У моего инквизиционного костра зелёные глаза

***

   Шаст уже отлично себя чувствовал, больше не болел желудок, он исправно питался и мог свободно передвигаться, разве что хромал заметно на правую ногу, но, как уже уверовали твёрдо Оксана и Арс, с этим ничего уж было не поделать. Есть вероятность, что это пройдёт каким-то образом как-то само, либо же это с Антоном останется на всю жизнь.    Больше не было никакого основания держать Шаста у себя, ему было необходимо вернуться в мир, показаться отцу, дать о себе знать и так же уведомить об очередном покушении на его жизнь — иначе ничего и не придумать. Антон уверен, что он сможет выгородить Оксану и Арса. Он уже предвидит возмущение отца по поводу его уверенности в том, что отравили его у себя дома, получается, свои люди, что он даже не ставит под сомнение то, что в этом могут быть замешаны приближённые к ним люди. С детства, с первых попыток Антона донести отцу о том, что его постоянно пытается убить кто-то из ближних, каждая такая попытка заканчивалась провалом. «То есть ты обвиняешь кого-то из моих людей? А может, ещё и меня обвиняешь?» Это было почему-то таким ударом по гордости отца, что за каждое предположение Шаст получал ругань и порицание, иногда после этих ссор он задумывался: «А может, и правда ты в этом замешан, что так остро реагируешь на это, упрямый баран? Как ещё объяснить то, что ты так на дыбы становишься?!» Если бы оказалось, что в отравлениях и прочих попытках забрать у Антона жизнь был замешан его родной отец… Если честно, Шаст бы сильно не удивился, разве что он не совсем понимает, какая от этого выгода отцу. Если Антон умрёт, он лишится наследника, который ему, как он не забывает напоминать, нужен. Но что если в случае Шаста всё немного по-другому? Что если человек, что не видел в нём никогда сына, теперь не видит в нём и наследника? Что если Шаст для него как бельмо на глазу? Напоминание о той женщине, что он старается забыть… Иногда он говорит, что видит в Антоне Майю, что видит в его зелёных, точно таких же как у неё, глазах знакомое порицание и неодобрение. Чем больше Антон об этом думал, тем больше находил тому причин. Отец не видел в нём сына, никогда они не были друг другу настоящей роднёй, лишь по крови, но по духу — никогда. Он видит в Шасте его мать, от которой избавился, когда она начала на него давить, когда перечила «церкви» и «Богу». Отец, уже одурманенный религиозным фанатизмом и властью, что была ему дарована инквизицией, долго её осуждения не мог выдерживать, её неодобрения и несогласия… Антон помнит тот день, когда её убили… Он не видел и не слышал того, что происходило за стенами его комнаты, а потом пришёл отец и положил на стол перед ним серебряный перстень с изумрудом, сказал, что теперь это его. Шаст сразу всё понял тогда, слёзы комом застряли в горле, он не позволил себе их проронить при том человеке, заскулил жалобно и болезненно только после того, как за ним закрылась дверь его комнаты. Он не смог её уберечь, был уже взрослым, но ничего сделать не смог, даже тела её не видел, она словно уехала куда-то, собрав все свои вещи. О, как Антону хотелось тешить себя этой мыслью! Её вещей нет, потому что она собрала их и уехала обратно на Русь, домой (не важно, что не оставила бы она никогда Антона вот так, лучше думать, что мама бросила, чем принимать факт того, что убили её), её вещей нет в комнате, потому что она собрала дорожную повозку и была такова… На заднем дворе дома горели её платья и книги, продавались её украшения. Отец ничего от неё не оставил…    Антон помнит тот день, когда чуть с ума не сошёл, это было через неделю после маминого «исчезновения», а он вдруг, идя по тёмному коридору дома, услышал так отчётливо её запах, в груди всё сжалось болезненно, было твёрдое знание, понимание того, что нет её больше на этом свете, но едва носа Шаста коснулся аромат её парфюма, вся уверенность в нём задребезжала испуганно, больная безумием надежда встрепенулась. Как собака-ищейка Антон бродил по коридорам дома, идя за этим запахом, а потом дошёл до каморки служанок, что смеялись тихо и волнительно; а, зайдя к ним, Антон увидел, как взволнованно они обрызгиваются мамиными духами. Шаст думал, убьёт их в тот момент. Такая тёмная злоба и отчаяние заволокли тогда его душу, и убил бы их наверняка, задушил, поломал бы голыми руками их тонкие шеи. Только мамин запах не позволял ничего плохого сделать, заставлял держаться света.    