Глупость
17 апреля 2023 г., 02:19
***
— Уляжься, — командует Арсений, отодвигаясь от Антона, ворочающегося рядом, на другой край кровати. — Почему… Как я вообще докатился до жизни такой? — вздыхает страдальчески, едва сдерживая себя, чтобы после этого вопроса не поднять глаза к потолку. — Ты сам предложил, — фырчит Антон. — Я говорил, что могу поспать на скамейке внизу. — Да, и с утра я бы лечил тебе задревенелые мышцы, продутую шею и поясницу. — Но Оксана же спит внизу! — Оксана спит на лежанке на печи, которая прогрета тепло, а скамейку тебе никто не грел, да и возле стола от двери до окна гуляет страшный сквозняк. Почему я вообще это объясняю? Если так хочешь — иди спать на ту лавочку! — Не я тут жалуюсь, — Антон прячет тёплую улыбку от заботы, что так ворчливо и угрюмо пытается завуалировать Арсений, от небезразличия, коим было обосновано его решение, и от того, что он действительно по отношению к Антону смягчился. Когда они пришли домой после откровения Антона на краю Барселоны, уже начинало темнеть, а с учётом того, что сейчас лето, это свидетельствовало о часе достаточно позднем. Антон тогда спросил почти расстроенно, что у Арса было за дело, которое он планировал сделать до захода солнца дома; ему казалось почему-то: в том, что Арсений не успел, была его вина, словно своими откровениями и разговорами, в которые он вовлёк Арсения возле моря, занял у него непозволительно много времени, которое тот собирался потратить на что-то более полезное для себя самого и для науки. У Антона всегда так было: чувство вины, когда он занял чьё-то время, несмотря на то, насколько важным посчитает его собеседник то, что Антон ему открыл. Арсений успокоил его мягко; на самом деле никаких планов у него не было, ему просто хотелось побыстрее убраться из трактира: быть рядом с Сергио он всегда рад — сколько и где угодно. Но находиться в одном помещении с Пабло ему было противно до зябких мурашек по спине. После этого Антон успокаивается, перестаёт испытывать перед Арсом вину за то, что занял его время; даже радуется тому, что рассказал там, потому что Арсений на самом деле к нему смягчился, говорит с ним честно, улыбаясь приободряюще, даже позволяет себе какую-то простейшую, но от этого не менее милую и приятную, физическую близость с Антоном: кладёт ему руки на плечи, бодает своим плечом, игриво журя Антона за что-то. Когда вернулись домой, всё-таки у Арсения нашлось одно дело, а точнее, образовался вопрос. Где Антон будет спать? Сначала подумали, что можно было бы положить его на печь, а Оксана это время поспит с Арсом. Попытались: Антон на печь поместился ровно половиной своего тела, ноги свисали, их бы пришлось всю ночь держать согнутыми в коленях, прижатыми к груди. А во сне Антон перестал бы контролировать своё тело и с вероятностью сто из ста свалился бы к чёрту с печки и наверняка бы себе что-то сломал. Антон предлагал вариант, что будет спать на скамье между окном и обеденным столом. Этот вариант Оксана с Арсением очень быстро отрезали: длина скамейки, опять же, не примет рост Антона, от окна до двери ходит сквозняк, и если Антон тут поспит, его наверняка продует, да и застелить скамейку было напросто нечем из-за отсутствия дополнительного спального белья и подушки. Антон говорил им, что спать будет в одежде, а вместо подушки скрутит себе что-то под голову, делов-то. Никто с ним не согласился. В итоге Арсений с видом истинного библейского мученика повёл Антона наверх, в свою спальню, сказав, что будет пока спать с ним. Спальня Арсения — небольшая квадратная комната, большую часть которой занимает большая кровать, напротив которой располагается камин. В углу комнаты стоит большой шкаф из тёмного дерева, который, судя по его состоянию, регулярно чистят от пыли и приводят в надлежащий порядок, и небольшой столик возле кровати для свечи. На полу возле кровати средних размеров ковёр — русский, как сразу подмечает Антон; говорит об этом Арсению, ссылаясь на то, что у мамы был ковёр, чем-то похожий на этот, на что Арс улыбается снова с мягкостью и теплотой, которые очень быстро пытается спрятать на своём лице, придавая ему напущенной серьёзности. Когда уже собираются укладываться спать, попрощавшись перед сном с Оксаной, которая уже забралась на печь, Арсений переодевается в комнате в спальную рубашку, пока Антон с горящими от неловкости ушами рассматривает с огромным интересом прикрытую дверь. Арс алеющие кончики топорщащихся ушей замечает, усмехается себе под нос этой почти что детской чужой неловкости и смущению, а ещё есть в этом что-то приятное до жара в груди: Антон отворачивается, чтобы его не смутить, чтобы не нарушить личные границы. И это уважение по отношению к нему, которое доходит чуть ли не до уровня обходительности, Арсению приятно льстит. Куда девается уважение к чужим границам, когда они наконец удобно устраиваются в постели, Арсений не понимает, хотя думать об этом даже не хочется, если честно. — Не жмись ко мне, — шипит Арс. — Почему? — такое искренне непонимание и удивление, что выть волком хочется. Почему? Действительно, Арс, почему? Почему бы и нет? Боже, дай Арсу сил. — Потому что, — отрезает Арсений, пытаясь отодвинуться снова, но Антон снова пододвигается и обнимает поперёк живота. — Не липни ко мне. Чего ты обниматься лезешь? Отодвинься на другую часть кровати! — Мне понравилось. — Что тебе понравилось? — вымученно вздыхает Арс. — Обниматься с тобой, — Антон, очевидно, отодвигаться не собирается, демонстративно прикрывает глаза, прижимаясь ближе к боку Арсения. — А мне, может, не понравилось с тобой обниматься, — пытается воззвать к совести Арс; но, когда видит уязвлённый взгляд из-под полуопущенных век, которые Антон приоткрывает, чтобы взглянуть ему в глаза, Арсения прошибает чистой виной за свою резкость. — Понравилось, конечно, — бурчит Арс, отводя глаза в сторону и поджимая губы. На чужих губах вздрагивает удовлетворённая мимолётная улыбка, взгляд теплеет, а потом Антон снова прикрывает глаза. — Вот и хорошо, — улыбки не видно на его спокойных сейчас губах, но она отчётливо слышна в его голосе. — Теперь постоянно будешь ко мне обниматься лезть? — вздыхает Арс. — Справить нужду мешать не буду, — бубнит, уже как будто через сон, слишком лениво Антон, вызывая тихий смех. — И когда будешь работать, тоже не буду мешать. И на ходу обнимать неудобно. А в остальные моменты… — Дурак, любовью обделённый, — смеётся тихо Арсений. — У тебя тут холодно. — Пытаешься оправдать как-то то, что ты ко мне жмёшься? — усмехается Арс. — Так в тебе всё-таки есть стыд? — Нет, жмусь, потому что хочу, я же сказал, мне нравится тебя обнимать, — у Арса слов не хватает, чтобы внутри своей головы описать чувства, которые вызывает в нём чужая честность. Как так можно вообще? Говорит вот так открыто то, что в голову пришло; хотя, как понимает Арс, Антон не говорит свои мысли — он говорит о своих чувствах. Так Арс не умеет. Арсений о тёплых чувствах и желаниях говорить разучился давно ещё, а из искренних эмоций, что он не боялся показать миру, остались только злость и пренебрежение. А рядом с Антоном всё чувствуется легко, эта искренность поражает, но в ней нет ничего тяжелого, рвущего душу и сердце. — Тут правда прохладно, а ещё запах. — Какой запах? — хмурится немного Арс, не понимая. — Запах холодного воздуха. — Что это за запах такой? — Холодный воздух пахнет как… что-то мокрое, сырое, как промокшая одежда, как дождь, — говорит Антон, пока Арс чувствует дуновения воздуха у себя на шее, когда Антон принюхивается. — Это плохой запах? — Нет, — пожимает