставить всё в радиусе вытянутой руки, а там он сам. Ссылается на остатки своего достоинства, что хочет перед Арсом с Оксаной сохранить, пусть они и врачи, пусть для них тело и уход за ним, в каком бы оно ни было состоянии, это ничего из ряда вон выходящего, но Антону жизненно необходимо всё-таки эти крупицы собственной чести сохранить.    Арсений подтаскивает его в угол за печью и сажает на подставленный Оксаной табурет. Окс показывает чистую воду, что успела нагреть, говорит, чтобы Антон спокойно лил воду на пол, что вот эта щель — она тыкает носком туфель в расщелину между двумя половицами в полу — всю воду соберёт. Арсений просит, чтобы Антон всё-таки дал о себе позаботиться; тот упрямится, непреклонен в своём детском упрямстве и желании сделать всё самому. Арсений припоминает ему его же слова при их первой встрече: когда Антон Арсению сказал, что гордость погубит. Антон говорит, чуть сдаваясь, чтобы Арсений придержал, пока он стянет подштанники, а потом он уж точно со всем справится сам. Арсений кивает, больше не споря, понимая, что с остальным Антон и вправду вполне может справиться самостоятельно при своём теперешнем самочувствии. А то, что Арсу хочется помочь ему во всём и бегать вокруг него как курица наседка, — это уже проблемы исключительно Арса.    Оказав небольшую помощь с одеждой, Арсений ретируется к столу, оставляя Антона один на один с его телом и банными процедурами в их упрощённой форме. Прислушивается к каждому всплеску, стуку, что раздаются из-за печи.    — Не верится, да? — шепчет Оксана; будь в доме абсолютная тишина — её всё равно было бы слышно, но до Антона за плеском воды звук её шёпота точно не дойдёт. — Проснулся, в себе, поел даже, — Арсений полностью отвлекается от звуков воды, что доносятся из-за печи, обращая всё своё внимание на Оксану и её монолог. — Моется, вон, как упрямо самостоятельно. Антош, а сколько ты съел дома? — спрашивает она чуть громче, чтобы Антон её услышал.    — Буквально два колечка томатов, — отзывается Антон.    — Вот почему смогли всё-таки помочь — мало съел, а дозировка была, видимо, с расчётом на всю порцию, — выдыхает Арс, упираясь ладонями в стол. Оксана кладёт бережно свои ладони ему на плечи, и обнимает, чуть повисая.    — Он поправится, такой упрямец просто не может не поправиться, — улыбается Оксана.    — Да уж, — тихо смеётся Арсений, целуя её коротко в лоб, чуть повернув голову.    — Я всё, — доносится из-за печки. — Только одеться помогите…    Арс оборачивается с негодованием уже на пути подталкивания Оксаны в плечи; она кривляется, дразнясь, очевидно, на тему Арсовых чувств и желаний, связанных с Шастом. Антон вызывает и бурю чувств, и желаний не меньше, но сейчас желания, именно физиологические, отходят далеко на второй план, остаются лишь платонические в своей сути желания: заботиться, вылечить, присмотреть, помочь — сейчас Арсом руководит только нежность и беспокойство.    Он помогает Антону надеть чистое бельё, влезть в ночную рубашку; говорит, что всё нормально, успокаивая смущение, отобразившееся чётко покрасневшими щеками. Кажется, его слова о том, что в этом нет ничего такого, Антона правда успокаивают; он чувствует долгий облегчённый выдох Шаста у себя на шее, когда поднимает его, закидывая одну руку себе на плечо. Арсений протягивает его снова к столу, сажает на него почему-то и говорит серьёзно:    — Ты спал всё это время тут, но ты сейчас в сознании и намного лучшем самочувствии, как мне кажется, лучше… Я предлагаю спать тебе теперь в кровати, у меня.    — А как же?.. — Антон смотрит, чуть морщась, на лестницу, что тонет в ночной темноте.    — Я возьму тебя на спину, а ты будешь держать свечку, ну, или Окс впереди пойдёт с подсвечником.    — Тебе тяжело будет…    — Не тяжелее, чем было эти пять дней, — вздыхает Арсений. — Не надорвусь, не бойся, я сильный. Веришь?    — Верю, — улыбается Антон, проводя трепетно пальцами по щеке. Арсу кажется, что Антону доставляет искреннее удовольствие сам факт того, что он в любую секунду лишь по одному своему желанию может до Арса дотронуться и не получить за это никакого порицания.    — Значит, цепляйся, — командует Арсений, разворачиваясь к Антону спиной и подходя к нему впритык. Антон обвивает руками плечи, подтаскивает бёдра сквозь огромное усилие ближе к Арсу, который их тут же перехватывает крепко под коленями, взбрасывая Антона себе на спину. — Окс, свети, — просит он Оксану, которая тут же берёт со стола подсвечник и идёт впереди Арсения по лестнице, находясь на несколько ступенек выше и подсвечивая ему дорогу.    Ступени опасно скрипят под весом двух тел сразу. Оксана, кажется, всерьёз умоляет лестницу не разломаться под их ногами. Арсений до морщинки между бровей и плотно сжатых губ сосредоточен на своей задаче, держит крепко Антона под коленями, поднимаясь по лестнице плавно. Откуда в нём столько сил после бессонных ночей и недели в ужасном страхе — кто бы знал. Антону же остаётся только крепче вжаться пальцами в плечи и не шевелиться, чтобы не нарушить баланс, который Арсений нашёл, чтобы они вдвоём не грохнулись с лестницы. Шасту хочется до безумия зарыться носом в шею Арса, в его волосы на затылке, но понимает, что это может быть щекотно или приятно до мурашек по коже, что, снова же, могло лишить Арса равновесия со своей ношей и привести к падению с лестницы. Поэтому ничего такого Антон не делает; он думает, что сможет это сделать в другой раз, чуть позже, когда они оба окажутся в кровати в спальне Арса и будут лежать там вдвоём. Арс ведь с ним останется?    Оксана открывает дверь спальни, проходя с подсвечником вперёд. Арсений, ею направляемый, проходит вслед в свою комнату, аккуратно разворачивается спиной к кровати, чуть приседает, чтобы посадить Антона на постель. Ноги всё-таки подгибаются под давлением чужого веса, коленка больно бухается об пол, но Арсений этой боли не чувствует; после всего, что было на протяжение этих пяти дней, любая собственная боль и усталость кажутся никчёмными, совершенно незначительными, радость перед чужим пробуждением и наконец приходом в сознание рассеивают в Арсе сейчас всякую боль и даже злобу на тех, кто это с Антоном сделал. Пусть и лишь сейчас, пусть он и обещает себе сурово разобраться с теми, кто посмел Шасту навредить так сильно. А пока все свои чувства и эмоции Арсений сосредотачивает на заботе и помощи Антону. А всё остальное вторично.    — Окс, посиди с ним, я сделаю внизу раствор с тысячелистником, наложим ему на паховую область компрессы, чтобы сбавить воспаление.    — Ступай, я его развлеку пока что, — улыбается приободряюще Оксана, отламывая Арсу одну свечу от подсвечника и передавая её в руки.    Арсений принимает из рук свечу, уходить не торопится, смотрит на Антона ещё какое-то время, словно для себя убеждаясь ещё несколько раз, что Шаст проснулся, что в целом всё не так и плохо, что живой он и это всё по-настоящему, не сон и не фантазия. А потом, всё-таки собравшись с мыслями, уходит. Антон всё это время, что Арс стоит посреди спальни, бегая глазами по его лицу в тьме, разгоняемой лишь небольшим шаром света от подсвечника, стоящего на столике возле кровати, своих глаз от Арса тоже не отводит, пытаясь одним лишь своим взглядом показать второму: да, я в порядке, я от тебя никуда не денусь, всё хорошо будет. Антон, конечно, не лекарь, в отличие от Арса и Оксаны (ну, нельзя её так не назвать после всего, что она делала, с её знаниями и умениями), он не может делать каких-то прогнозов касательно своего здоровья, даже не знает, что происходило с его телом, пока был без сознания, но он же своё тело чувствует. Да, живот болит безумно от каждого движения, но при этом ему хочется есть, слабость во всём теле; плохая чувствительность у ног, но он смог сделать шаг, не кружится сейчас голова, и видит он своими глазами вполне ясно. Разве это не говорит об однозначных улучшениях? С другой стороны, Антон вспоминает, как иногда обманчиво бывает здоровье, как перед внезапным сгоранием в болезни и смертью человек вдруг оживает и, кажется, чувствует себя прекрасно. Обманы собственного умирающего организма, когда он даёт почувствовать себя чуть лучше, как будто сжалившись над умирающим; чтобы дать ему пару дней на то, чтобы сделать перед смертью всё, что хочется.    — О чём ты думаешь? — спрашивает тихо Оксана, присаживаясь на край кровати рядом с Антоном.    — Мне лучше, — пытается улыбнуться Антон. — Правда лучше, но я подумал, что радоваться, наверно, ещё рано?..    — Радоваться никогда не рано, — качает головой Оксана, улыбаясь мягко. — Сейчас тебе относительно хорошо, почему же этому не порадоваться? Арсений видел тебя в судорогах и агонии, а сейчас ты в сознании, поел, говоришь. Почему бы ему не порадоваться уже сейчас? То, что будет, оно будет, а радуемся мы ведь тому, что сейчас, будущему не радуются.    — Почему? Если ты ждёшь чего-то хорошего, зная, что это точно произойдёт, это разве не радоваться будущему? — хлопает глазами Антон.    — Нет, это быть в предвкушении, — смеётся Оксана. — Радуются тому, что сейчас, ну, или тому, что было. Но самая настоящая радость всё-таки в том самом моменте, в котором ты находишься.    — Всё было… совсем плохо? — Антон решает всё же узнать о том, что с ним вообще происходило эти пять дней, не особо знать это хочется, но всё же нужно. Нужно это Шасту по большей части для того, чтобы понять, насколько сильно он напугал Оксану и Арса.    — Когда ты пришёл, мы прочищали тебе желудок, отпаивали отварами и настоями, Арс сделал концентрированный раствор лютика; он ядовит, но, как и любой яд в природе, в определённых дозах может стать лекарством. Он никогда не делал растворы так быстро и в такой темноте, но… У него не было выбора, он не мог дать тебе умереть, — шёпотом рассказывает Оксана, умалчивая о том моменте, когда Арс чуть не опустил руки; она знает, как Арсению важно выглядеть сильным в глазах его близких. Эти моменты слабости, что из него вырываются иногда, должны оставаться не озвученным наблюдением. Если Арс решит перед Антоном настолько открыться, он сам расскажет ему, как испугался в тот момент. — Последние дни тебя начало трясти в судорогах, мы с Арсом… Мы видели такое не раз, Тош… Так люди мучиться начинают, уже находясь одной ногой на том свете. Мы не хотели продлевать твоих мучений, мы не хотели убивать тебя — лишь избавить от агонии.    — Я много раз находился одной ногой на том свете, — говорит Антон, хмурясь. — Но лишь вы меня начали хоронить.    — Тош, ну мы же… — начинает было оправдываться Оксана, но осекается, видя на чужом лице не раздражение, не осуждение, а благодарность. — Я не понимаю…    — Сколько раз меня травили или протыкали чем-то, и я истекал кровью, — говорит шёпотом Антон, а Оксана вспоминает сейчас шрамы на его теле и с ужасом понимает, что это не раны в бою, это не следы от уроков фехтования, это всё были попытки забрать у Антона жизнь. — Сколько раз чуть не умирал, но никто никогда не рвался меня избавить от боли. Пусть и таким способом. Я знаю, это звучит странно. Но раньше, когда случалось такое, что я лежал в агонии, бывало, мне даже не давали потерять сознание, изматывали, причиняли дополнительную боль, чтобы в сознании держать, потому что умирать мне нельзя было, но не потому что важен; не потому что нужен как человек, а потому что у меня важное место при отце, единственный наследник, а будь ещё кто-то… Наверно и не боролись бы так за меня, — Антон видит, как у Оксаны наворачиваются слёзы, и он опускает глаза к собственным рукам, лежащим на животе. — Помню, однажды истекал кровью, терял сознание от боли несколько раз, а, чтобы я оставался в себе, чтобы не закрывал глаза, придворный лекарь, едва я веки прикрывал, начинал жечь раскалённым железом открытую рану. Чтобы очнулся, чтобы открыл глаза, чтобы не вздумал умирать, — Арсений, стоящий на середине лестницы с тазом с разведённым раствором и тряпками в нём, сейчас пытается унять собственное дыхание и дрожь в руках от услышанных слов. Он убьёт их. Он убьёт их всех. — Так что да, — смеётся тихо и до боли грустно Антон, — спасибо, что хотели меня освободить от боли, а не силой приводили в сознание, лишь бы глаза открыл, спасибо… Но я всё-таки рад, что вас вовремя прервали, не проснуться было бы… Обидно, наверно.    — Дурной ты, Тош, — улыбается Оксана, трепля бережно по мокрым волосам. — Лишь бы ты поправился…    — Поправится, конечно, — говорит строго Арсений, проходя в комнату. — Кто ж ему иначе-то сделать даст? — Арсений ставит тазик на пол, выжимает из плавающих в нём тряпок лишнюю влагу, складывая их в несколько слоёв, садится на кровать полу боком к Антону. — Дальше сами, спасибо, Окс, я справлюсь. Ступай отдыхать.    — Если что, зови, — просит Оксана, целуя коротко Арсения в макушку; тот кивает, давая обещание без слов.    — Конечно, — одними губами, не проронив ни звука. Оксана прикрывает за собой дверь спальни плотно. Арсений смотрит на Антона прямо, а в его глазах — без всяких слов и объяснений, в его глазах — всё. — Я так боялся, что ты не проснёшься, — шепчет Арсений, стягивая с Антона одежду и тут же начиная накладывать компрессы с раствором тысячелистника; растирает немного, чтобы расширились поры и раствор всосался быстрее в кожу. — Я ведь правда… Я почти тебя убил. Как подумаю, что мог убить тебя, не дождавшись ничтожные пару часов, — Арс прижимается лбом к Шастову плечу, вздыхая судорожно.    — Спасибо, — шепчет Антон, зарываясь пальцами в тёмные волосы на затылке.    — Не смей благодарить за то, что тебя убить хотели, — скулит обречённо Арсений, пытаясь стереть собственные выступившие слёзы о ткань рубашки.    — Я не за это, — супится смешно Шаст. — А вообще за всё: за лечение, за то, что сейчас продолжаешь со мной возиться.    — А куда я денусь? Что мне остаётся? — поджимает губы Арсений; он заканчивает наскоро с компрессами, одевает Шаста, укладывает его аккуратно на кровати и прикрывает одеялом. — Ты… — Арс вздыхает тяжело, но с силами собирается; не то у них время, не то состояние Антона, чтобы медлить со своими словами и признаниями: кто знает, что завтра будет, нельзя так расточительно со временем обращаться, медлить так долго. — Ты мне уже таким родным успел стать, в этом городе, кроме Оксаны и Сергио, у меня никого нет, не было, а тут ты… Как вообще можно, чтобы человек так в сердце въелся, не знаю. А с тобой это как само собой разумеющееся, как естественное что-то.    Снова Антон на него смотрит этими искрящимися глазами. Арсу кажется, что от этого взгляда света больше, чем от подсвечника; тепла уж точно больше, чем от огня.    Арс стягивает с себя штаны с сапогами, забираясь в кровать, тушит свечу, подползая под одеялом ближе к Шасту, жмётся так доверчиво к его боку; у Шаста сейчас, казалось бы, на эти чувства и ощущения, что приходят с близостью с Арсом, совсем нет сил, но нет, несмотря на то, как истощён организм, чувства переполняют: нежность и ласка рвутся из него мягкими касаниями пальцев к чёрным волосам.    — Я сразу видел, что ты льдинкой только притворяешься, — смеётся тихо Антон, утыкаясь кончиком носа в Арсову макушку. — Вот и не ошибся, такой ты… Запахи умею сравнивать, а такое — даже не знаю. На котёнка городского брошенного похож. Вроде как, уже и убито доверие к людям, шипишь, шерсть дыбом, кусаться пытаешься, а едва приласкали — мурчишь, на груди свернувшись.    — Я всё ещё могу зашипеть, — бурчит недовольно Арсений на это сравнение.    — Можешь, только неискренне, — улыбается Шаст. — У меня нет никого родного, в этом городе, в этой стране после маминой смерти не осталось родных, друзей не было никогда, кроме Адриана, другие только завидовали и пытались пакость учинить. Никого не было… А потом вы с Оксаной, на мамином языке говорящие, с её краёв приехавшие. Сразу что-то близкое в вас нашёл, в вашей речи, в вашем темпераменте. Оксана так маму напоминает временами, ты бы только знал… А ты вообще не похож, — смеётся тихо, прижимая одной рукой Арсения, лежащего головой у него на груди, ещё ближе. — Шипел на меня, кололся, меня твоё поведение так раздражало, не понимал… Не понимал, чем заслужил такое вообще, но с другой стороны не мог разобраться, почему меня это цепляет: привык ведь уже к такому отношению к себе. А потом понял. Меня раздражало это не только потому, что ты нравился и тебе нравиться хотелось, а ещё и из-за того, что я вдруг понял, что это не по-настоящему. Не настоящий ты это, пытаешься на меня рычать, потому что я в форме инквизитора, потому что принципы у тебя какие-то в голове, а сердцем хорошего человека видишь, вот и казалось всё твоё пренебрежение какой-то театральной постановкой, ложью. Это раздражало больше всего — неискренность.    — А ты сердцу всегда веришь? — с трогательной улыбкой спрашивает Арс, поднимая одну свою руку, чтобы устроить у Антона на груди и гладить по скулам.    — Всегда, — чуть кивает Антон, не задумываясь. — Так правильно.    — А если обманет?    — Значит, так надо было, — вздыхает Антон, находя в потёмках своими губами лоб Арсения. Тот жмётся ближе к чужому лицу, губам, поднимает своё лицо, целуя боязливо, куда попадёт в темноте, попадает в щёку. — Я бы хотел тебя поцеловать, как тогда, — на грани слышимости говорит Антон смущённо. — Таким живым был в тот момент, таким счастливым и свободным, хочу ещё…    — Так целуй, — улыбается Арсений, приподнимаясь на локтях, нависая над Антоном так, что едва он потянется и сможет накрыть своими губами губы Арса. Но тот не тянется, даже не пытается, наоборот: отдаляется, вжимаясь головой глубже в подушку. Арсений не понимает. Быстрый испуг вдруг пронзает тело. Антон ведь священнослужитель. То, что он сказал, что ему хотелось бы это сделать, далеко не значит, что он это сделает — они ведь живут в воздержании от всего, они постоянно своим желаниям противятся, а тут ещё и притяжение к мужчине. Всё, что между ними могло быть, в любую секунду в мечтах Арса грозится быть перечёркнуто чужими устоями и принципами.    — Разве я могу? — испуганно шепчет Антон, а Арс только губы расстроенно поджимает. — А если ты отравишься?    Смысл вопроса, как и смысл отказа Антона от поцелуя, доходят до Арса с завидным промедлением. Он смотрит в темноту, различая лишь блики зелёных глаз, хлопает удивлённо ресницами и до него доходит окончательно. Антон не считает их связь неправильной, грязной, грешной, он не боится Бога, не боится, что это ошибка огромная. Он думает, что яд остался на его губах после отравления, и он Арсению может навредить.    — Это не так работает, — смеётся тихо Арсений. — Прошло пять дней. Шаст, поверь, отравление твоей слюной не то, что маловероятно, а в принципе невозможно — это что-то из разряда сказок.    — Точно? — смущённо спрашивает Антон. — Я чувствую себя глупым таким… Я совсем не знаю, как оно всё устроено с научной точки зрения.    — Моих знаний тоже оказалось недостаточно, чтобы оказать тебе достойную помощь, — вздыхает судорожно Арсений, а Шаст ловит этот порыв воздуха своими губами, которые уже начинает покалывать от необходимости прикоснуться, поцеловать.    — Я очнулся и чувствую себя лучше, чем тебе не показатель достойной помощи? — спрашивает мягко, Арсений не отвечает, немного движется в темноте, судя по ощущениям Антона, пожимает плечами.    — Если бы знаний было больше, была бы и уверенность, а у меня — только страх… Настолько отчаянный, что даже до молитв с храмом дошло.    — Ты ходил молиться? — удивляется Антон.    — Не спрашивай…    — Не буду, общение с Богом — всегда личное, не буду больше ничего спрашивать, Арс, — шепчет Антон, чуть подтягиваясь вверх; трётся больно уж наивно для тридцатилетнего мужчины кончиком носа о нос Арсения. — Поцелуй меня как тогда, пожалуйста, — шёпот становится сбитым, слишком острая нужда в голосе, от которой всё внутри вздрагивает, а потом жаром разливается. — Прошу, Арс…    И Арсений слушается: кто он такой, чтобы не исполнить эту просьбу на грани мольбы? Но целовать как тогда не может — слишком другой эмоциональный спектр сейчас в груди, нет той решимости и жадности, есть только необходимость до щемления в груди, беспокойство с нежностью, от которых начинает свербеть в солнечном сплетении. Арс касается губ мягко-мягко, прижимается сначала полностью, чуть отстраняется, чтобы меньше чем через секунду прижаться снова, обхватив нижнюю губу — слишком нежно, слишком любяще. У Антона губы совершенно сухие, немного потрескавшиеся — последствия самочувствия, но всё равно мягкие такие, трепетные, перехватывающие губы Арса медленно и осторожно, заставляющие полностью таять в своём тепле. Ничего сейчас вокруг них нет — не из-за тьмы, а из-за этого поцелуя, в котором забыться хочется, растворившись в этом моменте, в этом тепле и небезразличии.    