У моего инквизиционного костра зелёные глаза

***

   С того дня, как приходил Адриан и узнал о том, что Антона прячет у себя Арсений, вылечивший его после отравления, шли четвёртые сутки. Оксана повторяет Арсу, что это говорит о невиновности Адриана: каждое его слово, факт того, что за Шастом никто не пришёл за это время. Если бы Адриан был каким-либо образом причастен к покушению на Антона, он бы наверняка сообщил о том, в каком сейчас уязвимом тот состоянии, как легко сейчас с ним разобраться, указал бы место. Арсений с ней не согласен, какие бы она ни приводила доводы, он на всё ворочит носом, говоря, что его это нисколько не убеждает в том, что кто-либо из окружения Антона не причастен. Адриан бы не выдал расположение Антона, потому что это бы сразу обозначило его причастность, ведь по сути на данный момент он единственный, кто знает, где Шаст находится.    А ещё Арсений кривится на слова об уязвимости и беззащитности сейчас Антона: беззащитен? А Арсений на что? С его уровнем фехтования!.. Оксана обрывает его словами, бьющими по гордости слишком болезненно: в тот день, когда Адриан приходил, он зажал Арса, приставил ему лезвие к горлу, в то время как Арсений даже шаг к своей рапире сделать не успел. Гордость Арса — слишком больное и слабое его место. Оксана понимает, что его эти слова не просто зацепили, а обидели по-настоящему, она пытается тут же вставить что-то по типу: «Ты же не ожидал», но гордость уже была задета, уже было поздно уточнять и оправдываться. Арс ходит второй день, надутый как индюк, кусает раздражённо щёки изнутри, а на все попытки Оксаны с ним поговорить фырчит недовольно.    Антон за эти двое суток расходил окончательно ноги, но, сколько бы Арс с Оксаной ни делали ему компрессов, боль в правой ноге всё ещё осталась, уже не такая острая и обжигающая, но всё-таки осталась, из-за чего Шаст заметно прихрамывал на правую ногу, чуть ковыляя. Арсений с Оксаной пытаются это как-то исправить, но уже на третьи сутки мирятся: видимо, так оно и останется; с другой стороны, не столь серьёзные последствия, если взять в учёт то, что отравили Антона мышьяком, а не какой-нибудь травкой или кактусом. Грустно, конечно, но со многими последствиями отравления мышьяком и рядом не стоит по серьёзности.    Арсений продолжает принимать людей, лечит приходящих к нему, закатывает глаза обречённо, когда кто-то в очередной раз додумывается привести к нему какое-то животное: козу, корову, вола, собаку — на лечение. Сколько людям ни объясняй, сколько ни старайся, хоть расшибись о них — не доходит! В один день приходит какой-то весьма расфуфыренный важный сеньор с собакой, у Арса дёргается глаз, но ничего против сказать он не решается, понимая, что это как раз-таки тот типаж, которому не донесёшь ничего, только наживёшь проблем себе на голову. Поэтому почти час Арсений обрабатывает рану на лапе пса, надеясь, что у собак всё, как и у людей, и ей это поможет. Сеньор говорит, что принесёт деньги только после того, как увидит, что его зверюшке полегчало. Арсений скрипит зубами, но кланяется вежливо, а потом хлопает дверью чуть громче, чем, очевидно, стоило.    В этот вечер Антон упрашивает сыграть Арса ему на скрипке, только что-нибудь весёлое, а не такое, как он играл, когда Шаст пришёл в себя после отравления. Оксана косится боязливо на Арсения, который сидит в мрачной задумчивости с минуту; она знает, что для Арсения значит скрипка, игра на ней. Антон этого не знает, а если бы и знал, не факт, что понял бы. Всё-таки они очень разные, думает Оксана, — она с Арсом и Антон. Они старше Шаста, они с других краёв, оттуда, где холод привычнее вечной палящей жары, у них разные темпераменты и отношение ко многим вещам. Испанцы весельчаки по своей натуре, если не брать в расчёт время и обстоятельства с церковью, да хоть бы и брать! Они даже в этом мраке умудряются находить радости, устраивать себе праздники, причины танцевать фламенко, играть на гитаре смешные серенады, в них горит южное солнце, в жилах течёт красное вино. Они же с Арсом более холодные, суровые, вроде, и есть в них доброта и мягкость по отношению к Антону, но что касается всего остального… В Арсе сквозит холод: в его речи, в глазах и взгляде, в каждом движении, насмешке и ухмылке, в Арсе много холода; он может растаять по отношению к дорогим людям, но, если его предадут, если случится что-то, что он примет за предательство, всю теплоту как рукой снимет, сердце покроется привычной ледяной коркой. Если испанцы побегут выяснять отношения, рыча и активно жестикулируя, горя со злости заживо, то Арс, скорее, заморозит одним лишь взглядом, вышвырнет из своего дома и больше никогда не посмотрит на человека с той теплотой, что казалась столь естественной и крепкой по отношению к другому человеку.    Понятное дело, что рассуждала об этом Оксана не чисто теоретически: она думала об отношениях, что успели завязаться у Антона и Арса. Когда случится некое предательство или то, что будет выглядеть как предательство в глазах Арса, а на счёт этого сомневаться не приходится, он вычеркнет Антона из своей жизни, сделает его чужим, прогонит? Это кажется настолько понятным и ясным, насколько же кажется неправильным и чуждым. Как может быть такое, что человек, который смотрит на тебя самым любящим взглядом, вдруг предаст тебя? Как можно этого человека от себя прогнать, что бы он ни сотворил? Всё это кажется таким неправильным, но чертовски закономерным. Оксана не видит другого развития событий для этих двоих. Ничего благого из этого не выйдет…    После лечения чужой собаки в Арсении не остаётся никаких сил и настроения для приёма других приходящих, он закрывает дверь на засов, зная, что Барселона без него не вымрет, он не единственный лекарь на город и даже на эту его часть. Чтобы успокоить поднявшиеся нервы, Арс принимается за работу с растворами и кое-какими химическими соединениями, которые стоило бы изучить чуть подробнее. Он даёт знать Антону, сидящему наверху, что никто больше не придёт сегодня, он закрыл дверь на засов, так что он может не сидеть наверху, если не хочет. Шаст тут же плетётся вниз, они разговаривают о чём-то с Оксаной, пока Арс занимается своими делами, не вслушиваясь в их слова.    — Что ты делаешь? — тихо спрашивает Антон, дождавшись, когда Арсений разогнётся над химическим аппаратом, запуская какой-то процесс и лишь наблюдая за ним.    — Хочешь, покажу маленький фокус? — улыбается чужому любопытству Арсений, смеётся тихо, когда Антон принимается активно кивать с горящими от интереса глазами.    Арсений берёт раскрошенную стружку магния, ссыпает её в круглую форму, добавляет туда же нитрат бария, добавляет немного липкого крахмала, кусочки стружки прилипают друг к другу, Арсений мешает маленькой палочкой внутри формы, склеивая стружку в небольшой шарик, добавляет немного железных опилок, снова размешивает. Надевает толстую кожаную перчатку, достаёт из формы скатавшийся из металлических опилок шарик, чуть раскатывает пальцами, придавая серому шарику более ровную форму, а потом устраивает его у себя посередине ладони и подносит к нему свечу, касаясь языком пламени шарика на ладони. Тот не начинает гореть, немного дымится, а потом начинает раскидывать от себя красивые яркие искры чуть красного цвета, издавая громкие звонкие хлопки.    Арс это проворачивал не раз, его это уже не удивляло, поэтому он смотрит сейчас только на Антона: на искры, отражающиеся в его удивлённых и восхищённых глазах, на отблески света, играющие у него на лице, бликующие во вьющихся волосах. Антон смотрит так, будто бы у Арсения в ладони минимум маленькое Солнце.    — Опять будет дымом вонять, — страдальчески стонет сзади Оксана, открывая окна. Весьма вовремя, потому что стоит искрящемуся шарику догореть, из него начинают подниматься объёмные не по его размерам облака дыма.    — Вот такой фокус, — закашлявшись от дыма, смеётся Арсений, торопится забросить потухший шар в миску с водой, стоящую на столе.    — Что это было? — чуть прискакивая на месте, спрашивает восхищённый Антон. Арсений смеётся с него, снимает перчатку, вытирает со лба выступившую испарину — слишком много тепла выделяется. Можно ли его сделать чуть менее воспламеняющимся, а больше выделяющим дым?    — Честно, я даже не знаю половину того, что добавляю, — смеётся Арсений. — Не знаю, что это за вещества. Вот это, — он указывает на магний, — я вывел через обработку асбеста: раскрошить, прокипятить, профильтровать, ещё раз профильтровать, растворить, снова профильтровать, а что осело, то и нужно. Это, — указывает на металлическую стружку, — обычное железо, но нужна очень мелкая стружка, чтобы был почти порошок. Если стружка будет крупная, искры будут… неуправляемые. Ты видел, как равномерно горел шар? Лучи от искр были примерно одинаковой длины, искры отлетали почти под прямым углом от поверхности шара. Если стружка будет крупной, — Арсений усмехается, чуть приспускает ворот рубашки, оголяя плечо и шею, на которых видна россыпь мелких шрамиков, — искры неуправляемы, жжёт достаточно болезненно, — Шаст не сдерживает в себе порыва провести по этой россыпи белых мелких точек пальцами. Рисковать своим здоровьем, чтобы что-то открыть просто из любопытства, интереса… Насколько надо быть сумасшедшим и одержимым? Ответ Антон не знает, но понимает с чуть ли не ужасом для себя: ему это в Арсе нравится до безумия.    — А это что? — Антон отстраняет свои пальцы от чужой кожи так быстро, словно та сама обжигает.    — Не знаю, — пожимает плечами Арс, — Но получилось из этого, — он указывает на кусочек какого-то светлого камня, лежащего на столе, и стучит пальцем по барию. — Металл. Немного отсекаем, нагреваем, получается другое соединение, скорее всего, при горении соединяется с кислородом. А при взаимодействии с газами во время горения и водой из этого получается это, после фильтрации, — Арс показывает на порошок нитрата бария. — Не трогай голыми руками, он ядовитый, — предупреждает Арс, перехватывая чужую ладонь. — Я чувствую себя так глупо из-за того, что ничего не знаю, — вздыхает Арсений, чуть усмехаясь тому, что только что сказал. — Я не знаю, как называются эти вещества, толком не понимаю, как получаю одно из другого. Методом тыка, пальцем в небо, наугад просто! Как ребёнок пытаюсь сложить что-то в нечто новое, не понимая толком, что я вообще делаю. Таким глупым себя чувствую, — снова вздыхает Арсений, упираясь руками в стол и разглядывая порошки и стружку.    — Если ты глупый, то я не знаю, какой вообще тогда я, — посмеивается Антон, оправившись от удивления после слов Арсения. Он так принижает свои открытия, недопустимо принижает! Антон обнимает его нежно, обвивая руками со спины, прижимаясь грудью сзади к Арсу. — Ты очень умный, Арс… Для нашего времени даже слишком, — добавляет чуть позже последние слова Антон, грустнея в голосе, но тут же, словно оспорив что-то внутри своей головы, добавляет: — Но это неважно, я тебя уберегу, — Шаст прижимается поцелуем к кромке волос на задней части шеи.    — Чертовщина какая-то, — выдыхает Арсений тяжело.    Антон эти слова Арса относит к их разговору про время и незнание Арсения о том, что именно он делает, наугад открывая что-либо. Антону кажется, что это нормально абсолютно, именно так и открывают всё: наугад. В этом нет ничего постыдного или глупого, всё приходит с опытами, экспериментами, а это по большей части действия наугад: есть какая-то гипотеза, которая либо подтверждается, либо опровергается; наверняка, у Арса они тоже есть, когда он делает что-либо, даже если по итогу получается что-то совершенно иное, нежели то, чего он ждал, но это всё равно что-то новое, а значит, эксперимент был не зря. Вот он зачем-то ведь мешал эти вещества, выводил их, а потом соединил в единую массу, поджёг и получил удивительный искрящийся шар. Антон уверен: что бы Арс ни хотел открыть в ходе этой мешанины, он получил явно не то, чего ждал, но он ведь всё равно что-то нашёл, что-то получил, открыл, запомнил «рецепт», отшлифовал его до идеальной формы, не с первой попытки, о чём свидетельствуют точечные шрамики на плече, но он упрямо оттачивал это своё открытие, с завидным упорством и настойчивостью.    Арсений же, говоря про чертовщину, имел в виду далеко не науку, свои знания и опыты, а свои чувства, что поднимаются ураганом в груди, едва Антон обнимает со спины. О том, что случается с его сердцем и всем телом, когда Шаст прижимается губами к шее, Арсений решает вообще промолчать, чтобы случайно не научить Антона в сложном русском языке весьма простонародному русскому мату. Это становится всё более опасным, думает Арсений, причём что эти мысли касаются не только того, что происходит в его груди, это мысли и о том, что в принципе происходит сейчас вокруг Шаста. Он инквизитор, сын Великого инквизитора, его травят в его собственном доме, он до сих пор не попытался никак сбежать отсюда, будучи несогласным со всей политикой, что сейчас ведёт церковь на территории Испании. Его мать мертва, по его словам, это был единственный родной ему человек, и если даже после её смерти Шаст не попытался отсюда бежать, когда его, казалось бы, тут уже ничего не держит, то чего ждать дальше? Арс правда не понимает, что происходит в голове у Антона касательно его теперешнего положения в рядах инквизиции. Он не хочет, чтобы Арс думал о нём, как об инквизиторе в том или ином общественном статусе, он говорит о том, насколько другое у него отношение к вере и Богу, насколько отличаются его верования от того, что проповедует церковь, но он до сих пор ничего не сделал, не пытался бежать. Арсу даже кажется иногда, что Шаст готов пойти на всё, чтобы получить ещё большее расположение инквизиции. Была ли та инициатива Антона проследить за ними в целях исключительно защиты Арсения и Оксаны, или же это была инициатива, чтобы показать своё рвение? Такие мысли были у Арса первое время, сейчас он Антону верит, но многое в его словах и действиях продолжает на взгляд Арсения быть противоречивым. Он говорит, что верит Адриану и тот точно его не травил, но тем не менее в первый приход инквизиторов в дом Арсения, Арс помнит это точно, Шаст не позволял себе встать спиной одинаково как к Кристиану, так и к Адриану, что очень странно с тем уровнем доверия, что он пытается показать к Адриану на словах. Арс всё ещё помнит, как Антон молился за девушку, что сжигали на костре, но он не пытался её оправдать, он всегда замолкал, когда была возможность что-то изменить в выгодную для него сторону. Он не доверяет людям, знает, что на его жизнь периодически покушаются, даже в его собственном доме, но при этом не пытается узнать, кто это может быть, не пытается себя обезопасить. Антон скуп на эмоции и говорит Арсу, что это часть воспитания церковью: ты сдержан и спокоен — а уже на следующий день он показывает Арсу целую эмоциональную палитру. Его решения, действия и слова, что им не соответствуют, Арсения путают. Арс вдруг осознает, что совершенно не понимает, что происходит в голове Антона, и его слова о том, что он Арсения обязательно убережёт, действительно настораживают. Арс вдруг понимает, что он действий и решений Антона не понимает. Он не понимает, что происходит у Антона в голове.    — У тебя кожа похолодела, — шепчут на ухо, вырывая из раздумий. — У лекаря есть объяснения подобной смене температуре тела? — с игривой улыбкой спрашивает Шаст, бодая лбом в плечо, всё ещё держа лихорадочно соображающего о чём-то Арсения в объятьях.    — Да так, мысли, — качает головой Арс.    Как так получилось, что в один день человек боится повернуться к тебе спиной, ожидая удара, а вечером уже открывает душу, и при этом это один и тот же человек? Как человек, с утра говоривший, что ты не сильно-то ему и нравишься, вечером рвётся обнимать тебя поперёк груди, лёжа рядом, опять же, это один и тот же человек…    — Шаст, ответишь мне на два вопроса?    — Конечно, — кивает Антон, отлепляясь от Арса и садясь на табурет рядом с его рабочим столом.    — Как много для тебя стоит честность? — чуть хмурясь, спрашивает Арсений, стараясь разглядывать Антона не слишком подозрительно. — Не перед собой, не перед Богом, а перед другими людьми, что тебя окружают?    — Ну, — Шаст моргает немного учащённо, кажется у него чуть ускорилось дыхание, Арсений улыбается приободряюще, показывая, что это лишь любопытство и ничего более, просто философский вопрос. Подставляет второй табурет, садясь напротив Антона, перехватывает его руку за запястье, держа крепко пальцами одной руки, второй успокаивающе гладя раскрытую ладонь. — Я очень ценю чужую честность в мою сторону, это много стоит, — раз-два-три, считает Арс. — Мне важно, чтобы по отношению ко мне были честными, как и любому человеку, наверное, — раз-два-три. — И я очень стараюсь быть честным по отношению ко всем, кто меня окружает, — ровно говорит Шаст. Раз-два-три-четыре-пять-шесть. Его интонация нисколько не изменилась, чего не скажешь о пульсе. Арсений убирает свои пальцы от чужого запястья, выдавливает из себя улыбку.    — Выходит, честность — для тебя очень дорогая монета?    — Если так можно выразиться, — робко улыбается Шаст. — А какой второй вопрос?    — Цель оправдывает любые средства?    В комнате повисает тишина, Арс смотрит на Шаста, что не меняется в лице ровным счётом никак, но что-то чувствуется прямо сердцем. Антон сказал, что сердцу надо верить, только вот сейчас главный вопрос: можно ли верить Антону?    — Арс, я выкину это проклятое ведро уже наконец? — пыхтит, спускаясь сверху Оксана. — Оно подтекает, его либо подлатать надо, либо выбросить. Как можно мыть полы, когда у тебя вся грязная вода растеклась, пока ты ступеньки помыла? Арс!    — Выкидывай, ради Бога! — вздыхает Арсений, закатывая глаза. Шаст смеётся с него, подходит к лестнице, хромая, чтобы посмотреть ведро, которое хочет выкинуть Оксана, может, получится подбить его обруч, половицы сдвинутся, и не будет ведро подтекать.    Он отходит к Оксане, они рассматривают ведро, стоя на лестнице. Оксана замечает, как, говоря с ней, Антон как-то странно посматривает в сторону Арсения, который стоит и смотрит в стол, чуть хмурясь.    — Арс, у тебя есть что-то вроде молотка? — вырывает Арсения из мыслей окрик Антона.    У Оксаны холодные мурашки бегут по спине: что это было? Он только что смотрел на Арса с совершенно другим выражением лица: с настороженностью какой-то, опаской, а едва произнёс его имя, поменялся весь в лице — такая смена эмоций неестественна. Что это, чёрт подери, было? Оксана надышалась сегодня растворами, или это было действительно чертовски странным?    — А, да, секунду, — кивает Арсений, о чём бы он там ни думал, эти размышления его оставляют. Оксане кажется, что Антон этим доволен. — Этот подойдёт? — Арс протягивает Антону, стоящему на лестнице, молоток.    — Может, завтра съездим за город пофехтовать, на речку? — спрашивает Антон, подбивая железный обруч деревянного ведра у себя на коленях, присев на ступеньку.    — Тебе ещё не стоит так напрягать ноги, — Арсений всплёскивает руками, поражённый, что ему надо объяснять такие очевидные вещи. — И в городе тебе показываться на виду у всех пока нельзя!    — Знаю-знаю, — посмеивается Шаст. — Просто… Мне уже надоело дома сидеть, ходить могу, хромаю, но хожу, а вы меня не выпускаете, — смеётся тихо Антон, а вот Арсу вообще не до смеха. Что будет, когда они Шаста отпустят? Как он объяснит отцу своё долгое отсутствие, как выгородит их с Оксаной от подозрений в том, что это они Антона отравили? А если выгородит и полностью очистит их от каких-либо подозрений, наблюдение за ними закончится — и что тогда? Что будет с ними? С ними с Шастом, с их отношениями, что с ними будет? Будут встречаться тайно ночью? И надолго их так хватит? А если пойдут слухи, а если кто-то узнает, догадается, поймёт? Или же Антон их забудет, вычеркнет из своей жизни, едва нужда быть здесь себя исчерпает? — Я вообще это говорил с надеждой на то, что воспоминания о том дне тебе поднимут настроение, а ты ещё сильнее помрачнел…    — Нет-нет, — качает головой упрямо Арсений. — Я просто задумался не о том.    — Тогда задумайся о том, — усмехается Шаст. — Например, о том, — он делает паузу, продолжает шёпотом: — Чем закончился тот день.    — Твоим отравлением? — хмыкает язвительно Арсений, вызывая вымученный вздох у Антона. — Ладно, не вздыхай, — смеётся наконец Арсений, улыбается тепло. — Я понял, о чём ты.    — Вот и всё, — Антон отдаёт Оксане подбитое ведро. — Теперь должно быть лучше, попробуй.    — А говорил, что к домашней работе не приучен, — улыбается Арс.    — Я… Мне приходилось как-то это делать, у меня хорошая память, — Шаст смущается отчего-то, а после того, как радостная Оксана убегает с починенным ведром за печку набрать воды, чтобы проверить его протекаемость, Антон не выдерживает, тянет Арса за руку наверх, заталкивает в его спальню, прикрывая тут же дверь.    — Ты чего? — удивляется Арсений.    Окончание его вопроса тонет в чужих требовательных губах. Шаст прижимает его к стене, целует слишком напористо, давит языком, проводя им размашисто по нижней губе, как в ту самую ночь. У Арса подгибаются колени, он хватается за чужие плечи, вжимаясь в них пальцами крепко. В губы срывается общий полу-стон. Оксана снизу кричит о том, что пойдёт на рынок и по пути ещё заглянет в «Святую Марию» к Сергио.    — Очень кстати, — шепчет сбито в губы Антон, подтягивая за руки Арсения на себя, отступая спиной к кровати. Арс чувствует себя сейчас куклой, которой Шаст распоряжается как хочет, управляет каждым его движением, но он вовсе не против отдать всё это управление в руки Антона.    Шаст садится на кровать, тянет Арса на себя, заставляя сесть к себе на колени. Арсений, может, и смутился бы сейчас в край, но всё, о чём он может думать, — губы Шаста, сминающие его собственные нежно, но при этом так страстно и требовательно; язык, что гуляет по его губам; и руки, гладящие широко спину, проходясь от поясницы до лопаток.    — В прошлый раз, — говорит Шаст, немного задыхаясь после поцелуя, — у тебя получилось остановиться, ссылаясь на моё самочувствие, сейчас не выйдет.    — Речь о продолжении поцелуев или?.. — так же задыхаясь, спрашивает хрипло Арс.    — Мне нравятся поцелуи, но… Почему ты так старательно избегаешь того, что может быть после них? — Арс слышит в голосе Шаста лёгкое расстройство.    — Я не избегаю, правда, — словно бы оправдывается Арс. — Просто… Мне не верится, потому что ты, ну, знаешь… — Арсений мнётся, ему не хочется говорить «священнослужитель», не в этот момент, не сейчас, говорит по-другому: — Такой чистый…    — Ты ведь понятия не имеешь, о чём говоришь, — вздыхает Шаст. — И при этом умудряешься звучать так уверенно. Как же слепы люди, уверенные в своей правоте…    Арс не успевает ничего сказать, никак отреагировать на только сказанные Антоном слова, тот опрокидывает его на кровать; от взгляда, которым он пробегается по всему телу Арса, становится то резко жарко, то слишком холодно. Жарко из-за очевидного желания в зелёных глазах, холодно из-за рвущейся картины мира у Арса перед глазами. Он вообще хоть немного Шаста понимает, или абсолютно каждый его вывод об этом человеке будет заканчиваться подобным провалом? Хотя конкретно это Арс бы провалом не назвал…    — Ты хочешь? — Антон задаёт этот вопрос, глядя на Арса чуть ли не в упор.    — Если ты продолжишь на меня так смотреть, у меня сердце остановится, — шепчет Арс, пряча горящее лицо в изгибах собственных локтей.    — Да? — спрашивает Шаст, склоняясь к правому уху. — Или нет, Арс? — переместившись к левому уху, заканчивает Антон. — Простой вопрос с простым ответом.    — Я всегда знал, что в твоей профессии одни садисты, — бурчит Арс.    — Выходит, нет, — вздыхает Антон, вставая с кровати. Со стороны Арса доносится, какой-то непонятный бубнёж. — Что?    — Поцелуй меня… Поцелуй меня, пожалуйста…    У Антона сердце щемит от этой неуверенной просьбы, будто существует вообще вероятность, что Антон откажется от этого, его даже на секунду подмывает отказать Арсу; но только лишь представляет, как Арс расстроится, сердце болезненно сжимается, вина за одно лишь представление о таком ударяет в грудь.    — Пожалуйста…    Снова укол вины, в этот раз за то, что заставляет Арса ждать.    — Чудовище, — вздыхает тяжело Антон, не тянет больше ни минуты, устраивается на кровати, поставив свои ноги по обе стороны от Арса, убирает его руки от лица и целует.    У Арса внутри дрожит что-то отчаянно: волнение, влюблённость, инстинкт самосохранения — Арс не знает. Его накрывает ощущениями так, что он не способен в данную секунду различать чувства друг от друга, путается в них как подросток, не понимает вообще ничего из того, что приходит в голову. Шаст целует слишком отчаянно, мажет языком по губам, проталкивает его вглубь рта, оглаживая им язык Арса. Арсений стонет низко в этот поцелуй, бёдрами толкаясь инстинктивно вверх.    — Да или нет? — повторяет свой вопрос Шаст, не отстранившись толком от губ Арса.    — Да, блять, да, — шипит Арс, притягивая за затылок обратно к себе, впивается в губы жадно, зарывается руками под рубашку Антона.    Шаст от горячих ладоней на спине и боках плывёт окончательно, если до этого момента он ещё как-то держал себя в руках, то теперь… Сейчас он стаскивает с Арсения всю одежду торопливо, замирает на несколько мгновений, лишь бегает жадно глазами по телу Арса, по бледной коже, чуть серебристой в полумраке сумерек, по горящему красным лицу и растрёпанным чёрным волосам, по чужому возбуждению. Арсений долго этого разглядывания не выдерживает, пытается прикрыться.    — Не смей, — почти рычит Шаст, перехватывая руки Арса, фиксирует его в кровати, зажимая таз меж коленей, а руки над головой, держа одной рукой скрещённые запястья.    — Прекрати на меня так пялиться — и не придётся, — почти скулит Арс, не пытается вырваться из хватки, потому что, если быть честным, Антон и не крепко держит, он не пытается его обездвижить, лишь просит не прикрываться, позволить на себя посмотреть.    — Прекратишь тут, — обессиленно вздыхает Шаст, прижимаясь лицом к плоскому животу. — Какой же ты красивый…    Арсению катастрофически не хватает воздуха. Всё-таки на улице сегодня слишком жарко, думает он, когда губы Антона проходятся по шее и груди влажными поцелуями. Кому он врёт? Жарко на улице? Жарко в этой чёртовой комнате, каждое прикосновение к телу — касание пламени к коже. Как бы на этом костре не сгореть прежде времени.    Шаст с нажимом проводит языком по фигурным ключицам, очерчивает ямочку между ними, пока руки жадно сминают бледные бёдра, все мысли заняты чужим телом: белой кожей, россыпью родинок, тяжело вздымающейся от прерывистых вдохов грудью. Антон проводит широко языком по белым точкам ожогов от неуправляемых искр, в голове проносится что-то тёмное, но твёрдое в своей уверенности: больше на этой коже не будет ожогов, не будет ранений от чьего-либо клинка — язык проходится по горлу, где днями ранее прижималась скьявона Адриана. Не важно кто, не важно, как и когда, при каких обстоятельствах, Арса больше никто не тронет. Он своими руками разорвёт любого, кто посмеет лишь попытаться ему навредить.    Арс понимает, что всё-таки сейчас в груди взволнованно трепещет не в малой степени чувство самозащиты, инстинкт самосохранения, потому что в голове никак не срастается то, что Антон из себя представляет. Как вот так действует — спокойно и уверенно — будучи священнослужителем? Как человек, смущающийся от слов о доверии, сейчас без сомнений действует в кровати, раскладывает чужое тело под собой без намёка на смущение и неуверенность? Что-то категорически не сходится у Арса в уме.    Думать дальше не может, потому что Шаст приспускает свои штаны и прижимается своим стоящим членом к возбуждению Арса, берёт в свою ладонь оба члена, сжимая их в своей ладони, прижимая друг другу. Арс шипит сквозь зубы, пытаясь спрятать звучный стон, который срывается всё же в воздух, подхватываемый быстро губами Антона, целующего в острой необходимости. Арсений цепляется руками за чужую шею, прижимая ближе к себе, в то время как рука Шаста движется пока медленно, распространяя выступающий с головки предэякулят, размазывая по всей длине обоих членов.    Прикусывая несильно нижнюю губу Арса, Антон ускоряет темп движений руки, обхватывая чуть крепче. Арсений ласкает пальцами шею, лопатки и поясницу, скользит руками по спине, чуть вжимаясь пальцами в кожу, чтобы чётче прочувствовать каждую неровность, каждый шрам, ямочку, позвонок. Волнение перепуганной птицей бьётся в груди — Арс не понимает причину этого волнения, в чём оно: всё из-за того, что сейчас происходит между ними в постели Арса, из-за того, что это кажется неправильным для них обоих, грязным и не по устоям, или же всё-таки это связано со странной тревогой Арсения касательно непонимания Шаста? Арс окончательно запутывается, эта тревога не даёт оказаться с головой в ощущениях, что сейчас испытывает его тело. Приятно до звёзд перед глазами, до углублённого частого дыхания, до мурашек по коже и бегающими по всему телу внутри крови искрами, только в груди как-то беспокойно слишком, что-то бьёт тревогу, и Арсу бы понять вовремя, что его интуиция смогла понять без его ведома.    — Que eres hermosо y buenо, demasiado para mi, — инстинкт самосохранения переполошенной птицей взлетает в самую высь, а потом эта птица падает замертво, словно стрелой из лука подстреленная, от следующих слов: — Creo que te amo.    