плечами Антон. — Но он грустный. — Ты странный, тебе говорили? — хмыкает Арсений. Антон ничего не отвечает. Тишина. Арсений смотрит на него, поворачивая голову, и снова замечает выражение грусти у Антона на лице, свидетельствующее о том, что Арс снова сказал что-то не то, что-то обидное, цепляющее; что-то, явно неприятно тревожащее прошлое. — Но это не плохо, — говорит Арс, встречаясь глазами с Антоном, который поднимает на него после этих слов резко взгляд. — Быть странным — не плохо. Говоря «странный», я не имею в виду «сумасшедший», «ущербный» или что-то такое. Я имею в виду «забавный», «интересный». — Сложности русского языка, — смеётся тихо Антон, а в его голосе слышится открытое облегчение. — Сколько тебе лет? — неожиданно спрашивает Арс. — Тридцать… Вроде бы, — щурится Антон, подсчитывая в уме. — Где-то так. — Уверен? — удивляется Арс. — Точно не меньше, — Антон смеётся тихо; он эту реакцию знает — люди часто удивлялись его возрасту, он всем казался младше на лет пять. Антона это не волновало, наоборот, он считал, что это даёт ему тактическое преимущество перед многими, кто принимает его за юношу и пытается сыграть на наивности, которой, на самом деле, в Антоне вообще никогда не было. Но, как понимает он неожиданно даже для самого себя, рядом с Арсом ему хочется, чтобы тот видел и воспринимал его таким взрослым, какой он есть; чтобы общался на равных. — Ух ты, ну, ладно, — Антон тихо смеётся с такой реакции, а потом вдруг думает: а что, если всё тёплое отношение Оксаны и Арсения строилось лишь на том, что они принимали Антона за юношу, а не взрослого мужчину? Впрочем, эта мысль развеивается очень быстро всего одним движением руки Арсения, который задувает свечу, стоящую на столике возле кровати, а потом обнимает Антона поперёк груди. — В комнате холодно, потому что камин давно не топился, а не топился, потому что его почистить надо — там копоть осела и сажу надо вычищать, а то дым вовнутрь идёт, — прерывается на протяжный зевок. — Займусь этим завтра. Чтоб не мёрз больше, — смеётся тихо. — Липнуть не перестану, — предупреждает Антон. — Да я понял, — прыскает со смеху Арсений. — Спи, мой банный лист, — смеётся тихо Арсений, а Антон хмурится, не понимая, с чего его вообще только что назвали листом, а что вообще значит «банный». Тот что, в бане? А при чём тут лист? Какой лист, причём тут баня? Антон хочет спросить, но прислушивается к дыханию Арсения и понимает, что тот уже уснул. Что же, этот вопрос, пожалуй, подождёт до завтра. С утра Антон просыпается ещё засветло. Он бы решил, что проснулся посреди ночи, как у него часто бывает, но небо, начинающее менять свои оттенки за окном, подсказывало, что уже скоро заря. Антон слышит, как снизу кто-то немного шумит, возится с чем-то; предполагает, что это, скорее всего, проснулась и готовит Оксана, но лёгкий страх за то, что это может быть кто-то другой, проскальзывает холодно по животу и заставляет проснуться окончательно. Антон встаёт с кровати тихо, прикрывает получше крепко спящего Арсения, который во сне всё-таки откатился на дальний край кровати. Антон думает, что сегодня точно надо разобраться с камином в спальне, потому что когда он укрывает Арсения, случайно прикасается к его лицу, и оно достаточно холодное. А потом Антон прикасается уже целенаправленно подушечкой большого пальца к кончику носа Арсения — ледяной. Точно надо разобраться с камином. Антон накидывает поверх одеяла ещё и свой красный плащ, надеясь, что это хоть как-то Арса дополнительно согреет. Он одевается в чёрные штаны и белую рубаху, которую ему вчера из своего гардероба выделил Арсений, чтобы Антон не мозолил ему глаза своим инквизиторским алым. Штаны немного коротковаты, но линия оголённой кожи не видна за высокими сапогами, рубашка же приходится в рукавах достаточной длины, полы рубахи Антон не заправляет; поправляет волосы, сбитые после сна, пятернёй, чуть запутываясь пальцами в завитках на чёлке. Застёгивает пояс, на котором располагается клинок в ножнах, поверх рубахи. Спускается тихо, всё ещё боясь, что внизу может шуметь кто-то чужой, всё может быть: другие инквизиторы, воры, недоброжелатели. Уровень доверия к этому городу у Антона ниже некуда и бдительность всегда настороже. Он спускается беззвучно по ступеням, держа ладонь на рукояти клинка, в любую минуту готовый его обнажить. Оксана дёргается, замечая кого-то на лестнице, хватается за сердце, чуть пригибаясь к полу; выравнивает дыхание после испуга, смотря на Антона с улыбкой. Он выдыхает облегчённо, убирает руку от клинка, спускается на первый этаж, оставляя между ними с Оксаной расстояние в несколько шагов. Она сейчас очень красивая: с распущенными, ещё не собранными в пучок под платок волосами, немного румяная со сна. — Прости, не хотел напугать, — извиняется искренне Антон, чуть склоняя голову. — Ничего-ничего, — шепчет Оксана, чтобы не потревожить спящего наверху своими разговорами Арсения. — Я привыкла просто, что он ходит громко — непривычно увидеть кого-то на лестнице, не услышав шагов. — Тебе очень идёт, — говорит немного смущённо Антон, указывая одним лишь взглядом на распущенные светло-русые волосы. — Спасибо, — улыбается Окс. — Но дамам нынче нельзя ходить с волосами напоказ, ты знаешь. Да и не практично это со стороны работы. Антону кажется, словно Оксана за что-то оправдывается перед ним или же пытается для себя самой найти достойное объяснение тому, что не может ходить с волосами вот так, как хочется, как нравится, а причина «другие так не ходят» ей кажется не достаточно веской, вот и пытается найти что-то вроде «так удобнее». — Если тебе нравится так, по дому ведь можно. — А если зайдёт кто? Сложное время, много вопросов и так, не хочется увеличивать их количество. Антон снова чувствует несправедливость и обиду на время и страну, в которых живёт. Бедные женщины: ни волосы распустить, ни почитать, ни заняться тем, чем хочется. — Я могу тебе сейчас чем-то помочь? — спрашивает Антон, смотря на чугунок с едой и медный тазик с водой, которые Оксана, очевидно, собиралась ставить в печь. — Я не уверен, что в принципе могу помочь с вот этим всем, — говорит неловко Антон, ссылаясь на свои никудышные навыки в делах домашних, — но если ты объяснишь как и что сделать, думаю, справлюсь. — Спасибо, Тош, но я сама. Я всегда всё сама, — улыбается тепло Оксана, а потом замечает в глазах Антона лёгкое расстройство и понимает, что этот вопрос был не из вежливости. Антон правда искренне хотел ей помочь, потому что они с Арсом ему нравятся, потому что хочется отблагодарить их как-то за то, что терпят его у себя дома. Антону было важно помочь, а потому Оксана говорит: — А знаешь, что? Поставь это в печку, а то у меня руки со сна немного дряблые, слабые, не проснулись ещё, видимо. Антон сразу светиться начинает, кивает радостно, принимаясь с восторгом помогать Оксане, выполняя её просьбу. Окс только смеётся про себя, но больше, чем трогает и греет душу происходящее, больше этого Оксана всё-таки чувствует удивление: как Антон остался таким хорошим человеком? Оксана знала тех, кто был выращен в богатых и влиятельных семьях, знала тех, кто был окружён с детства в равной степени роскошью и ужасами. Такие люди вырастали избалованными, жадными, озлобленными, холодными и абсолютно чёрствыми. В их груди не было сердца, а может, оно было каменным, вместо собственной крови в их жилах текло либо красное вино, либо кровь тех, кого они убили на своём пути. В таких почти никогда не оставалось чего-то человеческого. Так как можно было остаться таким