Шаст не знал, где её похоронили, не знал была ли у неё могила вообще. Как она умерла: сожгли? повесили? отравили? зарезали? — Антон не знал, надеялся только что быстро и безболезненно, надеялся, что не на огне, чувствуя адскую агонию. Антон спросить себе не позволял, знал, что не ответят всё равно, пытался выслушать сплетни у слуг, но те замолкали, едва его видели. Антон не знал, была ли у неё могила, место захоронения, он приходил к одному старому дереву за городом. Он считал это место её могилой, потому что она сказала, что однажды, когда её время придёт, она бы хотела быть именно здесь — в корнях этого старого дуба. И Шаст приходил туда, словно именно там она и лежала на самом деле, говорил с ней, плакал, просил прощения за то, что не сберёг, ничего не смог сделать, даже не смог вовремя почувствовать, что что-то происходит, воздух накаляется. Он так перед ней виноват, а искупить это уже нельзя было никак. Разве что местью? Она не хотела бы, чтобы Антон стал убийцей, помнится, он в детстве придавил специально паука, просто потому что он ему не нравился, а мама… Боже, как она его ругала тогда: какое право он имел забрать жизнь у этого маленького существа, они и так живут недолго, а Шаст укоротил эту жизнь из-за того лишь, что ему этот паук не по нраву был. Она бы не хотела, чтобы он стал убийцей…    Антон ворочает нервно перстень на пальце, потупив глаза в пол: воспоминания о маме не отпускали его никогда, ему кажется, что даже те дни, что он лежал без сознания после отравления, он видел её во снах, смеющуюся, спокойную, заботливую и добрую, она пела ему какие-то песенки, сочиняя их на ходу. Шаста это всегда так впечатляло, она могла придумать за секунду историю, могла написать устно стих, спеть песню, придумывая её прямо в этот самый момент. Она была удивительной…    — Шаст, — Арсений немного трясёт за плечо, заставляя вынырнуть из своих мыслей. Антон сидит уже буквально на выходе, переодетый в красную форму инквизиторов, что ощущается после такого времени как-то непривычно, словно горит на его коже, колет её неприятно. — Ты чего такой мрачный, только честно? — просит Арс, он выглядит таким взволнованным… Антону не хватало хоть какого-то беспокойства за него; Адриан волновался за него иногда, но что-то было в его переживаниях за Шаста не так, словно это чем-то объяснялось; а когда о нём заботится Арсений, это не объясняется ничем. Это просто забота ради заботы, беспокойство ради беспокойства, он переживает искренне и его рвения помочь обусловлены лишь желанием оказать эту самую помощь.    — Я просто вспоминал маму, — улыбается грустно Шаст, вздыхает чуть прерывисто как в тот момент, когда значительно скачет сердцебиение. Сейчас Арс понимает, что учащается дыхание и пульс у Шаста не из-за лжи, а из-за чувств; он теперь немного знает историю семьи Антона и сразу увидел, как много мама для него значила, и как было тяжело после её смерти. — Знаешь, когда мне достался её перстень, — тихо говорит Шаст, рассматривая свою руку и изумруд на ней, — я смог натянуть его только на мизинец, а она носила его на безымянном пальце, у неё были такие маленькие руки… — усмехается едва слышно.    