Судорожный вздох. В груди всё разбивается: страх и волнение, чувство вины, ужас перед потерей, утратой наконец отпускают беспокойную душу Арса. Губы хватаются за губы уже в острой нужде, прижимаются крепко. Слишком много всего, слишком много чувств и ощущений от одного лишь человека. Арсений облизывает собственные губы, не отстранившись, из-за чего кончик языка касается чужих, замирающих от этого действия, от ощущения после него. Арс пугается, что это как-то грязно, что это уже за гранью, это из ряда вон выходящее, пусть он и сделал это неосознанно; но тут же, словно в попытке его переубедить, Антон делает то же самое, только специально: мажет мягко языком по пухлой нижней губе, пока внутри всё горит от ощущений, от мягкости и податливости чужих губ, от руки, гладящей его по шее. Антон обводит кончиком языка контур верхней губы, с замирающим сердцем вслушивается в низкий утробный вздох и, принимая это за более чем положительную реакцию, действует более смело. Сталкивает их губы с большим напором, проводит языком по губам более смело; и в момент, когда Арсений пытается сделать тоже, а кончики их языков вдруг сталкиваются, они сами замирают, чуть дрожа.    А потом уже держать себя в руках не остаётся никакой мочи, Антон сам проводит широко языком по языку Арса, чуть надавливая ему на подбородок пальцами, чтобы приоткрыл рот. И Шаст тонет в их низком стоне удовольствия в унисон. Руки Шаста сами тянутся к чужой спине, гладят по лопаткам, нажимая крепко, но не болезненно — мурашки бегут по шее, кровь разгоняется по всему телу. Руки забираются под ткань рубашки, проводят по всей спине, кожа к коже, не отрываясь ни на секунду от губ друг друга, жмутся ближе. Но это прикосновение, ударяющее жаром в самый низ живота, Арса вдруг отрезвляет противоречиво — он отрывается от поцелуя слишком резко, садится на кровати, стараясь подавить внутренний вой от чужого разочарованного вздоха.    — Что я делаю? — корит себя Арс. — Тебе надо отдыхать, — руки на пояснице не перестают гладить, ласкать голодную до прикосновений кожу.    — Я спал пять дней, — пытается наклонить его обратно Шаст, надавливая на спину, и притянуть его обратно к своим губам, потому что слишком мало было, больше надо в разы, в сотни раз.    — Нет-нет-нет, — продолжает противиться Арсений. — Никаких нагрузок без веской причины и необходимости.    — Необходимость занебесная, причины не могут быть более веские, — шепчет сбито Антон, притягивая к себе ладони Арса, целует на ощупь: костяшки, косточки пальцев, фаланги, запястье у пульса.    — Что же ты делаешь? — вздыхает Арсений, забирая от Шаста свои ладони. — Что мне сделать, чтобы ты успокоился и перестал тревожить свой организм?    — Поцелуй меня ещё раз.    — И ты успокоишься? — вопрос с открытым недоверием. Антон может представить себе лицо Арса в эту самую секунду: как он забавно хмурится, приподнимая одну бровь, как сжимает в плотную линию губы.    — Обещаю, — заверяет Шаст, притягивая Арса к себе. — Ещё один такой поцелуй, а потом обними, и я обязательно усну, а завтра буду совсем здоров.    — Ох, если бы это было на самом деле возможно…    Арсений сдаётся, целует Антона снова, едва успевая остановить самого себя до того момента, как уже никто из них думать не сможет, отстраняется. Шаст не пытается больше торговаться, он ведь обещание дал, а это более, чем просто серьёзно для него. А Арсений улыбается тому, как сердцем чувствует, что Антон хочет попросить ещё, но молчит упрямо, держа своё обещание. Он обнимает Шаста одной рукой, не наваливается на него, чтобы не сделать больно и без того сейчас больному организму.    — Засыпай, — просит мягко Арс, гладя по животу пальцами, круговыми движениями. Шаст думает, что сейчас всё-таки в Арсении неожиданно какая-то магия находится, потому что от его касаний боль становится меньше. — Завтра начнём пить отвары для почек, пока не решил, что лучше: можжевельник или цикорий. И компрессы надо будет накладывать дня два-три. Но уже завтра станет значительно лучше, — ему хочется добавить «если всё пойдёт, как надо», но не позволяет даже самому себе думать об ином исходе. — Всё будет хорошо…    Антон ему верит безоговорочно, прикрывает глаза, жмётся к Арсу, прижимаясь плотнее к его боку, и засыпает, больше не терзаемый болью и агонией.