тёплым, хорошим и добрым, родившись в семье Великого инквизитора, чья жизнь окутана покушениями на жизнь, религиозным фанатизмом и жаждой власти? Всё дело было в маме Антона? Всё благодаря ей? — Готово, — сообщает радостно Антон, ставя обратно ухват, которым ставил в печь чугунок. — А воду тоже? — Воду мы, — Оксана пыхтит, переставляя медный таз с водой на припечек, — оставим здесь, пусть тёплым воздухом немного согреется, не надо её доводить до бурления, она чтобы умыться. — Я могу ещё помочь? — Теперь уже точно всё, никакой работы, я тут подмету, а ты, если скучно… Хочешь почитать? — Оксана достаёт из маленького шкафчика за печкой очень старую потасканную книгу. — На русском. — «Хождение за три моря», — выдыхает с восторгом Антон, перенимая книгу из её рук. — Фух, — выдыхает облегчённо Оксана. — Я, уже когда предложила, поняла, что ты ведь можешь не знать русского алфавита, может, только говорить умеешь, испугалась, что обижу тебя. — Нет, мама учила читать и писать на русском, — улыбается Антон. — И эту книгу она мне тоже читала. Там описываются дивные места, я бы хотел увидеть Индию своими глазами… — Кстати, хотела сразу спросить, когда увижу тебя утром, но испугалась твоего беззвучного появления и забыла: как тебе спалось? Арс тебя не столкнул с кровати? Часто он беспокойно спит… — Всё было нормально, — удивлённо хлопает глазами Антон. — Только он замёрз под утро, сегодня надо что-то придумать с камином в спальне. Он говорил, что почистит. — О! Знал бы ты, сколько я это слышала, — смеётся тихо Оксана. — Я думаю, сам почищу, всё равно ведь он будет первую половину дня работать с приходящими людьми. Не думаю, что мне стоит перед ними показываться вашим помощником. — Это верно, — кивает рассудительно Оксана. — Но камин чистить я тебя не заставляю. Если он сказал, что почистит, то пусть уже сделает это ради Бога. — Ты сказала, он беспокойно спит, — хмурится немного Антон. — В каком смысле? — Он слишком много думает, такое чувство, что даже во сне не перестаёт, — улыбается Оксана немного грустно, принимаясь выметать песок и пыль от печи к двери. — Разговаривает иногда во сне, кошмары снятся, брыкается, как ребёнок, у которого был слишком насыщенный на события день. Когда мы приехали в Испанию, первое время снимали комнату в трактире, спали в одной кровати — это было невыносимо. Но тогда и время было… Ему тогда было намного тяжелее, раны были ещё слишком свежими… — Какие?.. — Достань, пожалуйста, воду, поставь на стол, — перебивает вопрос Оксана. Антон понимает, что, видимо, Окс открыла ему что-то неосознанно в задумчивости, будучи погружённой в воспоминания, а делиться прошлым Арсения с Антоном, она уже это говорила, без его ведома и согласия не намерена. Проболталась о чём-то, а сейчас пытается перевести тему, увести внимание Антона в сторону. Но он запоминает этот маленький внезапно открывшийся секрет. Догадки, связанные с переездом Арса в Испанию, приобретают новые детали в его голове. Антон достаёт из печи воду ухватом пошире, чтобы не обжечь ладони о нагревшуюся медь таза, ставит на стол. Оксана даёт ему кружку, зачерпывает оттуда тёплую прогретую воду и показывает Антону ведро, над которым он может умыться. После умывания Антон возвращается к книге Никитина, что дала ему Оксана; читает её медленно, открывая для себя неприятный факт, заключавшийся в том, что письменную речь он действительно начал забывать и иногда ему приходилось смотреть на какое-то слово с минуту, чтобы вспомнить буквы и сложить их у себя в голове в слово. За этим занятием его застаёт проснувшийся Арс: он одет уже по привычке в чёрные штаны и белую рубаху, только сегодня рубашка была подвязана синим поясом, а не чёрным. Арсений здоровается кратко с Антоном и Оксаной, задерживается взглядом на книге в руках у Антона, а потом, так и не проронив ни слова на этот счёт, отходит умываться. Оксана достаёт из печи ухватом чугунок с запёкшимися баклажанами и томатами, оставляя его на припечке чуть остыть, пока пар густыми облаками вздымается над чугунной посудой. В это время Арсений, подошедший к ней сзади, отводит её за плечи к окну и усаживает на поставленную табуретку. Арс отходит на несколько секунд и возвращается уже с широкой белой лентой, немного посеревшей от времени, и серебряным гребнем. Арсений выглядит так, словно не проснулся ещё до конца, молчит до сих пор, вычёсывает аккуратно волосы Оксаны, после чего принимается заплетать ей колосок. — А ещё туже нельзя? — спрашивает с сарказмом Оксана. — У меня сейчас глаза на лоб полезут, ну, Арс! — Сиди спокойно, — фыркает Арсений, чуть ослабляя натяжение прядей. — Оксана! Перестань ворочаться, а то сейчас воткну тебе этот гребень в затылок! С таким не живут. — Лучше умру, чем прохожу день с такой тугой косой, у меня голова через полчаса разболится. Антон наблюдает за ними исподтишка, поднимая глаза от страниц книги, прячет свою улыбку. Арс с Оксаной — вылитые брат и сестра. С самой первой встречи Антон увидел, что Окс для Арсения не просто какая-то там служанка; ну, оно и понятно, потому что Арс ему прямым текстом сказал, что придушит, если Антон Оксане навредит. Они семья, но то, насколько семья крепкая и любящая, Антон видит в полную меру только сейчас. После завтрака Арсений возится со своим химическим аппаратом, выводя какие-то растворы, о назначении которых Антон может только догадываться. Арс ему с утра так ничего и не сказал, из-за чего складывалось ощущение, словно тот его избегает отчего-то. Оксана успокаивает, говоря шёпотом, что дело не в том, что Антон сделал что-то не так, просто Арс всегда по утрам такой: мрачный, неразговорчивый. Кажется, ему просто не нравится просыпаться, а работать он бы предпочёл ночью, чем начинать уже с зарёй принимать людей, которые приходили к нему с самыми различными болячками. Антон старается не мешаться, не попадаться Арсению под руку, кажется, сейчас у него такое настроение, что, если лишний раз попасться ему под ноги, это может обернуться вспышкой необоснованной ругани. Антон чувствует чужое настроение прекрасно, а потому, когда Арс занимается воспалившейся раной очередного гостя, он уходит наверх в спальню Арсения и решает обещано заняться камином. Пусть Арсений и сказал о том, что разберётся с этим сам (хоть Оксана и сказала, что говорил он так раз сто), Антон всё-таки решает сам с этим разобраться; к тому же, пока у Арса нет никакой работы для него, а мешаться у него под руками не хочется. Так что Антон, поднявшись в спальню и сняв рубаху, чтобы не измазать её в саже, принимается чистить камин найденными в соседней комнате инструментами. — Антон? — Арс заглядывает в комнату, очевидно находясь уже какое-то время в поисках инквизитора в своём доме. Замирает, замечая обнажённого по пояс и измазанного в саже Антона возле камина. — Я же говорил, что я сам… — Пустяки, — отмахивается Антон, вылезая головой из камина. Арс поджимает резко губы, чтобы не рассмеяться в голос от вида перемазанного чертёнка. — Ты занят, а мне несложно. — А я хотел тебя попросить… В прочем, уже неважно, в таком виде я тебя из дома не выпущу, — смеётся, всё-таки не сдержавшись, Арсений. — Трубочист несчастный, ты как будто своей головой чистил этот камин, а не ёршиком, — Арс подходит ближе, запускает пальцы в чужие волосы, чуть ероша, а потом смотрит на свою ладонь чуть ли не с ужасом — чёрная как дёготь. — Как мы тебя отмывать-то будем, горе луковое? — вздыхает тяжко Арсений. — Схожу сегодня домой, — кряхтит Антон, возвращая всё своё внимание камину, пряча своё смущение. — Всё равно надо… Донести, как проходит надзор. — Ясно, — сухо отвечает Арс, собираясь выйти из комнаты. — Арс! — Арсений останавливается в дверях, не оборачиваясь. — Я на вашей стороне, — говорит Антон шёпотом. — Ты же помнишь? — Помню. Вопрос: верю ли? После этого он уходит, оставляя Антона наедине с сажей в камине. А он думал, что вчера Арсу донёс максимально ясно, что действительно хочет помочь им с Оксаной, что действительно хочет их защитить. Казалось, Арсений даже поверил ему вчера, смягчился по отношению к нему; сейчас тоже был к нему мягок, а стоило сказать про инквизицию, как всё доверие и тепло как рукой сняло. С другой стороны, чего Антон хотел? Чего ждал? У Арса вполне однозначное отношение к инквизиции и той политике, что она проводит на территории Испании, у Оксаны страх перед ней и не необоснованный. Естественно, что любое напоминание им о том, кто Антон такой на самом деле, будет вызывать в них отрицательные эмоции. Они как будто забывают временами о том, что Антон именно инквизитор; не просто инквизитор, а сын Великого инквизитора. Они относятся к нему хорошо лишь до поры, пока видят в нём лишь доброго сына русской женщины. Но ведь это и есть настоящая сторона Антона; он, как бы это ни звучало, мамин сын, а не отца. По крайней мере, он хочет таким быть и быть таким старается… Когда с чисткой камина покончено, Антон высыпает вычищенную сажу в окно, собирается спуститься вниз, так и не надев рубаху, в связи с тем, как сейчас перемазано всё тело. Сначала не спускается по лестнице, а опускает лишь голову, чтобы удостовериться, что сейчас никого нет; к огромному сожалению, ошибается: у Арсения сидит какая-то женщина, которой он обрабатывает сыпь на руке; та видит перемазанного в саже Антона вверх тормашками и орёт Арсу в самое ухо, что у него на лестнице демон. Арсений, оглушённый её криком, смотрит сконфуженно на лестницу, видит перемазанного в саже Антона, висящего головой вниз и сжимающего плотно зубы в открытом негодовании. — Всё нормально, — заверяет на испанском Арсений, смеясь. — Этот чертёнок чистил мой камин. Антонио, иди сюда. — Я без рубашки, не хочу смущать даму, — бубнит сверху Антон. — Напугали вы! — хмурится женщина, смотря строго на смеющегося Арсения; тот извиняется коротко, заканчивает быстро с сыпью и выпроваживает женщину из дома, беря с неё небольшую плату, после тщательно вымывая руки в ведре в углу комнаты. — Ну, иди сюда, демон, — смеётся Арсений, бросая взгляд на сидящего на верхней ступеньке лестницы Антона. — Оксана, закрой пока дверь на засов, а то придёт кто-то опять, со страху перед бесом у нас дома помрёт. — Прости, что так вышло, — бубнит тихо Антон, спускаясь на первый этаж и усаживаясь на скамейку. — Я хотел посмотреть быстренько, нет ли тут лишних людей. Не угадал. — Не угадал, — кивает Арсений, отливая в медный тазик из ведра чистой воды. — Иди сюда. Антон встаёт со скамьи, подходит к столу с той стороны, где стоял Арсений, смотрит на него с непониманием. — Наклоняйся, голову в таз, буду тебя мыть, трубочист несчастный, — Арсений отходит за мылом и полотенцем, а когда возвращается, видит, что Антон не шелохнулся, смотрит с открытом удивлением и недоверием. — Что же ты смотришь на меня, как на второе пришествие Христа? Голову в таз, не буду я тебя топить, не бойся. — Я могу сам. — А я мог почистить сам камин, — фыркает Арс, пригибая Антона к воде, держа за затылок. — Поверь, если ты сейчас этими руками залезешь в воду, она в мгновение ока почернеет; ты не вымоешься, а только сажу по всей голове размажешь. Всё, терпи, святой мученик, — Арсений, видя, что с ростом Антона стоять ему так очень тяжело, пододвигает ногой табуретку, усаживает его крепким нажимом на плечи. Антон зажмуривает глаза, пока Арсений, закатав рукава до локтя, мочит ему волосы, зачерпывая из таза ковшиком воду, а потом, выливая на затылок, промачивает тщательно каждый локон, после чего принимается намыливать волосы. Антон принюхивается, пытается понять, с добавлением какого цветка сварено было мыло, что это за аромат, что-то знакомое, что-то сладкое, немного тяжёлое и вязкое… — Жасмин? — предполагает Антон. — Мыло? Да, жасмин и роза, — кивает Арсений. — Странно, розу вообще не чувствую. — У тебя какой-то собачий нюх, — посмеивается Арсений. — Угу. Ну, я хорошо различаю запахи с детства. Мне это нравится, это было для меня игрой: угадывать по запаху из кухни, что будут подавать на завтрак или ужин, — Арсений улыбается, чуть приподнимает голову Антона, стараясь помылить каждую прядку; мыло в волосах пенится и становится чёрным от сажи. — Я запоминал запахи людей и пытался угадать, кто стоит чуть поодаль от меня, не глядя ему в лицо, а лишь принюхавшись. — Забавно, — Антон слышит в голосе Арса улыбку и сам не может удержать себя от того, чтобы не улыбнуться. — И вчера ты сказал, что в комнате пахнет холодным воздухом. И жасмин в мыле определил. А с чем сравнить запах человека? — Смотря, какого человека, — ожидаемо отвечает Антон. — Библиотекари пахнут бумагой, книгами в старых кожаных переплётах, немного пылью и чернилами. Купцы на рыночной площади пахнут тем, что продают. Травники пахнут тимьяном и мятой. Рыбаки — рыбой, морской солью и сыростью. На рыночной площади так много запахов, что голова кружиться начинает. — У меня начинает кружиться голова только от запаха рыбы — терпеть его не могу. — А мне не нравится запах мяса, крови, от него мутить начинает, — Арсений с ним соглашается кратким мычанием. — А мы с Окс как для тебя пахнем? — для Арса этот вопрос простой, он не вкладывает в него ничего интимного, но чувствует, будто спросил что-то именно такое, когда замечает, как у Антона начинают гореть уши. — Ну, Оксана пахнет кухней и книжной пылью, немного травами, а точнее… липой и ромашками. А ты… — Антон задумывается на неопределённое время. Арс понимает, что он сейчас пытается вспомнить его запах, и от этого ещё более неловко становится. — Ты пахнешь терпкими растворами, чем-то концентрированным, но не режущим нос, немного чернилами и чабрецом. — Я часто делаю растворы с чабрецом, — улыбается Арсений, смывая наконец полностью мыло с волос Антона. — Он помогает при многих болезнях. Очень полезное растение, — он проводит широко ладонями по волосам Антона, сгоняя в таз оставшуюся в волосах воду, а потом проходится по ним полотенцем. — А ну-ка, поднимись, — Антон выпрямляется, Арс смотрит на него с неприкрытой придирчивостью, начинает влажным полотенцем стирать ему с лица тёмные пятна, Антон не шевелится, замирает совершенно — не в удивлении, а в страхе спугнуть, в желании прочувствовать эту заботу и внимание на себе в полную меру. Арсений протирает влажным полотенцем скулы, линию лба, стирает уголком пятно на кончике носа, затем переходит на шею, стирая с выступающих мышц разводы сажи, проходится кратко по ключицам, смывает быстро всего одно пятно на животе, разворачивает спиной, проделывая там тоже самое, особое внимание уделяя лопаткам. Вроде Арсений и действует достаточно быстро и в какой-то мере даже чёрство, словно проделывает процедуру с очередным своим пациентом, только вот телу Антона этого хватает сполна, чтобы сейчас он, с клокочущим в груди стыдом, не мог повернуться спокойно к Арсению передом. Антон знает, что Арс бы не понял эту реакцию тела превратно, он лекарь, он знает о теле гораздо больше Антона; он понимает, что у того нет никакой близости в постели благодаря некоторым «прелестям» жизни священнослужителя; он бы понял, что это просто физиология и воздержание, но менее неловко Антону от этого не становится. А может, не легче от этих мыслей, потому что вдруг Антон понимает, что это всё-таки реакции не на прикосновения, с которыми выраженный дефицит, а реакция именно на то, от кого он эти прикосновения получает. Только этого для счастья не хватало. — Так, — говорит серьёзно Арсений, осматривая, благо, сейчас только его голову и не опуская глаза ниже. — Чист-трубочист. Рубашку где оставил? — Наверху, не хотел грязными руками брать… — Руки вымывай в тазу, сейчас принесу тебе рубашку, — Арс взмывает вверх по лестнице за одну секунду, залетает в спальню, прикрывает за собой дверь и застывает испуганно, прижимаясь спиной к стене. — Что ты творишь? — спрашивает шёпотом у самого себя. И этот вопрос, пожалуй, вмещает все мысли Арса касательно его собственных действий на данный момент. То, что было в его голове, и то, что чувствовалось в его сердце, было далеко от обычного желания помочь и позаботиться. Арсу хотелось прикасаться. — Из этого ничего благого не выйдет, — шепчет себе под нос Арсений, находя в комнате рубаху Антона, лежащую на кровати. Это всё очень плохо, думает Арсений. Это всё из-за того проклятого откровения на краю Барселоны, это из-за тех объятий и объятий ночью, это из-за того, что Антон пытается им помочь, что может ему самому очень дурно аукнуться; это всё из-за вечной тяги Арсения к чему-то опасному, что может стоить ему жизни, потому что к смерти подсознательно тянется. Это всё из-за того, что, проснувшись, нашёл на себе поверх одеяла накинутый плащ — символ чужой заботы и неравнодушия. Это всё из-за того, что он пошёл чистить камин, чтобы Арс не мёрз по ночам. Всё из-за взгляда, с которым Антон читал русскую книгу, всё из-за того, как… Уже слишком много причин, слишком много «всё из-за». Антон начинает нравиться из-за слишком многого: как он смотрит на него, как хочет помочь, как относится к инквизиции, будучи в её рядах, как смотрел вчера на Пабло, словно убить его был готов за то, что позволяет себе так по-хамски с Арсом обращаться. Арсению от этого плохо становится. Сердце слишком давно не влюблялось, и это было бы крайне некстати, абсолютно некстати сейчас; именно в этом случае, учитывая, так сказать, разность их положения в обществе, не говоря о том, что Антона он в принципе может не привлекать в таком ключе. А может, это то, что Арсу на самом деле нужно: влюбиться в кого-то? Говорят, любовь омолаживает душу, возвращает желание жить; может, Арсу это на самом деле и нужно, потому что его тяга к самоубиению уже становится слишком нездоровой, как будто она в принципе здоровой может быть; правильнее будет сказать, что она настолько окрепла, что видна окружающим людям, даже тем, кто Арса знает совсем недолго, как вчера это было замечено Антоном. Он спросил, за что Арсений так и норовит себя так сильно наказать. Арс промолчал; он никогда не думал о том, что это попытки наказать себя, но после слов Антона понял, что это именно оно и есть, потому что он виноват в том, что случилось с единственным в его жизни человеком, которого он любил. Это была его оплошность, его ошибка, это была вина Арсения и никого больше; и эта ошибка Арсения должна быть искуплена им тем же, чего стоила эта ошибка его человеку. Это должно стоить Арсению жизни. Но сейчас он начинает сомневаться в этом отчего-то, словно уже и не так наказать себя хочется. Арсений начинает думать, что за свою ошибку он расплатился сполна. Разве он не заслуживает второго шанса? Нет… Его второй шанс, а точнее то, в чём он хочет его найти: в чувствах к Антону — будут стоить объекту его воздыханий опять-таки жизни. Что за время! Когда Арс спускается с рубашкой вниз, Антон замечает, что у того опять испортилось на фоне чего-то настроение. Он думает, что дело в нём; возможно, это немного нарциссично — думать, что именно ты причина всему, но Антон не может отделаться от мысли, что Арсений помрачнел из-за того, что ему приходится возиться с ним. С другой же стороны, это ведь инициатива Арса: вымыть ему голову, вытереть сажу, сходить за рубашкой — Антон говорил с самого начала, что может сделать всё это сам, может о себе позаботиться, но Арсений настоял. Странно всё это. И чувства, что не оставляют сердце второй день, странные. — Когда собираешься домой? — тихо спрашивает Арсений, отдавая Антону рубашку и уходя к своему рабочему столу с химическим аппаратом и склянками. — Меня будут ждать к ужину, — отвечает так же тихо Антон. — Где Оксана? — Ушла за… прослушал, — краснеет неловко Антон, надевая рубаху и застёгивая пояс с клинком в ножнах. Арсений смотрит на него с лёгким недоумением. Ему казалось, что Оксана вызывает у Антона искренний интерес, он всегда слушал её очень внимательно, едва ли не забывая дышать; кажется, ему нравилось говорить с ней на русском — видимо, напоминало о маме. Но что такого происходило в его голове, что при уходе Оксаны он не обратил толком внимания на её слова? Чем были заняты его мысли? Возможно ли, что относительно тем же, чем мысли Арса? Может, он вызывает похожие чувства? Поэтому Антон и стремится так помочь, вьётся верным щенком под ногами? — Выходит, до твоего ухода ещё около шести часов, — Арсений задумывается на секунду, а потом вдруг усмехается с какой-то провокацией, с искорками, адски пляшущими в голубых глазах. — Ты фехтовать умеешь, или эта штука на поясе для красоты висит? — Фехтованию обучен, — отвечает Антон с напыщенным высокомерием, будто бы этот вопрос Арсения обидел всю его суть. — Пофехтуешь со мной? Давно не было практики, — улыбается Арсений, вытаскивая из угла клинок, спрятанный в ножны, но Антону хватает увидеть рукоять, чтобы определить тип клинка. — Рапира, — вздыхает восхищённо Антон, протягивая руки к клинку, замирает, спрашивая у Арса разрешение одним лишь взглядом, и после его кивка берёт в руки рапиру, сразу же доставая её из ножен. — Красавица какая… Ты умеешь фехтовать? — Я был лучшим фехтовальщиком на всё дворянство, — гордо заявляет Арсений. — О да, Тош, я умею фехтовать. — Хочешь меня незаметно и тихо убить? — усмехается Антон. — У меня уже было столько возможностей это сделать: отравить еду, задушить во сне, пырнуть чем-нибудь, утопить в тазике, — вздыхает Арс. — Ждал момента, чтобы героически проткнуть тебя во время фехтования, — закатывает страдальчески глаза Арсений. — Ну так? Или трусишь? — Рапиры оказываются либо у коллекционеров с полным брюхом монет, либо у истинных мастеров фехтования, — хмыкает Антон. — Думаю, струсить было бы очень даже разумно. — Ну же, — усмехается Арсений, обходя Антона сзади, приближаясь к его уху, — не разочаровывай меня. — Разумность отказа возрастает с каждым твоим словом, — гулко сглатывает Антон, только вот вовсе не от страха, а от ощущения чужой близости, дыхания на шее. — У тебя ведь скьявона, — мурлычет на ухо Арсений. Антон не успевает среагировать, как из ножен Арс вытягивает его клинок. Арсений замахивается резким движением, но чуть замедленным, чтобы Антон точно успел среагировать, поставить блок рапирой, что была в его руках; успевает и смотрит на Арса ошарашено. — Ну вот видишь, блок ставить умеешь, трусить нет причин! — Какого чёрта? — Рефлексы в норме, — оскаливается Арс, делая с напором шаг вперёд. Антон держит рапиру крепко, скрещивая клинки, не уступая напору Арсения, который давит на лезвие с каким-то остервенением. — Блокировать умеешь, а делать ответный выпад? Антон чужую игру принимает, меняет угол наклона лезвия рапиры, от чего его собственная скьявона в руках Арса скользит по рапире резко вниз, срываясь с блока. Антон в полуразвороте подставляет лезвие для блока следующего удара