Арс не знает, что сказать, не знает, стоит ли вообще что-то говорить сейчас, но вид вот такого расстроенного и грустного Антона не позволяет ему остаться в стороне, собственное сердце щемит болезненно, глаза начинают слезиться. Если бы только можно было Шаста куда-то спрятать от всего этого, сбежать с ним к чертям из этого города, от этой страны и её политики, от его отца и всей инквизиции…    — Арс, — Шаст встаёт с лавки, смотрит на Арсения какое-то время молча, а потом всё-таки просит, чуть разводя руки в стороны: — Обними меня, пожалуйста.    Пряча тоскливую улыбку, Арсений обнимает молча, обвивает своими руками за плечи, прижимается лицом к плечу Шаста, Антон обнимает в ответ — слишком сейчас уязвимое состояние, слишком обострённая нужда вот такой близости и поддержки, а в Арсении заботы с поддержкой хоть отбавляй. Он обвивает крепче своими руками Арса, прижимается грудью к груди, хочется, чтобы сердца коснулись друг друга сквозь грудные клетки или послали друг другу какие-то импульсы, чтобы знали, как сильно их любят в ответ, или чтобы нить какая-то сплелась между ними — и не потерялись никогда, не расстались, несмотря ни на что.    С Арсом обниматься было очень приятно, правда, не то чтобы у Антона особо есть, с чем сравнивать; за всю жизнь он обнимал разве что маму, шею своей лошади Берты и одну девочку давно-давно, в детстве ещё. Бывали объятия братские, как в особенно тёплые моменты с Адрианом, но они были такими редкими и порывистыми, и, как правило, — инициативой Шаста, не поддерживаемой с другой стороны… У Антона в целом тело было словно бы намагниченным к другим людям: когда смеялся, ему хотелось прижаться макушкой к плечу того, кто смеялся рядом, хотелось хлопать по плечу тех, кто нравился, хотелось обниматься. Только вот не с кем было, а даже те, кто был с ним добр, кто был другом вроде Адриана, не хотели такой вот простейшей близости. Антону всегда так неловко из-за этого было, он же это без какого-то заднего умысла. Ему нравятся запахи и касания, а то, как это со стороны выглядит, ну, он же правда не вкладывает в это ничего такого… А Арс не отстранялся никогда, вроде, и шипел на него, огрызался, но не отодвигался никогда, не показывал, что тактильный контакт с Антоном ему неприятен. Когда Шаст пришёл в дом Арса и Оксаны с вестями, что будет за ними следить, Арс не отошёл от него, когда он встал рядом с ним возле окна, а их плечи соприкасались. Он не дёрнулся и не ударил, когда Шаст взял его за плечи и, опираясь на них, доставал со шкафа верёвку. Арс трепал его по волосам, клал руку ему на плечо, он помыл ему голову тогда; Антон ещё вспоминает, как Арсений в один из дней до отравления потрепал его по щеке, язвительно шутя про надутость Шаста. Антону бы возмутиться в тот момент надо было, а он только смотрел-смотрел-смотрел, пока на щеке горело прикосновение чужих пальцев. Про то, что Арс разрешил себя обнимать, жаться в кровати… Про это и говорить не стоит. Обниматься с Арсом слишком приятно.    — Давай так навечно останемся? — шёпотом спрашивает Антон, утыкаясь кончиком носа в шею Арса. — Я обовьюсь ногами вокруг твоих, и ты будешь ходить, а я на тебе ездить. Как медведи на спинах у своих мам катаются.    — Долго мы так с тобой не выходим, медвежонок, — смеётся тепло Арсений, оставляя быстрый поцелуй у Шаста на щеке. Он гладит нежно лопатки Шаста, надеется, что однажды ему правда не придётся Антона от себя отпускать.    — Не хочу домой возвращаться…    Арсений тоже не хочет, чтобы Антон возвращался в свой дом, ему не хочется, чтобы Шаст в принципе куда-либо уходил, чтобы не было вероятности, что он, может, не вернётся уже, чтобы не было страха, что эта самая встреча — последняя.    — Пойду сейчас, завтра на закате приду к вам, расскажу, как оно всё…    — Мы сложим тебе еды с собой, — настаивает Арс, вызывая короткий смешок. — Посмейся мне, — хмурится Арс, стуча собственным лбом Шаста по плечу, бодая его возмущённо. — Чтобы не ел ничего дома, слышишь, Шаст? Комнату запирай на ночь на ключ, прислушивайся к шагам в коридорах, смотри, чтобы сзади никого не было. Всё нюхай, ясно?    — Боже, — Шаст смеётся тихо, чуть ослабляет свои объятия, давая Арсу немного отстранится, чтобы заглянуть в лицо.    — Не смейся! Если ты снова… Я такого больше не выдержу, — Арсений пытается спрятать своё лицо обратно у Шаста в плече, но тот не даёт, поднимает его к себе, держа трепетно за щёки, касается губ нежным медленным поцелуем, в котором обещаний больше, чем этой самой нежности. Обещание быть аккуратным и внимательным. Обещание вернуться и всегда возвращаться. Обещание не бросать и не забывать. Обещание защитить и уберечь.    Арсу кажется, что он этим поцелуем дышит.    Шаст пытается отстраниться, но Арс вжимается сильнее в губы. Антон не сдерживает мягкой улыбки, продолжает его целовать, гладя успокаивающе по лопаткам и плечам, пока Арс сам не отпускает его губ, отстраняясь.    — Ты будешь очень внимательным и осторожным, — практически приказывает Арсений, только вот голос, дрожащий и слезливый слишком для приказов, скорее походит на просьбу на грани отчаяния. — Да, Шаст?    — Конечно, — обещает Антон, кивая уверенно. — Я вернусь завтра вечером, Арс. Всё будет хорошо… Если на меня попытается кто-то напасть, я заору: «Если на мне будет хоть царапина — вас насадит на рапиру Попов». И никто меня не посмеет тронуть.    — Чудовище, — смеётся Арс тихо, прижимаясь лбом снова к плечу Шаста. — Дурное моё чудовище…    — Всё будет хорошо, — повторяет уже серьёзно Шаст. — Я буду очень осторожен, обещаю.    — Хорошо, — кивает Арс, снова отстраняясь. — Давай последний раз, — не выдерживает, снова крепко обнимая Шаста руками.    — Последний, но лишь на сегодня, не получится от меня так легко отделаться, а от объятий со мной уж точно, — смеётся тепло Антон, обнимая в ответ со всей любовью, что переполняет грудную клетку.    — Очень на это надеюсь, — улыбается Арс, выпуская Антона из рук.    — Спасибо за всё, Окс, — улыбается стоящей рядом Оксане, которая до этого момента пыталась слиться со стенами дома. — Я-то знаю, что без тебя у него тут и не получалось бы ничего, — улыбка Антона становится шире после звука недовольного вздоха со стороны Арсения.    — Ну разумеется, — пыхтит напыщенно Оксана, она подходит к Шасту и, чуть привстав на носочки, обнимает его, но даже так едва ли достаёт ему макушкой до ключиц. Шаст теряется, не зная, куда девать свои руки при этих объятиях, как вообще согнуться, чтобы Оксану нормально обнять, но по итогу устраивает свои ладони на плечи Окс, пока она коротко прижимается к нему. Что ж, Арсений остаётся фаворитом для объятий, это однозначно. — Береги себя, Тош.    — Буду, — снова обещает Антон, кивая Оксане и ещё раз Арсению. — Удачи.    — Спасибо, я… Ждите завтра с новостями.    — Главное, чтобы с хорошими, — говорит Арс. —Хотя нет, даже не это главное, к плохим новостям мы привыкли. Главное, чтобы ты не отравленный и полумёртвый вернулся.    — Обещаю, — говорит в последний раз Шаст, кивая на прощание, смотрит ещё какое-то время Арсу в глаза, а потом кивает в последний раз и уходит.    — Может, стоило его проводить до дома, — говорит Оксана спустя несколько минут тишины после ухода Антона — они так и остались стоять у дверей, погружённые в свои мысли. Одни и те же мысли.    — Я предлагал, он настоял на самостоятельности… Большой ребёнок, — вздыхает тяжело Арс.    Остаток вечера они с Окс почти не говорят, стараются отвлечься на работу, но выходит скверно и, чтобы не напортачить с дозировками и заготовкой растений, Арс решает это дело пока забросить. Оставить до лучших времён, когда его голова не будет так волнительно соображать и восстанавливать перед глазами всего одно лицо.    — Зеленоглазое чудовище, — вздыхает тяжело Арс, понимая, что даже читать у него не выходит: прочитанные строчки проходят мимо его осознания, словно вместо того, чтобы прилетать ему плавно в голову, они проходились лишь по касательной черепа, но не могли войти в мозг, выжатые мыслями о другом. — Пойду к Сергио, — предупреждает Оксану Арс, прекрасно понимая, что сон к нему сегодня не придёт. