У моего инквизиционного костра зелёные глаза

***

   — Арс! Арс, проснись, пожалуйста, — Шаст дёргает за плечо, пытаясь растрясти спящего Арсения, тот открывает глаза с большим промедлением — ничего не видно, ещё ночь.    — Антон? Что случилось? — взволнованно спрашивает Арсений, он пытается разглядеть в темноте хоть что-нибудь. — Что-то болит? Плохо?    — Ничего серьёзного, — успокаивает тут же из темноты Шаст, у него слышно сипит голос. — Прости, я не хотел тебя будить, я пытался пересилить. Я проснулся от того, что горло дерёт, пить хочется очень сильно, думал, пройдёт, но мне начинает становится хуже, уже заснуть не могу от того, как горло чешется.    — Зачем же терпел? — мягко спрашивает Арс, вставая с кровати. — Сейчас принесу.    Антон благодарит смущённо, возвращаясь полностью под одеяло. Арсений думает, что это однозначно хорошо, Шасту становится лучше, потому что факт того, что он чувствует голод и жажду, говорит о порывах организма к самовосстановлению, а это, в свою очередь, уже половина успеха.    Арсений на ощупь спускается на первый этаж аккуратно, подходит к Оксане, будит её осторожно, спрашивает, куда она поставила молоко или воду, что-нибудь, что лучше утолит жажду. Оксана слезает с печки и через минуту всовывает Арсу в руки банку чего-то.    — Яблочный сок, должен быть холодноватым, — говорит со слышной в голосе улыбкой Оксана. — Словно для этого и берегла.    — Ты моё чудо, — радуется Арсений, целуя её в лоб.    — Он проснулся от жажды? — Оксана не может перестать думать о том, насколько Арс стал теплее и мягче; даже по отношению к ней, хотя таким, как ей казалось, и так был вдоволь; но появился Антон и, как оказалось, Арсений может быть нежным и заботливым почти что не в меру.    — Да, аппетит есть, пить хочет, — в голосе Арсения так же слышна улыбка. — Я вот подумал, может, мочеиспускания не было не потому, что почки перестали работать, а лишь из-за обезвоживания? У него ведь была рвота, всё, что в него мы вливали, из него выходило, он много потел первые дни, может, всё дело в дефиците влаги в организме?    — Думаю, вполне возможно, — кивает Оксана. — Но я бы на твоём месте всё равно бы попоила его можжевельником, в любом же случае почки после яда пострадали, а так поможешь и укрепишь их.    — Думаешь, лучше всё-таки можжевельник?    — А какие у тебя были варианты?    — Цикорий, — Арсений останавливается с банкой в руках возле лестницы, смотрит в темноту в направлении, где по звуку должна стоять Окс.    — Плохая идея, цикорий ведь на печень даёт нагрузку, а печень у него сейчас тоже наверняка на одном слове Божьем держится.    — И правда, — кусает губы Арс. — Окс, тебе уже надо открывать свою медицинскую практику, — посмеивается он, но тут же свой смех глотает, понимая, что вообще сказал. Не в этом времени такому сбыться. Не здесь такое в реальность воплотить. — Прости…    — Даже будь у меня этот выбор, я бы всё равно осталась с тобой, — улыбается Оксана. — Кто же тебе готовить будет? А свечку задувать, когда заснёшь за книжкой? А кому ты доверишь ещё лезвие в руки, чтобы тебя побрили? Хотя, я уже знаю, кому, — прыскает со смеху Оксана. — Вот и иди к нему.    — Окс…    — Что такое? — спрашивает Оксана, а её голос пропитан такой нежностью и заботой, что вопрос сам отпадает, но и промолчать уже не получится.    — Ты не злишься на меня? За то, что я нашёл кого-то после него? — у Арса голос дрожит при этом вопросе, но он находит в себе силы произнести его до конца.    — Не говори глупости, — Оксана хмурится наверняка. —Я рада, что ты наконец ожил. Не придумывай никакой ерунды.    — Спасибо, — шепчет Арсений. — Я пойду, а то он правда сильно пить хочет.    — Беги уже…    Оксана слышит, как Арсений взбирается в темноте аккуратно по лестнице, слышит, как при каждом его шаге в банке плещется сок, а когда наверху раздаётся звук прикрывшейся двери, наконец позволяет себе звучно тяжело вздохнуть. Она понимает, почему у Арсения образовался в голове этот вопрос, но разве Оксана такой человек? Да Арсений сам наверняка знает, что не такой, он ведь о ней очень хорошего мнения. Она столько раз говорила Арсению, что не винит его ни в чём, ни в том, что случилось в тот проклятый рассвет, ни в том, как они потеряли человека, что был дорог им обоим, ни в том, что сейчас, спустя годы боли и холода, Арсений наконец нашёл своё тепло, свой второй шанс… Боже, только в ком он его нашёл — снова нечто обречённое, сын инквизитора, Великого инквизитора… Оксана не имеет ничего против Антона, напротив, он ей нравится, он хороший парень, в нём и доброта, и тепло, и сострадание, не смотря на всё. Только вот… Ничего ведь из этого благого не выйдет. Интересно, понимает ли это Арсений?    — Я помогу, — не понятно, просьба это или предложение, кажется, звучит на грани острой необходимости. У Шаста отказываться от помощи Арсения нет ни причин, ни желания, он слышит, как тот отставляет что-то на столик возле кровати, его руки — мягкие и заботливые — перехватывают аккуратно Антона, помогая ему принять сидячее положение в кровати, подсовывая подушку под спину, чтобы Шаст опёрся. — Аккуратно, вот, — пальцы Арсения находят в темноте руки Антона, а потом всовывают что-то. Шаст чувствует гладкое и прохладное стекло, округлость банки, подносит её к своему лицу. Арсений не может сдержать улыбки, слыша два коротких вдоха носом: Антон принюхивается.    — Яблоки, — с улыбкой говорит Шаст. — Сок. Где вы его достали в это время?    — Из запасов Оксаны, — смеётся Арсений. — У неё и не такое найдётся для помирающих.    — Я не помираю, — заявляет упрямо Антон, его голос срывается на глухое сипение, и он, не выдержав больше ни секунды, припадает губами к горлу банки, пьёт долго, комната наполняется гулкими громкими глотками. Шаст бы смутился, но сейчас жажда слишком сильна, сейчас главное напиться.    — Хочешь, я завтра куплю на рынке персиковый сок? — с улыбкой спрашивает Арс, а со стороны Антона слышится такой блаженный стон, словно одно упоминание персиков вызывает в нём чистое удовольствие. — Понял тебя, — смеётся Арс. Антон отрывается от банки, передаёт её Арсу, поблагодарив. — Ты всё уж… — Арсений запинается, поднимая банку; по весу понимает, что она пуста абсолютно. — Ну, ты даёшь…    — Прости.    — Что? А нет, что ты, — снова смеётся Арс, вгоняя щёки Антона в горячую краску. — Это очень хорошо, мы с Оксаной успели поговорить: ты ведь эти дни не только не ел, но и не пил, выходит, у тебя в теле сейчас ужасная нехватка воды, тебе надо очень много пить. Даже… банка в пять литров твоему организму… Ты правда выпил залпом пять литров, — вздыхает удивлённо Арсений с лёгким смешком. — Напился хоть?    — Угу, — мычит Антон, укладываясь обратно, и, таща за собой Арса, поджимает его руками ближе к себе. — Спасибо.    — Хватит тебе уже благодарить, — супится Арс. — К тому же, если бы не пустил тебя тогда домой и не пришлось бы это всё…    — Брось, Арс, — раздражается Антон. — К чему тут какая-то вина? Ты понимаешь, насколько неуместно то, о чём ты думаешь? Не отпустил бы меня домой? Как? И что бы мы потом сказали Великому инквизитору? Так было надо, а то, что меня травят в моём собственном доме, точно не твоя вина, Арс, — говорит он твёрдо, а от веры и доверия в нём у Арса успокаивается любая вина в груди. Шаст прав: Арсений не мог его не отпустить. Правда, как он себе это представлял? Да и он ведь не знал, что Антона отравят. Но ещё больше, чем уверяет в собственной невиновности, Арсения всё-таки трогает то, что сейчас сказал Шаст. А по большей части доверие, что у Антона успело сформироваться к нему и Оксане. Антон даже на мгновение не предполагает, что отравить его мог кто-то из них, он беспрекословно верит каждому их слову о своём здоровье, доверяет им своё лечение, свою жизнь. И даже когда он узнал, что Арс, вроде как, собирался его убить (что чуть не сделал), он не потерял этого доверия, понял, что это было порывом избавить от боли, от муки; не предъявляет никаких претензий Арсу по этому поводу, не злится на него, что не ждал до конца, а наоборот умудряется даже быть благодарным за эти мысли.    — Откуда же ты такое чудовище в моей жизни взялось? — посмеивается Арс, гладя бережно по волосам Антона.    — Чудовище — это какая-то форма слова «чудо»? — хмурится Антон, примеряясь к слову, которое ещё не слышал.    — Да-да, — кивает Арсений. — Это синонимы, считай, — поджимает немного губы, чтобы сдержать рвущийся наружу смешок.    — А синонимы — что такое?    — Слова с одинаковым или близким значением, — улыбается Арсений. — Как красивый и привлекательный. Горячий и обжигающий.    — Чудо и чудовище, — продолжает Шаст синонимический ряд.    — Да, именно, — снова резко поджимает губы Арсений, чтобы не засмеяться в голос. — Всё. Спи, чудовище.    — Я чудовище, — тянет с улыбкой Шаст, а Арс на секунду чувствует вину за эту маленькую ложь, но быстро от неё избавляется. Он ведь Шаста так не в плохом смысле назвал, он это с любовью, а то, как тот сейчас путается в незнакомых словах, правда забавно. — Можно поцелуй?    — Нет, спи, — бурчит напущено Арс. — Теперь, я так понимаю, ты ко мне не только с объятиями лезть будешь.    — А если я не буду просить, ты меня целовать и обнимать больше совсем не будешь? — спрашивает совсем уж жалостливо. Откуда столько наивности? Ну, откуда она в человеке вроде Антона?    — Чудовище, — бубнит Арс, тут же в темноте находя своими губами губы Антона, касается их тёплым поцелуем, замирает, чувствуя, как чужие губы расползаются в улыбке. — Это была провокация, — возмущённо вздыхает Арс, пытаясь отстраниться, но Шаст прижимает его руками за плечи к себе, целует напористо, пока у Арса не начинает всё в груди плавиться. — Это было нечестно, — вздыхает Арс, когда Антон отстраняется и устраивает у себя на груди тёмную макушку.    — Мне казалось, ты говорил, что не брезгуешь жертвовать честностью, — посмеивается чуть хрипло Шаст. Наивность? Так Арсений думал? Какая тут к чёрту наивность? Демонёнок в теле священнослужителя. — Или как только так поступили с тобой, то оказывается, что честность очень даже важна?    — Было бы тут не так темно, я бы откусил тебе что-нибудь, — ворчит Арс, отворачиваясь от Антона.    Через секунду замирает весь, чувствуя, как Шаст прижимается объятьями сзади, со спины; всё тело опаляет жаром, сердце колотится быстро, разгоняя кровь в разы быстрее, приятные мурашки бегают по всем участкам кожи, где Антон с ним соприкасается. Слишком новое ощущение, Арса так не обнимали никогда, о чём он сейчас жалеет, потому что это приятно на физическом и на ментальном уровне в высшей мере, слишком приятно. С другой стороны, кто бы его обнял так раньше? Боже, до чего приятно. Арс не сдерживает чуть звучного вздоха от удовольствия, когда руки Шаста обвивают его, окутывая ещё и спереди, скрещиваясь на груди, а его нос зарывается в шею, тут же вбирая в себя вдоволь запаха чужой кожи. У Арса голова кругом. От этих объятий, от ощущения полной окружённости своего тела другим человеком, нет, не другим человеком, а именно Шастом; от того, какое чувство защищённости, безопасности дарят эти обволакивающие в кокон руки.    Арс настолько погружается в свои мысли и ощущения, что не сразу обращает внимание на то, на что внимание обратить необходимо было. Прижимается ближе к Шасту неосознанно, но всё-таки нужные мысли приходят в голову, словно отрезвление снизошло.    — Шаст, ты можешь на бок повернуться? Ногам лучше? — Арсений разворачивается резко к Антону, принимается прощупывать бёдра.    Вообще-то Антону в целом значительно лучше после еды и питья, ноги не болят так сильно, видимо, компрессы с тысячелистником свою работу сделали, а вот прикосновения Арса в таком количестве Антону сейчас точно не нужны, как-то уж хочется избежать лишних неловкостей.    — Легче, намного, — выдыхает протяжно, когда руки Арса доходят до таза. — Ты сказал спать, вот и спи, — Антон разворачивает Арсения обратно, но прижиматься так плотно к чужой спине больше не рвётся, о чём Арсений жалеет сильно, пытается придвинуться, как лежали до этого, но руки Шаста, зафиксировавшие его на одном месте, не позволяют сдвинуться. — Спокойной ночи, чудовище.    Арсений смеётся тихо, больше попыток придвинуться к Антону не предпринимает, лежит смиренно и через какое-то время сон снова начинает его забирать.    С утра Арс просыпается раньше Шаста, ему на мгновение становится страшно, что Антон может уйти снова в состояние того глубоко сна, в котором был последние пять дней, находясь в агонии из-за отравления; он правда хочет эти мысли от себя отогнать и дать Антону поспать столько, сколько ему хочется, но не выдерживает этого внутреннего волнения, что давило на сердце натянутой связанной в узел пружиной. Он будит Антона, стараясь быть спокойным, не испугать Шаста спросонья, но начинает чуть дрожать, когда Антон открывать глаза не спешит.    — Зачем? — хнычет Шаст, морща нос и зарываясь лицом в одеяло. Арсений выдыхает облегчённо, душа в себе желание Антона сейчас отколотить за то, что так долго игнорировал его и не открывал глаза лишь из-за того, что спать хотел.    — Можешь спать дальше, — вздыхает рвано Арсений, одеваясь и вставая с кровати; он собирается выйти, но Шаст останавливает его смущённым окриком.    — Ты можешь помочь мне встать?    — Не нужно, спи ещё, — у открытой двери замирает Арсений, рассматривая с благоговением сонного, немного смущённого Шаста.    — Нет, я просто, — Антон зажмуривается резко от смущения, а потом договаривает, глядя Арсу в глаза: — Давай сделаем вид, что я говорю тебе это как своему лекарю, а как мой дорогой человек ты это не услышишь. Мне срочно нужно в кусты, в ведро, куда угодно.    — У него работают почки! — кричит снизу Оксана, услышавшая каждое слово. — Ура!    — Лучше бы вы меня убили, — взвывает в край смущённый Шаст, пряча вспыхнувшее лицо в подушку.    Арсений новости о работающих почках тоже рад несказанно, облегчение, которое начало обволакивать его со вчерашнего вечера, наконец заполнило собой почти окончательно. Остался только вопрос ног Антона, сможет ли он хорошо расходиться, спадёт ли окончательно воспаление. И тут Арс вспоминает их пробуждение посреди ночи, как Шаст смог повернуться сам на бок и не шипел болезненно, когда Арсений прощупывал ему ноги. А вместе с этими воспоминаниями приходят в голову и воспоминания о тех объятьях со спины, лишь от мысли о которых у Арса бегут волнительно приятные мурашки по спине. А ещё Шаст его только что назвал «мой дорогой человек», что взволновало и так беспокойное сердце. Надо сосредоточиться на том, чтобы помочь Антону сейчас, определённо пора взять себя в руки!    — Давай, хватайся, — Арсений подходит к кровати, становится рядом с уже сидящим на кровати Шастом, он смог сам и сесть, однозначно он идёт на удивительно быструю поправку. Может, его организм с тем количеством ситуаций, когда на его жизнь покушались, уже привык после очередного раза так быстро восстанавливаться — ужасно, но удивительно.    Арсений помогает с одеждой, а потом Антон, держась за подставленное плечо, пытается встать, Арс укрепляет стойку в ногах, чтобы Шаст не завалил его, подтягивает за локоть. Шаст может стоять, нетвёрдо, на чуть подогнутых коленях, но всё же он стоит, это не может не радовать. Придерживая крепко Антона за плечи и перекинув его руку через своё плечо, Арсений делает небольшой шаг вперёд на пробу. Шаст ступает, сам не сдерживает собственного радостного возгласа от удачной попытки, получилось сделать шаг; долго его радость не длится, потому что на втором шаге, когда вес и упор приходится на правую ногу, её обжигает болью возле паха, колени от этой боли подкашиваются, но Шаст удерживается на ногах, вцепившись с силой в плечи Арсения. Ему несомненно лучше, чем было вчера, но его состояние, что касается ног, остаётся довольно удручающим. Но изменения ведь есть, причём изменения, несомненно, в лучшую сторону.    — Ага, а как мы спустимся?.. Разворот, — командует Арс, разворачиваясь с Шастом под руку на месте, он доводит Антона до кровати, садит обратно. — Смотри, тебе сейчас правда по всем причинам лучше быть наверху, сегодня будет много людей, жар вырос на улице, как и всегда начнёт приходить куча идиотов с солнечным ударом, ещё и недавно был праздник какого-то святого, в трактирах были скидки, наверняка, придёт куча с больными животами, тебе нельзя отсюда высовываться. К тому же, что-то мне подсказывает, что сегодня вернётся Адриан… Он тебя, очевидно, ищет. Я принесу тебе сюда ведро, Оксана принесёт еду и питьё, у тебя тут всё будет, хорошо?    — Вспоминаются сказки про принцесс в башне, — посмеивается Антон.    — А я дракон, выходит, — смеётся Арс. — Кто же тебя спасёт отсюда?    — Мне всегда нравились драконы, — мечтательно тянет Шаст. — Не хочу никаких рыцарей.    Арсений, тихо смеясь себе под нос, приносит Шасту с первого этажа помойное ведро, помогает ему встать с кровати, Антон упрямится, сам кое-как доковыливает до ведра и просит Арсения выйти, желательно прикрыв дверь.    У Арса нет никаких причин возражать, к тому же сейчас он чётко видит, что Антону на самом деле лучше. Он помогает на первом этаже Оксане с едой, они перекидываются какими-то дежурными фразами, узнавая друг у друга по привычке, кто и как из них сегодня себя чувствует, как спалось, потом говорят уже только о самочувствии Антона, после тема меняется на разговоры о том, что сегодня наверняка будет аврал людей, которым надо будет помочь, возможно, у кого-то будет напёкшаяся настолько голова, что придётся оставить дома до вечера и делать холодные компрессы на лоб, как уже однажды было в один столь же знойный день. Это пока утро, но даже сейчас уже достаточно жарко, а к обеду тут будет адское пекло. Окс ворчит о том, что скучает по снегу и морозу, по конькам, на которых они рассекали под луной по озеру. Арс улыбается, вспоминая те дни, но абсолютно с любыми воспоминания о доме, даже самыми счастливыми, к нему приходят и те, что рвут душу на клочья. Оксана это видит, снова меняет тему, рассказывая, что успела сходить с утра на рынок и купила дыню. Арс вспоминает, что обещал Шасту купить персиковый сок, и его мысли окончательно очищаются от всего мрачного.    Разговоры стихают на середине слова, когда сверху раздаётся грохот. Арсений морщится, понимает, что упал всё-таки Шаст, поднимается по лестнице чуть ли не в два прыжка, заходит в спальню, в которой чёртов упрямец по имени Антон ползёт к кровати, наплевав на собственное падение. Арсений рвётся помочь, но очень взрослое «я сам» его останавливает.    — Ты в кого такой упрямец, в маму или отца? — улыбается мягко Арсений, всё же помогая немного Антону, но лишь в самый последний момент.    — В самого себя, — фырчит Шаст.    Арсений уходит из спальни на минуту, возвращается со своей записной книжкой под мышкой, пером, зажатым меж зубов, и баночкой чернил. Составляет всё на столик возле кровати, садится, закидывая ногу на ногу и устраивая книжицу у себя на колене, обмакивает перо в чернила.    — Что болит? — поднимает Арс свои глаза к Шасту, тот замирает на мгновение, но быстро приходит в себя, чуть качая головой.    — Нога, живот, как и вчера.    — Что, даже без сравнений с метафорами? — усмехается Арс, пишет быстро и размашисто. — Мозги ещё не проснулись?    — Вот ты такой противный бываешь, знаешь это? — щурится Шаст, пока Арсений заходится смехом.    — Нет, не бываю. Другим бываю, а противный я всегда, — посмеивается Арс, пряча глаза за ресницами.    — Видимо, не со мной? — улыбается Антон. — Арсэн… Арсье…    — Зачем ты пытаешься выговорить моё имя, если твой язык явно к этому не приучен? — смеётся с неудачных попыток Арс.    — Хочу приучить, — упрямо заявляет Антон.    — Что ж, у тебя в распоряжении целый день, тренируйся, — посмеивается Арс.    Арсений приносит еду и питьё наверх, Оксана приходит посидеть с Антоном, пока тот ест, чтобы ему не было скучно, как говорит она; на самом деле она видит, как нервничает Арсений, оставляя Шаста без присмотра, сам поесть не может, вот Окс и идёт присмотреть за Антоном, заодно дав Арсу спокойно позавтракать внизу. Едва кончают с завтраком, в дверь начинают стучать. Арсений принимается за работу, Оксана то сидит сверху с Шастом, разбавляя его скуку и одиночество, то спускается вниз, когда Арсений зовёт её помочь с чем-то. Весь день, бедная, мечется с первого на второй этаж между двумя мужчинами, нуждающимися сейчас в её помощи и компании. К концу дня у Оксаны не остаётся никаких сил. Последние она тратит на то, чтобы приготовить ужин, Антон в это время наверху пытается расходить ногу, пока Арсений ушёл на рынок за персиковым соком. Решил заняться этим именно во время отсутствия Арсения дома, потому как тот, едва слышал звук грохнувшегося Антона, шёл наверх смотреть, не убился ли он. Оксана же в этом плане была гораздо спокойнее, она понимала, что, ну, не расшибётся Шаст об пол, пытается ходить и хорошо, падает, но встаёт же, упрямец! А это главное. Звуки чужой возни и злого кряхтения наполняют дом так, что слышно даже на первом этаже за мерным стуком ножа о доску; когда Оксана рубает овощи, а пока это упёртое кряхтение продолжается, за Антона можно быть спокойной.    В дверь стучат, Оксана, наспех вытерев руки о передник на юбке, торопится открыть, будучи уверенной, что вернулся Арсений. Как же ей хочется захлопнуть дверь обратно, едва она видит на пороге Адриана.    — Здравствуйте, Арсения сейчас нет! — орёт она так, чтобы наверху Антон услышал, что пришёл кто-то, и затих. А потом у Оксаны леденеют внутренности от страха. Она сказала это на испанском. Нет, ещё не время пугаться, ещё можно выкрутиться, Арсений мог научить её одной фразе на тот случай, если кто-то придёт, пока его нет. Это было бы логично, ещё есть шанс выкрутиться, прикинуться глупой, есть ещё шанс!    — А где?.. — Адриан обрывает свой вопрос, смотрит с открытым подозрением на Оксану. Попов ведь сказал, что она не говорит и не понимает испанский. — Где же хозяин?    — Не понимать много испанский, — с корявым акцентом говорит Оксана, пока сердце уже в горле стучит. — Арсения сейчас нет!    — Ясно, — кивает инквизитор, понимая, что Оксана знает всего пару слов, которые её, видимо, заставили выучить. — Доброго вечера, сеньорита.    Сверху что-то падает с грохотом, Адриан хмурится, смотря на Окс в подозрительном прищуре. Вот и всё, думает Оксана, теперь шансов нет.    — Сеньор Адриан, — улыбается напыщенно приветливо Арсений, подошедший сбоку. Оксана выдыхает облегчённо, забегая в дом; теперь всё за Арсом, он всегда умел лгать и выкручиваться из подобных ситуаций лучше, чем она.    — Сеньор Попов, — чуть кланяется Адриан. — Позволите?    — Конечно-конечно, заходите, — улыбается Арсений, открывая перед Адрианом шире дверь дома, пропуская его внутрь. Что Арсений знал точно, с теми, кого не знаешь, надо вести переговоры на своей территории. Пригласив к себе, снимешь подозрения, а если что… У Арса там рапира. — Что же Вы так часто начали ко мне приходить? — улыбается Адриану Арсений, ставя на стол корзину с купленными продуктами. — Не нашли Антонио по трактирам?    — А знаете что, нашёл, — хмыкает Адриан. Арсений хмурится, благо его лица сейчас не видно, он отвёрнут к печи, из которой помогает Оксане достать чугунок с едой. Они переглядываются быстро с Окс немного тревожно. Они знают, что этот человек лжёт, Антон у них всё это время был и сейчас наверху, так для чего эта ложь? Хочет словить на лжи их самих? Заметить непонимание, испуг?    — И во что он влез? — усмехаясь, спрашивает Арсений; он садится за стол, забрасывает ногу на ногу, смотрит спокойно, даже с каким-то вызовом и насмешкой.    — Вы были правы, хотел переждать дождь в таверне, потом немного выпил, а Вы знаете, наверняка, что нам пить не положено, по крайней мере, позволено крайне редко, вот его и развязало, подрался с тамошней шушарой, а потом отсыпался в комнате таверны, ободрали его за это, конечно, — посмеивается Адриан.    «Чего ты хочешь? Для чего сочиняешь, для чего лжёшь? На чём готовишься меня словить?» — проносится в мыслях у Арса.    — Вот как, ну, такой возраст, душа требует приключений, — пожимает плечами Арс. — Такой возраст. Даже если ты священнослужитель.    — Ему тридцать два, — говорит, чуть хмурясь, Адриан. — Не такой возраст.    «Почему даже он свой точный возраст не вспомнил, а ты так хорошо это знаешь?».    — Вот как? Он мне не говорил, на вид, ему двадцать пять, около того, — чуть «удивляется» Арсений. — А Вы его хорошо знаете, да?    — Всю жизнь вместе, — отчеканивает Адриан. — Вы мне казались хорошим человеком, сеньор Попов…    — Простите? — хмурится резко Арс.    — Зачем Вы мне лжёте? — вопрос в упор, не вывернуться, не отмахнуться.    — О чём это Вы? — напрягается Арс. — Вы думаете, что я как-то причастен к истории приключений Антонио? Его здесь не было ни в тот момент, когда Вы приходили в прошлый раз, ни незадолго до этого, и сейчас его тут нет, если Вы не заметили, — Арс встаёт интуитивно спиной к лестнице, загораживая её, косится на рапиру.    — Тогда почему возле Вашего дома уже неделю вьётся его лошадь? — рычит Адриан.    Арсений не успевает потянуться за рапирой, как к его горлу уже оказывается приставленным лезвие чужой скьявоны. Лезвие давит агрессивно на горло, чуть сильнее — прольётся кровь. Арсений замирает, не совершает никаких глупостей, не шевелится, не вдыхает лишний раз, поднимает медленно руки, показывая, что безоружен. Оксана, чуть взвизгнув, мечется между тем, чтобы напасть на Адриана с ухватом, и тем, чтобы попытаться урегулировать ситуацию мирным путём.    — Адриан, отпусти его, — сипит Шаст, стоя сверху лестницы; он держится за стену, чтобы сохранить хоть как-то равновесие. Смотрит на Адриана, который прижимает клинок к горлу Арса, испуганно.    — Нет его здесь, да? — рычит Адриан.    — Адриан, отпусти его! — повторяет уже более решительно Антон, он кое-как, опираясь на одну ногу, ковыляет по лестнице, чуть ли не падает, Арсений, которому двигаться сейчас вообще было опасно для жизни, наплевав на всё, подхватывает Антона под руки, ловя его в падении, смотрит резко на потерянного Адриана испепеляюще.    — Как это всё… Как это понимать? — теряется инквизитор, чуть помедлив, пряча свою скьявону в ножны на поясе.    — Как и всегда, — смеётся горько Шаст, которого Арсений усаживает за стол.    — Что в этот раз? — Адриан идёт к Антону, но Арсений, загораживая того своей спиной, сжигает глазами.    — Ещё раз в меня своим столовым ножиком тыкнешь, я с тебя три шкуры спущу, — рычит Арс.    — Вот теперь вижу настоящего сеньора Попова, — гулко сглатывает Адриан, пытаясь примирительно улыбнуться. — Вы простите, я ведь думал… Вы понимаете… Всё было так подозрительно.    — Берта меня выдала, да? — смеётся тихо Антон, отсылаясь к услышанным словам о лошади, что осталась стоять у дома Арса с тех пор, как он сюда приехал в ту грозу. — Упрямая и верная лошадь, откуда она такая?    — Под стать своему хозяину, — смеётся робко Адриан, усаживаясь на одно колено перед Антоном. — Тони, что опять случилось? Что в этот раз?    — Отравили, старая песня, — отмахивается Шаст.    — И правда старая, придумали бы уже что-то поинтереснее, наконец, — усмехается Адриан.    — Вот-вот, а то скука просто смертная, — ухмыляется Антон, довольный своим каламбуром, произведшим на Адриана впечатление.    — Есть какие-то подозрения касательно того, кто это мог сделать? — прерывает их весёлый разговор Арс, чуть кусая щёку изнутри. Что это за чувство такое? Как будто что-то жжётся в груди и кусает немного.    — Кухарка, служанка, мальчик, приносящий специи в дом с рынка, — пожимает плечами Адриан. — Кто угодно.    — Почему кто угодно, а травят постоянно одного человека? — продолжает допрос Арсений.    — Потому что он сын Великого инквизитора? — дёргает бровью Адриан.    — Почему не травят самого Великого инквизитора? — продолжает давить Арс. — В чём прок от убийства сына? Разве не проще убить сначала отца, а потом втереться в доверие к Антонио?    — Не знаю, никогда об этом не думал, чтобы так примерять, — качает головой Адриан.    — То есть, Вы с человеком всю жизнь, так отчаянно его искали, когда он пропал на пять дней, а почему его травят и пытаются убить на протяжение всей его жизни, Вы решили не обдумывать?    — Перестань, Арс, — вздыхает Антон, качая головой. — Адриан об этом не задумывался, потому что это уже что-то настолько привычное… Даже я не думаю об этом особо. Это привычно. Ты же не думаешь, зачем каждый день с утра лицо умываешь.    — Чтобы грязным не было, — огрызается Арсений. — Вы убедились в том, что он жив и почти здоров, понесёте вести по всему миру?    — Думаю, с учётом того, что на его жизнь покушались совсем недавно, будет не очень разумно говорить о местонахождении Антонио, — говорит холодно Адриан, вставая на ноги и ровняясь лицом с Арсом. — Мне не нравится Ваш тон. Не Ваших ли рук заслуга его состояние?    — О да! — громко смеётся Арс, всплёскивая руками. — Обожаю людей травить, чтобы потом лечить их неделю! Моя любимая игра!    — Успокойтесь вы оба, — лепечет растерянно Антон. — Чего вы взъелись друг на друга?    — Ничего, — в один голос.    — Там еда остывает, — откашлявшись, говорит на русском Оксана.    — О, время ужина, — растягивает улыбку Арс, но едва хочет сказать, чтобы Адриан ушёл, Антон предлагает ему остаться поужинать, тут же спрашивая на русском у Оксаны, не против ли она. А у Арса спросить? — Я не позволю кому-то, кому я не доверяю, есть с тобой за одним столом, едва я поставил тебя на ноги после отравления!    — Арс, да чего ты? — не понимает категорично чужой неприязни и недоверия Антон. — Пусть останется, как ты себе это представляешь, он отравит меня прямо у вас на глазах? Да ты ведь его на рапиру насадишь быстрее, чем он успеет из-за стола встать!    — Ну, хоть в чём-то ты прав, — кривится Арсений, сдаваясь.    Пока все едят, Арсений сидит ровно, почти не дыша, точно не моргая, смотрит прямо на Адриана, который сидит за столом рядом с Шастом. Арс следит за каждым движением его глаз и рук, не отвлекается ни на что.    — Он всегда так смотрит? — шёпотом спрашивает Адриан, а Шаст смеётся тихо, вспоминая, что ровно такой же вопрос он задал в первый их день общения с Арсом Оксане.    — Ты привыкнешь, — отвечает Шаст так же, как и Оксана в тот день.    — Спасибо, что почтили нас своим присутствием, а теперь, — открывает дверь перед Адрианом Арсений, едва заканчивается ужин.    — Арс, ну прекращай, что ты делаешь? — на русском негодует Шаст.    — Я не хочу его тут видеть, я ему не доверяю, — шипит Арс в ответ.    — Я пойду, вижу, что Антонио в хор… приемлемых руках, — натянуто улыбается Адриан, вставая. — Я отведу Берту домой?    — Да, буду очень признателен, — расплывается в улыбке Антон. Дверная ручка в Арсовой руке начинает опасно скрипеть.    — Выздоравливай и возвращайся, — улыбается Адриан, кланяясь на прощание. — Всего доброго, — смотрит прямо в глаза Арсения, который, натянув однозначно не самую свою приятную улыбку на лицо, закрывает за ним дверь.    — Ты вёл себя просто чудовищно, — стонет обречённо Оксана, убирая со стола.    — Я ещё сдерживался, — фырчит Арсений и, достав из ножен рапиру, стоящую возле стены, принимается её затачивать. О, Оксана знала это: Арс был взбешён чем-то ни на шутку.    — Чудовищно? — переспрашивает Антон. — Это образованно от слова «чудовище»?    — Что? А ну да, — кивает Оксана.    — То есть он вёл себя чудесно? — Арсений роняет вниз голову, прижимаясь лбом к лежащему плашмя на его коленях лезвию клинка, пытается спрятать улыбку. Вот, вроде, и злился секундой назад, а сейчас… Боже, ну что с Шастом не так, почему такое солнце, почему в нём столько света, что у Арса вся тьма от одного его слова развеивается, что это такое?    — Нет, — хмурится Оксана, чуть косясь на Арса, который принимается активно мотать головой из стороны в сторону за спиной у Шаста, едва сдерживая смех. Что этот ненормальный уже натворил, что он наговорил Антону?    — Я в целом согласен, что Арс — чудовище, — говорит Шаст, используя это слово, очевидно, не по назначению, из-за чего Оксана приподнимает скептично бровь, смотря на задыхающегося в попытке сдержать смех Арсения. — Но мне кажется, что в данной ситуации всё как раз наоборот.    — Нет, Тош, в этой ситуации он как раз вёл себя чудовищно. Что этот оболтус тебе наговорил?    — Что?    — Ну, О-о-окс, — тянет Арсений, которому обломали всё веселье.    — Чудовище — это как монстр, зверь.    — Но Арс сказал, — хмурится Антон, — что это то же, что и чудо.    Оксана повторяет собой сказанное, не забывая при этом словесно стучать Арсению по голове, пристыжая его, мол, как тебе не стыдно, тебе человек верит, как носителю языка, а ты этим доверием вот так пользуешься, стыдно должно быть, фу, Арс.    Остаток ужина уже проводят в тишине, Оксана разрезает купленную на рынке дыню, Арс не может не улыбаться, глядя на блаженно принюхивающегося Шаста, который вбирает медленно носом воздух, чуть прикрыв глаза. После ужина Арс помогает Антону подняться обратно в спальню, он расходил ноги достаточно хорошо, но правая всё ещё сильно отставала в прогрессе лечения, из-за чего Шаст сильно на неё прихрамывал.    Арсений оставляет Антона в спальне, усадив его на кровать, уходит развести настой с тысячелистника и раствор с можжевельником. Приносит их в два захода. Тысячелистник, разведённый в воде, в том же тазу, что и вчера. Шаст уже понимает, что сейчас снова будут компрессы, морщится по-детски, но, когда Арс даёт выпить полную кружку крепкого раствора можжевельника, понимает, что лучше уж немного жгучие компрессы, лучше это, чем пить очередную горечь, которая перебивает во рту всё прекрасное послевкусие дыни.    Антон молчалив. Странно молчалив, в первое время их общения он тоже не сказать, чтобы был сильно разговорчивым, но потом ведь его было невозможно заткнуть, он постоянно что-то говорил, что-то спрашивал, выпрашивал объятия и поцелуи, а сейчас молчит. Арсу от этого неприятно как-то, не по себе, он начинает думать, что задел Шаста своим поведением, когда пришёл Адриан, но он ведь должен понимать, что это всё объясняется недоверием Арсения в связи с последними обстоятельствами. И отсутствие доверия у Арсения может быть к кому угодно, даже если для Антона этот человек кажется самым лучшим другом. А вот это он, наверно, как раз-таки не понимает.    — Я… — начинают они одновременно, тут же замолкают, смотря друг на друга. У Шаста грустные глаза, но о чём именно он думает, догадаться невозможно.    — Говори, — кивает Арс, возвращая всё своё внимание ногам Антона и компрессам.    — Если чудовище, по факту, плохое слово, то почему ты меня так назвал? — спрашивает Шаст больно расстроенно. Сколько раз у Арсения уже приключались приступы чувства вины перед Шастом? Обоснованные или не совсем, сколько? Теперь на один больше.    — Тош, ну, что ты, — Арс отрывается от компрессов, сгребает в свои ладони лицо Антона, заставляя посмотреть себе в глаза. Что он успел себе надумать, пока молчал? Насколько неверные выводы построил у себя в голове? Как сейчас его переубедить?    — Если у этого слова значение «монстр»… Это всё из-за того, что я инквизитор, да? Из-за отца, из-за церкви…    — Брось-брось-брось, — лепечет Арс, тут же осыпая поцелуями щёки. Слишком сильный укол вины, слишком большая жалость и грусть за Антона. Арс ведь не хотел его обидеть, он не вкладывал в это слово ничего дурного, он его использовал действительно в значении а-ля «чудо». — Я не хотел сказать ничего плохого о тебе, — шепчет Арс, прикрывая глаза, прижавшись лбом ко лбу Антона. — Шаст, я говорил это в хорошем значении, не вкладывал в это ничего оскорбительного. Ты — чудовище, моё чудовище, ясно? Чудовище, потому что необычный такой, чудной весь, другой, удивительный. Понимаешь? Ничего плохого, — клянётся Арсений, видит в глазах Шаста быстрое облегчение. Он так легко ему поверил, всегда так легко верит, нельзя больше этой верой пренебрегать, даже вот так, в шутку сказав не совсем правильное значение слова.    — Тогда ты — моё чудовище, — решает закрыть этот круг таким образом Антон, обвивая сидящего рядом Арсения ногами и руками, обнимая всем телом.    — Да, — улыбается счастливо Арс. — Уже ведь договорились — я дракон, правда сейчас ты вокруг меня как змей обвился.    — Тебе не нравится?    — Нравится. Очень, — улыбается Арс, ему хочется рассказать о том, как ему понравились те объятия, что Антон подарил ему ночью, когда обнял его со спины, но не успевает, потому что Шаст поднимает вторую тему, момент, что его так же сегодня начал беспокоить.    — Что это было, Арс? С Адрианом.    — Я ему не доверяю, — хмурится Арсений моментально, теряя всё своё солнечное сияние, что было до этой секунды, до произношения Антоном чужого имени.    — И только? — с открытым скепсисом спрашивает Шаст.    — В каком смысле?    — Мне показалось было что-то ещё, — неуверенно, чуть смущённо говорит Шаст. — Я, конечно, могу и ошибаться, но… Это было очень похоже будто ты… Было похоже, — Антон замолкает, пытаясь подобрать слово, но потом понимает, что не знает его на русском, и говорит на испанском: — Celos.    Арс аж дышать перестаёт, чужое предположение, пусть и на испанском, попало ровно в цель. Чувство, что Арс испытывал, свербящее и болезненное, злое и тёмное, эгоистичное и жадное. Это была ревность.    — Я не буду допытывать так это или нет, — вздыхает Антон, понимая всё по одному лишь затаившемуся дыханию Арса. — Просто хочу, чтобы ты понимал, что на этот счёт тебе не нужно переживать, Арс… Мне никто так не нужен, кроме тебя. Одно часть другого, помнишь? Адам и Ева, — шепчет смущённо Антон. Арсений вспоминает тот их разговор, Шаст говорил о том, что это были первые муж и жена, первые по-настоящему любящие друг друга люди. Выходит, Антон ему сейчас буквально признаётся в любви? Боже… — Я часть себя тебе уже отдал, часть души, часть сердца, а может, не часть, может, всё без остатка… И ты ведь мне тоже. Поэтому не надо… Сомнения всегда всё оскверняют. Верь мне, пожалуйста, — просит Антон. — Я ведь твоё чудовище, в конце концов, а не чьё-то там.    Арсений больше не сдерживается, валит их с Шастом в обнимку на кровать, прижимает к своей груди крепко-крепко и целует так, что у Антона довольный стон срывается прямо в поцелуй, резонируя на губах.    Остаток вечера до самой темноты они провалялись в кровати, катаясь по ней в обнимку, дурачась и смеясь громко с каждой своей дурости. Целовались, как и в самый их первый раз: нежно, но отчаянно.    Оксана слышала, как сверху разносится громкий смех, иногда визги, когда эти двое, видимо, додумывались начинать друг друга щекотать или что-то в таком духе. Окс улыбается, но по большей части грустно. Это не будет продолжаться долго. Этот приход Адриана поставил всё на свои места, открыл Оксане окончательно глаза и показал, как оно всё будет. Антон будет до конца верить и придерживаться того, к чему привык, а Арсений продолжит выпячивать колючки и скалить зубы на всех, кому не доверяет, кто по другую от него сторону. Может, Арс с Антоном сейчас и нашлись друг в друге, она рада за каждого из них, но это ведь не навечно, это ведь совсем скоро исчезнет.    Интересно, понимает ли это Арсений?