Арсения и, пока клинок отскакивает в чужих руках по инерции немного вбок, Антон разрезает воздух в миллиметре от чужой головы, но Арс уклоняется, чуть пригибаясь, и едва выравнивается. Антон тут же чувствует холодное остриё скьявоны, упирающееся несильно в место, где подбородок переходит в шею. — Тут тесновато, — ухмыляется нагло Арсений, проводя как-то томно клинком по линии чужой челюсти. — Может, всё-таки пофехтуем за городом, вычертим площадь на земле? Тут правда мало места для такого. — Возможно, было бы достаточно, если бы ты не жался так близко, — Арс замирает, замечая на чужих губах усмешку. — Я понимаю, что агрессивная манера фехтования предполагает напор и близкий контакт с противником, но не настолько; если так уж сильно захотелось, мог и попросить обнять, я всегда поддержу эту инициативу. Арсений, опасно прищуривая глаза, нажимает чуть сильнее на клинок, от чего остриё впивается чуть сильнее в нежную кожу. — Хорошо, — сдаётся со смешком Антон. — Но каждый фехтует со своим клинком. Я не справляюсь с твоей рапирой… — Не боишься, что со своим клинком я тебе задницу надеру в два раза быстрее? Антон закатывает глаза, что вызывает только смех у другого, делает шаг назад, избавляясь от неприятного давления клинка на горло, протягивает Арсу его рапиру, забирая тут же из его рук свой клинок и возвращая его в ножны. — Ещё раз выкинешь что-то такое… — начинает угрюмо Антон. — Что? На костре сожжёшь? — смеётся раскатисто Арсений, потуже затягивая ремни своих сапог. — Задушу объятиями. — Лучше сожги, — смеётся обречённо Арсений, а внутри что-то сдаётся окончательно. Может, Арсению стоило бы разрешить себе в такого человека влюбиться, закрыв глаза на всё? Арсений отсыпает несколько монет из сбережений, покупает у владельца лошадей неподалёку двух кобылок на одну поездку. У Арсения был соблазн взять одну лошадь на двоих, но как такового аргумента для этого не нашёл. Антон же благодарит небо за то, что ему не пришлось ехать верхом на одной кобыле с Арсением, потому что это его тело бы добило на сегодня окончательно. Они выезжают за город, в пустынную глушь с песком под ногами и растущими в ней суккулентами и кактусами. Пока Антон найденным камнем расчерчивает площадь, за которую им нельзя будет выходить во время фехтования, Арсений во взятый собой мешочек срезает рапирой (что крайне неудобно) несколько листьев алоэ-вера, рассказывает Антону про их лечебные свойства, рассматривает кактус, пытаясь определить для себя, знает ли он этот вид и может ли он быть лекарственным. — О! Это молочай! — восторженно восклицает Арсений, а Антон смеётся с него тихо себе под нос. Он уже закончил с разметкой и сейчас наблюдал за Арсом со стороны, сидя на земле. — Надо собрать корни, корни нам нужны. — Почему ты не прикрываешь ничем голову? — говорит громко Антон, чтобы на таком расстоянии Арс точно его услышал. — У тебя волосы чёрные-чёрные, а солнце печёт адски. Где, кстати, твоя гроза, которую ты вчера обещал? — Видимо, обошла по морю, — вздыхает Арсений. — Хотя, — он присматривается к небу, заслоняя ладонью глаза от солнца, — может, она ещё не дошла просто. Хочешь, потом на море съездим? — Море мне надоело, — говорит Антон. — Давай лучше на Бесос? — Можно и на Бесос, — улыбается Арсений; он подходит к Антону, закончив возиться с растениями, садится рядом с ним, а потом валится спиной на песок. — Что-то мне уже и фехтовать лень, жара разморила. — Струсил, так и скажи, — смеётся Антон, падая на землю рядом с Арсом, поворачиваясь набок, чтобы его видеть. — Какая у тебя фамилия? Фернандес? — неожиданно спрашивает Арсений. — По отцу — да… — А у мамы какая была? — Шастун. — Необычная, — задумчиво говорит Арсений. — Нестандартная. Скорее всего, не совсем русская тоже, образовано от «шастать», наверно. — Что значит «шастать»? — заинтересованно встрепенулся Антон, чуть приподнимаясь на локтях. — Шастать, ну… бродить, искать, слоняться, — пытается объяснить Арсений. — Как-то так. — Интересно. Мама как-то говорила, что люди часто получают клички, связанные с фамилией. — Ага, — соглашается Арсений. — Оксану другие слуги в моём доме называли «сурком», потому что у неё фамилия Суркова. — А как бы меня называли? — Ну, у тебя не то чтобы такая фамилия, чтобы что-то пришло на ум моментально. Можно было бы просто сократить до трёх букв как моё имя. — Шас? — спрашивает Антон, и Арсений с едва сдерживаемым смехом понимает, что этот «шас» звучит как изуродованное деревенским произношением слово «сейчас». — Нет, лучше тогда «Шаст», — улыбается Арсений. — Шаст, — повторяет задумчиво Антон. — Мне нравится. — Вот и славно, — Арсений садится, треплет нежно Антона по волосам, а потом подрывается на ноги. — Всё, начинаем, — командует Арсений, доставая из ножен рапиру. — Она тебе идёт, — говорит Антон смущённо. — Рапира. Вы с ней хорошо смотритесь. — Думаешь, я начну поддаваться, если ты окружишь меня приятными словами? — усмехается Арс. — Мне для победы не нужно, чтобы ты поддавался, — загорается чужим азартом Антон. Они фехтуют около часа. Антон не может сдержать улыбки, видя в каком азартном оскале растягиваются губы Арсения, блокирует удар за ударом, едва успевая подставлять свой клинок; везёт, когда успевает сделать ответные выпады, но большую часть времени лишь уклоняется и защищается от ударов Арсения, который, безусловно, в фехтовании хорош. Двигается быстро и резко, но при этом элегантно, как кошка; у него очень отлаженный ритм ударов и последовательность шагов. Антон часто сталкивался с соперниками, которые при фехтовании начинали путаться в собственных ногах, Арсений же продумывает каждый свой шаг — быстро и точно. Нет в его действиях и движениях абсолютно ничего необдуманного, случайного, каждый удар чёткий и выверенный. Антон прикладывает все силы, чтобы сосредоточиться на победе в поединке, а не смотреть с восхищением на Арса, который хорош с рапирой как Дьявол. Антон проигрывает. Один раз. Второй. Третий. Четвёртый поединок же заканчивается его победой; не важно, что Арсений немного поддался, сплоховал специально. Полная радостного триумфа улыбка и смех Антона этого стоит. — Я хранил силы, не сражался в полную меру, чтобы подождать, когда ты выдохнешься и одержать вверх, — с гордостью заявляет он, убирая от груди поваленного наземь Арса острие скьявоны. — Неплохо, неплохо, — смеётся Арс, а потом подбивает сапогом ногу, на которую сейчас опирается Антон, валя его с ног. Антон грохается на землю рядом с ним, пыхтит недовольно, а Арс смеётся почти злорадно. — Это было нечестно, — бурчит Шаст рядом. — Да, — соглашается Арсений. — Но мне же надо было как-то восстановить свою гордость и честь. — Это не восстанавливают лживыми уловками, — фырчит Антон. — Смотря кто. Я вот вполне могу это допустить, — пожимает плечами Арсений, отводя глаза от зелёных глаз к небу. — Смотри, понемногу тучи сплываются, — показывает на небо Арсений, вытягивая вверх руку. — Надо ехать быстрее на Бесос, не хочу купаться под дождём, — Антон поднимается быстро с земли, отряхивает от песка свою одежду и протягивает руку Арсу; тот принимает помощь, поднимается, держась крепко за локоть Шаста. Замирают на несколько секунд, стоя слишком близко друг к другу, так и держа друг друга за локти, смотрят в глаза взволнованно. Разрывает всё сильный порыв ветра, предвещающий приближение грозы. — И всё-таки я одержал превосходство, — многозначительно заявляет Арсений, изгибая одну бровь и губы в улыбке. — Тешь своё самолюбие, — усмехается Антон. — В езде верхом я точно буду лучше, — Антон отходит от Арсения, взбирается на свою лошадь, устраивается в седле, пока Арсений привязывает к седлу своей лошади мешочек с собранными травами и корнями. — Посостязаешься в езде верхом? Или трусишь? — Я никогда не трушу, — фыркает надменно Арсений, забираясь в седло, и тут же вздёргивает поводья своей лошади, ударяя сапогами несильно в её бока, приказывая сорваться с места и ускорить бег. — Это нечестно! — доносится сзади чуть приглушённо из-за топота копыт. — Я уже сказал, честностью мне рисковать не противно, — смеётся Арсений, оборачиваясь назад, но находит Антона неожиданно уже сбоку от себя. — Tragar el polvo! — весело кричит Шаст, резво обгоняя. — Нет уж, у меня на неё аллергия, — бурчит Арсений, загораясь этим соревнованием всерьёз. Пару раз ему удаётся обогнать Антона, но лишь на несколько мгновений, а потом он снова остаётся позади него с бьющим по гордости расстоянием. Иногда, кажется, Шаст замедляется специально, чтобы бросить Арсу в лицо что-то со смехом, а потом снова ринуться далеко вперёд. И, когда уже виднеется река, становится ясно, что шансов на победу у Арса нет абсолютно никаких. — Это было потрясающе, — говорит с широкой улыбкой Антон, помогая Арсу слезть с его лошади. — Обычно те, кто со мной едут наперегонки, едва ли не выпускают меня из виду на горизонте. — Это должно успокоить моё эго? — со скепсисом спрашивает Арсений, изгибая бровь. — Я хотел этим сказать, что ты чертовски хорош, видимо, во всём, — улыбается примирительно Антон. — Езда верхом, фехтование, наука, врачевание. Есть ли в этом мире что-то, что Арс не умеет? — подтрунивает Шаст, бодая плечом игриво. — Ну, вообще-то, много чего, — задумчиво тянет Арс, потирая подбородок. — Например, уступать кому-то первенство, промолчать, когда надо. — Ты понял, что я имел в виду. Антон сбегает по крутому скату на берег речки, снимает быстро с себя всю одежду, сбрасывая её в кучу на песке. Арс отводит глаза, чтобы не засматриваться больно уж откровенно на чужую поджарую спину и ноги, на едва округлые ягодицы, вздыхает прерывисто, снимая с себя рубаху, оттягивая момент. — Чего ты там возишься? — зазывает в воду Антон, выныривая почти в восьми ярдах от берега. — Или всё-таки Арс что-то не умеет — и, как оказалось, плавать? — Я переплывал Волгу ещё в шестнадцать, — задирает нос Арс. — Я не знаю такой реки, может, она была как лужица — перешагнуть и, считай, переплыл! — кричит Антон, усмехаясь. — Испанский невежда, — фыркает на него Арсений, раздеваясь. Антон, подплывший чуть ближе к берегу, смотрит исподтишка, погрузившись в воду до носа, прячет краснеющие щёки, ныряет с головой, когда Арсений принимается стягивать с себя подштанники. Антон, погружённый под воду, считает в уме до десяти на испанском, медленно, стараясь успокоить абсолютно всё в своей разгорячённой голове и не отстающем от головы теле. Uno. Dos. Tres. Сuatro. Cinco. Seis. Siete. Ocho. Nueve. Diez. Досчитав до десяти, выныривает лишь головой, Арсений уже стоит в воде по пояс, Шаст выдыхает облегчённо. — Я надеюсь, новое испытание, а-ля кто быстрее переплывёт Бесос, ты не будешь устраивать? — рационально осведомляется Арсений. — Долго плыть, — качает головой Антон, отплывая чуть вбок, когда Арсений подплывает к нему. — Ныряй, — брызгается Шаст. — Остуди голову, с неё пар идёт. — Прямо-таки и пар, — отплёвываясь от чужих брызг, пытается выговорить Арсений, но тем не менее на секунду опускает голову под воду, зажмуривая глаза. — Больше не идёт? — всё ещё с зажмуренными веками из-за влаги спрашивает Арсений, поднимая голову из-под воды. — Больше не идёт, — подтверждает весело Шаст. Они плавают достаточно долго, иногда затевая какие-то игры, доплывая на перегонки до торчащей возле того же берега коряги, брызгаясь и кидаясь комами речной грязи. — Я слышал, грязевые маски хороши для здоровья, — злорадно смеётся Арсений, подплывая к Антону сзади и принимаясь размазывать ил у него по лицу. — Я лекарь, это моя работа. Шаст отплёвывается от грязи, заныривает, чтобы отмыть лицо, а заодно зачерпнуть со дна пригоршню грязи, которая через несколько секунд оказывается на лице у Арса. — Как лекарь ты должен проверять все методы лечения на себе, — не уступает ему в злорадстве Антон. — Вот уж нет, — плюётся Арс, обмывая лицо. — Для этого есть подопытные вроде тебя. Антон ныряет под воду, пропадает из виду на какое-то время, а потом Арс чувствует у себя на щиколотке твёрдую хватку, а за ней рывок, в результате которого болтыхается в воду, чуть не захлёбываясь. — Ты слишком злопамятный для священнослужителя! — возмущается Арсений, когда Шаст выныривает и заходится смехом. — Во мне вообще очень мало от священнослужителя, если ты ещё не заметил, — смеётся Антон. — Но ты веруешь. — Для меня это мало связано: церковь и Бог сейчас, — Антон понижает голос до едва слышного шёпота, — по разные стороны. Не думаю, что Бог, в которого я верю, желал бы людям смерти на огне за то, что они хотят познавать мир, за то, что учатся грамоте, за то, кого выбирают любить. — Выходит, твой Бог — противоположность тому, чей голос несёт церковь, — усмехается горько Арсений. — Церковь несёт голос тех людей, что там служат, людей, которые пытаются прийти к власти, говоря, что несут волю Божью. Они за это познают расплату… — Ты про библейский ад? — Что? А… Да, конечно, — отрывисто говорит Антон. — Ну, или же однажды их вздёрнут на вилы. — Как вариант, — соглашается Арсений, склоняя на бок голову. — Так твой Бог — редкий добряк, да? — усмехается Арсений. — Но какие у него тогда запреты? — Такие же, как в Библии, — говорит открыто Антон. — Не убей, не укради, не оклеветай. — А ещё не прелюбодействуй и иди лишь за одним богом единым. — Ты искажаешь суть, как искажают её и те в церкви, — качает головой Шаст. — Да, первая заповедь говорит держаться Бога своего, но это не про фанатизм, это про внутренний свет, который каждый человек должен найти в себе и следовать ему, это те же принципы, которые человек себе устанавливает и не нарушает. Не сотвори себе кумира — вторая заповедь, говорит не о том, что надо поклоняться лишь христианскому Богу. Она говорит о том, чтобы не становится зависимым от кого-то, не боготворить людей, потому что это всегда пагубно. Это приводит к прощению того, что прощаться не должно, это даёт другому человеку власть над тобой и затемняет твой свет. Эта же заповедь говорит, что каждый, кто провинился, будет наказан Богом до третьего колена, но это ведь не о том, что дети будут гореть в аду за то, в чём вина их родителей. Это предостережение родителям: не творите зла, ибо вашим детям придётся нести груз ваших грехов. Как я в твоих глазах — такой же как мой отец, как ты испытываешь ко мне пренебрежение лишь за то, чьим ребёнком я являюсь. Арсений молчит, хоть ему и есть, что сказать; очень много, чего ему бы хотелось сказать. Начиная с того, что сейчас Арс не испытывает к Антону ничего и близко стоящего с пренебрежением, заканчивая тем, что его трактовки заповедей трогают сердце Арсения, что удивляют, потому что он раскрывает их с совершенно другой стороны, не так, как Арс видел их, не жёстким сводом законов, чтобы манипулировать людьми, а руководством, которое показывает, как жить по-человечески. — Ты говорил про прелюбодеяние, — продолжает Шаст. — Что оно есть? Это нарушение брака, нарушение верности своему человеку, если точнее. Давай начнём с того, что изначально брак был союзом искренней любви. Это сейчас браки заключают, чтобы создать союзы государств, чтобы было у королей потомство, чтобы пристроить женщин куда-то. Сейчас творится полный