Внутри ломается что-то с треском, последние стены рушатся, последние доспехи спадают с грохотом с души, обнажая её, оставляя беззащитной, безоружной перед чужим откровением. Арсений прижимает к себе ближе лицо Шаста для более крепкого поцелуя, обнимает двумя руками за шею. Арсений отвечает на это признание на русском прямо в губы, отчего то, что он сказал, разобрать становится невозможным, но, судя по тому, как растянулись губы Шаста в улыбке в этом поцелуе, Арс понимает, что смысл фразы, что бы там Арс ни сказал, до Антона дошёл.    Надолго никого из них не хватает, близости какого-либо толка было всегда мало, а близости такого рода… Арсений уж точно не помнит, когда у него было нечто подобное, а чтобы при этом он был в кровати с человеком, к которому что-то чувствует, тут и говорить нечего. Антон ускоряет движения рукой, проводит ладонью по двум членам уже свободно, у Арса стучит кровь в полыхающих щеках. Антон немного разжимает кольцо из собственных пальцев, толкается в свою руку, потираясь членом о член Арса. Слишком жарко, Арс чувствует, что на грани, окончательно его не хватает в тот момент, когда Шаст прижимается своим ртом к его шее, прикусывает кожу, тут же проводит широко языком по потревоженному месту — слишком острый контраст ощущений на слишком чувствительном месте. С Антоном всё как-то слишком, Арс это уже давно понял. Но когда он кончает, изливаясь в чужую ладонь, от пары прикосновений губ, приходит понимание, насколько это «слишком» запущено.    Чуть придя в себя, Арсений смотрит на Шаста, короткого взгляда вниз хватает, чтобы понять, что он тоже кончил, но гораздо большего внимания Арса заслуживают сейчас именно глаза Антона: они, то поддаваясь дымке, окрашиваются в малахитовый, тёмный как хвойный лес, то вспыхивают почти что изумрудными искрами; что происходит внутри у Антона — остаётся только гадать, главное, Арс видит это: Шаст ни о чём не жалеет, может, осознание того, что он только что сделал и ставит его самого в тупик, но точно не заставляет испытывать какую-то вину или сожаление. Арсений уже думал о том, что если у ведьм глаза какого-то определённого цвета, то именно такие, как у Шаста, когда они блестят от любопытства, но сейчас Арсения немного пугает этот переменчивый блеск, тревога возвращается, это не кажется чем-то волнующе приятным, это для Арса показывается чем-то, что должно его насторожить, словно эта переменчивость цвета глаз говорит и о переменчивости их хозяина. Говорят ведь, что глаза зеркало души, и если глаза Антона способны за считанные секунды сменяться с затемнённого малахитового на искрящиеся по-детски изумрудные, то чего ждать от Антона, от его души?    — О чём ты так старательно умудряешься думать? — посмеивается Шаст, вытирая полотенцем с живота Арса белёсые капли. — Когда я могу думать только о тебе, — заканчивает Шаст, смеясь и щекоча Арса.    — Что-то не так… — качает головой Арс, садясь в кровати, никак не отреагировав на чужие попытки веселья; не боится он сильно щекотки, а вот быть использованным и забытым боится до смерти. Одевается быстро, не смотря на Шаста толком.    — Что не так? — становится серьёзным Антон, по щелчку пальцев сгоняя со своего лица всю весёлость. — Тебе было плохо?..    — Что? Нет, Шаст, нет, — тут же качает головой Арсений, улыбается успокаивающе, сгребая лицо Антона в свои ладони и целуя мягко. Снова замирает, отстраняется, хмурясь, разглядывая чужое лицо. Ему кажется, или Антон делает это осознанно: он отвлекает мысли Арса, переключая его на себя, на их отношения. — Что ты делаешь?    — В каком смысле? — не понимает Шаст, хлопая ресницами.    — С тобой что-то не так, странно всё, — хмурится сильнее Арсений. — Я в тебе запутался…    — Арс, что ты говоришь такое? — Антон подползает ближе к Арсу, садится на кровати напротив него, сжимает его ладони в своих пальцах. Арс не может понять его взгляд. — Что во мне путаться, я тут, с тобой, я вас с Оксаной в обиду не дам, — Арсений смотрит на него с каким-то подозрительным прищуром, Шаст снова начал говорить о том, что их связывает, уводя внимание Арса от всего остального.    — Почему ты так веришь Адриану?    — Что же ты заладил с ним, я же тебе говорил уже, что только ты мне так нужен…    — Да перестань ты мне своими чувствами зубы заговаривать, — вскипает Арс. — Я пытаюсь понять ход твоих мыслей, потому что твои мысли, чувства и поступки между собой никак не вяжутся. Я не понимаю, что вообще…    — Не знаю, что за внезапный всплеск недоверия в мою сторону, — печально говорит Шаст, вставая с кровати, — но ты не прав, что бы там себе ни надумал.    — Как ты можешь говорить, что я не прав, если даже не узнал, о чём я вообще думаю? Ты не такой человек, Шаст. Не склонивший смиренно голову и пускающий всё на самотёк, когда ты что-то не понимаешь, чего-то не знаешь, ты пытаешься это узнать и понять, как было с этими искрами. Ты начал расспрашивать как это и что это, а сейчас готов отмахнуться от знания моих мыслей просто так? Но дело ведь не в том, что ты принимаешь спокойно незнание, я уже сказал: ты не такой человек, — Арсений наблюдает за Шастом, отошедшим к окну, стоящим к нему спиной. — Ты отрицаешь мои мысли, потому что знаешь их, потому что понимаешь. Но если бы это было ложью, ты бы не догадался о таком, потому что на чистую совесть такие догадки не придут, у нас есть выражение: на воре шапка горит. Ты отрицаешь, потому что знаешь, о чём я думаю, — догадался; догадался, потому что это действительно есть, и именно поэтому отрицаешь. Замкнутый круг.    — Я не понимаю, о чём ты говоришь, Арс, — вздыхает тяжело Шаст, разворачиваясь к Арсу лицом, и опирается бёдрами на подоконник.    — Понимаешь, мы с тобой оба не дураки, а будь хоть один дурак, было бы проще в разы…    — Это из-за Адриана твой уровень недоверия ко мне возрос? — поджимает губы расстроенно Антон. — Думаешь, всегда буду на сторону своих становиться? Арс, это только с Адрианом, я знал, что он не навредит вам, я знаю, что он верный друг, а если тебя тревожит моё хорошее отношение к нему, то я уже говорил, что мне только ты…    — Что с тобой не так?! — взрывается Арс. — Я не понимаю. Ты чувствуешь одно, говоришь второе, а делаешь вообще третье! Я смотрю на тебя, слушаю твои слова, а потом вижу, как ты поступаешь по итогу, и у меня ощущение, словно это три разных человека!    — Мои слова ничуть не отличаются от мыслей и чувств, — спокойно говорит Антон.    — Нет!    — Думаешь, я лгу тебе? Твоё недоверие переходит все границы! — всплёскивает руками Антон. — Ты… celoso, ты не веришь, выставляешь иголки, обвиняешь во лжи на каком основании? С чего ты взял, что я солгал тебе в чём-либо? — даже сейчас… Даже сейчас Арс может сказать, что это ненастоящая злость, не искреннее раздражение. Это напущенные эмоции и чувства, он спокоен внутри, расчётлив и холоден, в нём нет той злости, что он пытается показать. — Я не лгал тебе.    — Выходит, солгал твой пульс? — усмехается Арсений, поднимая слезящиеся глаза к Шасту. Того ознобом пробивает. Нет-нет-нет. Всё должно быть не так. Не надо, только не плачь… — Когда я заговорил с тобой, когда спрашивал про честность: учащённое моргание, учащённый пульс — это всё признаки лжи, я знаю, я лекарь, у меня есть глаза. Люди могут врать, а вот их сердцебиение, толчки крови — нет. Ты сказал верить сердцу, что же, я ему верю, — смеётся Арс, разводя руками. У Антона холодеет и разбивается сердце, руки пробивает непривычной дрожью, потому что у Арсения смех слишком холодный, потому что с этим смехом у него из глаз слёзы текут.    — Арс…    — Честность! Я думал, я этого заслуживаю, думал, что… Думал, что ты мне доверяешь, но это ещё никуда не шло. Я думал, что я могу доверять тебе, какой же дурак! — выплёвывает зло Арсений, пытаясь смахнуть импульсивными движениями влагу со щёк. — Думал, Боже, как это вообще возможно, снова кто-то любит меня! Ещё и так красиво, так… так… нереально сильно! Вот именно что нереально! Слишком много несостыковок. Стоило начать их замечать с самого начала! Ты говорил слишком ломано, путаясь сильно, на русском в тот день, что пришёл в наш дом, уже на следующий день ты приходишь и говоришь спокойно, словно этот язык тебе испанского роднее, только иногда словно вспоминаешь, что тебе надо плохо говорить на русском, и начинается спектакль с попыткой выговорить моё имя якобы! Ты боялся повернуться ко мне спиной, ко всем боялся повернуться спиной, а потом как-то подозрительно быстро мне поверил; столько пережить покушений на жизнь, так бояться повернуться спиной на мгновение, но при этом ты спокойно ел в нашем доме еду, даже не задумываясь о том, что она может быть отравлена! Ты говоришь, что Кристиан и Адриан тебе враги, а потом называешь Адриана своим другом, защищаешь его; и нет, черти бы тебя побрали, сейчас это не ревность, а только искреннее непонимание, смятение, я не понимаю, почему тебя так лихорадит из одной крайности в другую и всё, что ты!.. — Арсения трясёт, он понимает, что если сейчас уличит Антона во лжи, если всё так, как ему сейчас кажется, если окажется, что Шаст его просто использовал всё это время, то для Арсения это не закончится ни чем хорошим, правда может стоить ему жизни.    — Вместо того, чтобы в следующий раз рвать себе душу и доводить до такого состояния, — говорит тихо Шаст, подходит медленно к Арсу, словно спугнуть боится, стирает большими пальцами мокрые дорожки слёз, — скажи мне всё, что тебя тревожит, всё, что у тебя не срастается в голове. Ты прав. Всё не так, как кажется на первый взгляд, но ты вспомни: каждый раз, когда я говорил о том, на что ты указал, я был рядом с другими инквизиторами. Думаешь, я тебе лгал? Думаешь, вот так всё просто и однозначно, да? — хмыкает Шаст невесело, в груди всё рвётся от вида расстроенного Арса: понадумал себе невесть чего, расстроился, разозлился, расплакался и обиделся ещё, ну, что за человек. — Моё несчастное чудовище, — вздыхает грустно Шаст, обнимая Арса, прижимая его лицо к своему плечу. — Давай по порядку, — он усаживает Арса на кровать, садится рядом с ним, чуть подгибая больную ногу, чтобы было не так тяжело. — Сначала ты успокоишься и сделаешь глубокий вдох и выдох, — Арсений смотрит боязливо, почти что напугано, делает сказанное Шастом нерешительно, Антон кивает ему с мягкой улыбкой.    — Что?..    — Молчи, ты уже вдоволь сказал, — посмеивается тихо Антон, прикладывая к чужим губам указательный палец; у Арса щемит в груди от странной нежности, с которой это было сделано. — По порядку, да? Давай начнём с того, что почти всё, за что ты пытаешься предъявить мне претензию, было в присутствии других инквизиторов, не могу я рядом с ними быть настоящим, неужто это непонятно? Мне приходилось говорить ломано на русском при них, потому что в их глазах мне было не с кем говорить на этом языке, я должен был утратить навык. Но со смерти мамы я не переставал, её язык — единственное, что было у меня от неё, это и… вот это, — Антон показывает мизинец, на который надет, как думал Арс, их фамильный перстень с отцом. — Это было мамино кольцо, с которым… — он чуть усмехается, совсем грустно, — он когда-то был другим человеком, совсем другим, Арс. Не был связан с церковью, не был… таким. Война меняет людей, все это знают, все об этом говорят, но не многие переживают это на своём опыте. Они любили друг друга по-настоящему, встретились на каком-то там празднике в Италии, нелепость такая, как во французских романах про рыцарей, — посмеивается Шаст. — Они долго дружили, а потом… Обе семьи были против их брака: он и какая-то русская женщина, дворянка и какой-то щуплый испаньол; никто их не поддержал, обвенчались тайно в церкви, он католик, она православная, он испанец, она русская… Он привёз её в Испанию уже после смерти своих родителей, получил всё состояние и полномочия, больше никто не смел приказывать ему, кого он мог любить, а кого нет. Они прожили спокойно почти четыре года, а потом очередная война Испанской империи, захваты новых колоний в Португалии, он был на службе при дворе императора, ушёл на очередную войну; знали, что они частые, но не долгие, вернётся скоро… Его не было год, в этот год на восьмой месяц его отсутствия родился я. Вернулся он другим человеком: страхи, ужасы войны, которые каким-то образом пропитались религиозно-фанатичными мотивами. Он говорил, что Бог убивал всех, кто пытался ему навредить, мама говорила, что Бог лишь укрывал его от чужих ранений, он говорил, что каждый, кто встанет на пути священной Испанской империи, будет свержен гневом Господнем… В целом… Он стал одержим, что-то в его голове… — Шаст двигает пальцем возле виска. — Он переменился слишком, он не смотрел на меня как на сына, только как на наследника; иногда словно его ум прочищался, а пелена слепой фанатичности опускалась с глаз, всегда это происходило рядом с мамой. Я любил её за то, как она любила меня, и за то, как он становился любящим рядом с ней… Но каждый раз, — у Антона блестит влага в глазах, — с каждым месяцем в нём оставалось всё меньше света, и в один день он потух окончательно. Ни что уже его не спасало, мама стала его обузой, я просто чем-то существующим в его доме, мы ничего не значили для него. А мама всё чаще вызывала в нём раздражение… Когда я был ребёнком, мне было лет десять или около того… Восемь, мне было восемь, — вспоминает точно Шаст. — Я залез в родительскую комнату без разрешения, когда услышал, что кто-то идёт, спрятался под кроватью. Я услышал… Я только спустя годы понял, что значил тот разговор; тогда ребёнком был, понял только, что ругаются они, а потом понял из-за чего: он маме изменил. С того момента всё пошло под откос основательно. Хах, я, вроде, хотел ответить на твой выговор, а не рассказать историю семьи, — качает головой Шаст. — Просто хотел внести ясность: мои родители в этой жизни расстались на не самой доброй ноте, отца раздражало любое упоминание матери, особенно после её смерти. Мне не разрешали вспоминать о ней, учить её язык, посещать её могилу. И, как ты можешь догадаться, я не особо прислушивался к этим наставлениям. Почти каждый день я ходил на её могилу, говорил с ней на русском, у меня не осталось книг на русском, потому что они сожгли всё, что у неё было, после её смерти, я начал забывать письменную речь, но устную… Я говорил каждый день. Но я не могу показать им, что знаю язык, поэтому специально мямлил, путался, чтобы не показать, что говорил на этом языке с её смерти. А когда пришёл без них, притворяться было не перед кем. Но я начал немного запинаться, когда ты обратил на это внимание, едва я зашёл в дом. Мне казалось твоё знание чего-то, твоё понимание меня… Мне казалось это опасным, ты был слишком порывистым, резким с другими инквизиторами и со мной, я подумал, что, если ты поймёшь, в один момент просто… скормишь меня им заживо. Я доверился тебе, но боялся, едва ли покажу, что кривлю душой, ты меня выдашь. Но я правда не знаю многих слов на русском. Как оказалось, я не знал чудовища, — спешит добавить Антон, опуская глаза. — И твоё имя тоже почему-то не даётся, не получается взаправду, я не притворяюсь. Что касается всего остального, Арс… Я в восемь лет увидел, как после устроенного из-за измены скандала отец избил маму до полусмерти. Моя попытка прятать эмоции по жизни связана не с верой, не с церковью, а лишь с тем, что я вечно был окружён людьми, что могли побить тебя за честность и искренность. Я боюсь быть честным и искренним, Арс… А с тобой не боюсь, — добавляет тихо. — Но иногда вспоминаю и вот… Выглядит, будто я мечусь между тем, чтобы открыть тебе всё и сразу, и тем, чтобы сбежать от тебя как можно дальше.    Шаст умолкает, не решается поднять на Арсения глаза, теребит нервно кольцо на пальце. Арсений перехватывает его руку, сжимает крепко в своих пальцах.    — Мне жаль, — говорит Арс шёпотом.    — За чт… А, речевой оборот, точно, означает, что сочувствуешь, — хмыкает Антон. — Спасибо. Я не хотел об этом говорить, потому что я не люблю об этом говорить, и это та степень открытости, которой у меня не было ни с кем, поэтому мне ещё сильнее становится страшно. Я пытаюсь хоть немного от тебя отстраниться или взять тебя как-то под контроль, а ты из раза в раз делаешь что-то такое, что я чувствую, словно сам от тебя становлюсь более зависимым. Это очень странно — чувствовать в одном человеке и зависимость, и свободу, а может, я просто не отличаю одно от другого…    — Шаст, — Арсений подползает ближе, тащит Антона на себя, заваливая его боком на кровать и ложась рядом. — Я думал, что всё это не по-настоящему, что ты просто пользуешься мной. Я думал, поэтому такой контраст твоего поведения с чувствами, которые ты испытываешь, а не из-за того, что ты просто боишься…    — Пользуюсь тобой? — кривясь, словно от зубной боли, переспрашивает Антон. — Я думал, ты обо мне хорошего мнения, Арс.    — Хорошего, ты прав. Сомнения всё оскверняют. Стоило заметить пару несостыковок, и у меня словно голова кругом пошла, столько понадумал… Прости, пожалуйста, — Арс целует бережно в лоб, обнимает Шаста, отчего этот несчастный чуть ли не урчать начинает. Он правда получает такое удовольствие от объятий?    — В следующий раз, хоть одно сомнение — сразу спрашивай, — просит Шаст, а потом, чуть-чуть подумав, говорит иначе: — Нет, Арс, просто верь мне. А придёт время, я сам всё объясню… Что угодно объясню, — шепчет Антон, вжимаясь лицом в чужое плечо.    Арсений не представляет, к чему могут относиться последние слова Антона, но он обещает ему и самому себе, что, если настанет момент, в который будет происходить полный хаос, Арс обязательно Шасту поверит, а потом и дождётся его объяснений.    Уже завтра это обещание будет нарушено.