хаос… Изначально брак был союзом истинной, искренней человеческой любви. Адам и Ева. Первые муж и жена. Ева была сотворена из ребра Адама, это не значит, что мужчины сильнее, что женщины всего-то «ребро» — часть от той силы, что была у первого мужчины, нет. Это, скорее, метафора: Ева — часть Адама, а что было бы с Адамом без целой части его тела? Не было бы его… Одно — часть другого, два человека, любящие друг друга, два человека как одно целое — вот, что было такое брак изначально. Так что же такое прелюбодеяние? Что есть нарушение такой связи и предательство своей половины, если не грех? — У меня начинает закипать голова, — честно говорит Арс. — Из неё идёт уже пар? — Немного, — смеётся тихо Антон. — Знаешь, — Шаст задумывается на несколько минут, думая, стоит ли это говорить. — Я не знаю, есть ли всё так, есть ли рай и ад, Бог и Дьявол. Вполне возможно, что это просто метафорические образы добра и зла, тьмы и света, Библия, житие святых, Евангелие — всё это просто истории, возможно. Но даже если и так, разве нельзя из этих историй исчерпать целое изобилие жизненных благих знаний и правил? — У тебя найдётся разумное объяснение на каждое священное писание? — задумчиво спрашивает Арс. Антон пожимает плечами, но Арсений всё-таки пробует: — Что насчёт однополой любви? Она карается. — Где это написано? — невозмутимо спрашивает Антон. — Падение Содома и Гоморры. — Там написано далеко не про это, — качает головой Шаст, сильно хмурясь. — Это города, погрязшие в грехах, постоянное пьянство, обжорство и похоть. Грех ведь был не в том, что там сношались люди одного пола, а в том, что это было грязной похотью, ни чувств, ничего, просто… удовлетворение тела и его извращение. Они там, вроде, и с животными сношались, но на это почему-то все закрывают глаза, — морщится Антон. — Все прицепились к мужчинам, которые с мужчинами. Но даже если так, гнев Божий был вызван ведь не тем, что было между представителями одного пола, а из-за того, что они не чувствовали ничего сердцем. Это были лишь распутства и извращения. — До чего я дошёл? Почему я обсуждаю нечто подобное? — спрашивает сам у себя Арсений, погружаясь на половину головы в воду. — Мой ответ разочаровал тебя? — спрашивает расстроенно Антон. — Напротив… Мне захотелось сходить в храм, — вздыхает Арсений. — Пообщался пару минут с инквизитором… — Бога надо искать где-то внутри, я же говорил — это твой внутренний свет. Хотя, это ведь то, как я понимаю, не факт, что это есть истина. Но мы могли бы сходить в собор Святого Креста и Святой Евлалии, он очень красивый и рядом с вашим домом. — Я был там несколько раз в первые месяцы после приезда в Барселону, — улыбается грустно Арсений. — А знаешь что? Сходим. Как думаешь, сколько у нас осталось времени? — Думаю, я не боюсь и опоздать на этот чёртов ужин, — смеётся Антон, вылезая из воды. Арсений не может его улыбку не подхватить, выплывает на мель, выходит из воды, тут же немного ёжась от ветра — всё-таки к вечеру будет гроза, в этот раз точно. Арсений одевается быстро, насколько это возможно с липнущей к мокрой коже тканью, разворачивается к уже одетому Антону и понимает, что тот разглядывал его какое-то время; усмехается ежесекундному чужому смущению, хочется над Антоном и подшутить, но при этом сохранить этот неловкий момент в тишине. Арс выбирает всё-таки второе и Шаст ему за это благодарен без слов. Вернувшись верхом в Барселону, останавливаются у того человека, у которого брали кобылок, возвращают их ему с искренней благодарностью. Арсений прикрепляет отцепленный от седла мешочек к поясу Антона, чтобы не таскать в руках, и они действительно идут смотреть собор. Тут ничего не изменилось с последнего визита Арсения. Всё те же потрясающие, почти пугающие размеры, огромные красивые своды, готическая архитектура. Антон предлагает войти внутрь, когда они обходят собор раз уже третий, и Арс всё-таки соглашается. Сейчас не идёт служба, тихо — каждый шаг, каждый вздох отдаётся эхом от огромных сводов. Арсений рассматривает по большей части архитектуру и… Антона. Рассматривает своды и арки, рассматривает высохшие после реки кудряшки, разглядывает розы витражных окон и каменные рамы, разглядывает умиротворённую улыбку и тихий блеск в зелёных глазах. Может, если огонь инквизиции призван очищать, то инквизиционный костёр Арсения в этих самых глазах? Когда выходят из собора, на улице льёт дождь. Арс не сдерживает радостного детского смеха, говоря Антону, что он же говорил, будет ливень, будет гроза. А Шаст ничего не отвечает, выскакивает на улицу, промокая тут же до нитки, смеясь звонко. Он утягивает Арсения за собой, тот морщится недовольно от мокроты и холода дождя, но не улыбаться не может. Раскаты грома, шум ливня и топот их сапог в ускоренных шагах в беге до дома приглушают звон почти ребяческого смеха. Арсений, кажется, уже вечность не чувствовал себя таким живым. Антон не чувствовал себя таким живым, и уж точно таким свободным, никогда. Забегают в дом, захлопывая дверь. Антон говорит, что ему надо идти домой, надо отчитаться, шутит что-то про сердитость своего отца, и они с Арсом смеются с этого совсем как мальчишки, смотря друг на друга мокрых с улицы до последней нитки. А потом наступает момент абсолютной глупости, но ведь именно к ней и вёл весь этот день; все чувства и мысли, что сегодня были, вели именно к этой глупости. Они тянутся к губам друг друга одновременно, сталкиваются в поцелуе, поначалу таком смелом из-за того, что поддались моменту, настроению, отчаянном, потому что такое настроение и день вместе к этому склоняли, а потом, словно испугавшись, отстраняются. Смотрят друг на друга. Неправильно. Не по принципам для Арса, не по правилам внутренних устоев для Антона. А потом так плевать становится вдруг. Снова жмутся губами, Арсений прихватывает нижнюю губу, сминая её нежно, сердце в ушах стучит, тепло становится, несмотря на промозглость с дождя, почти жарко, голова кругом. У Шаста губы мягкие и горячие, обжигающие, как забытые на солнце монеты. Воздуха не хватает. Отстраняются. Лица пылают ярким пламенем, прижимаются лбами друг к другу. Антон потирается кончиком носа о переносицу Арса, трётся скулой о щёку, мазнув губами по виску. Что с этой глупостью теперь делать — вот бы кто из них знал. — Ты пахнешь как поле чабреца на заре, когда трава ещё влажная от выпавшей росы, — шепчет Антон едва слышно. У Арса сердце заходится, ему хочется сейчас попросить Шаста не уходить никуда, остаться с ним сейчас, но молчит. Не из-за гордости, что было бы привычнее, а из-за понимания, что не имеет права сейчас такое просить, невозможно это… — Возвращайся после ужина и доклада, — просит вместо этого Арсений, беря трепетно в свои ладони лицо Антона. — Хорошо? — Обязательно, — обещает Шаст, целуя снова в губы. Сколько может быть тепла и нежности в одном человеке? А в одном поцелуе? Арсу кажется, что, если речь об Антоне, то это нельзя в принципе измерить. Бесконечность? Больше? Неизвестно. Когда Антон вернётся, как и обещал, у Арсения первой осознанной мыслью будет, что лучше бы он его всё-таки не отпускал. Лучше бы не позволял никуда уходить. Эта мысль, пропитанная необоснованной виной, будет второй после бесконечного страха и холодного ужаса.
Примечания:
take me to church - Hozier (гимн этой главы)
если для кого-то всё развивается слишком быстро, то так ведь и получается по размеру указанному ( и то не факт, что вложусь), если хотите почитать работ, в которых всё медленно чекните мою последнюю работу на 700 страниц почти, я до сих пор не могу от неё отойти
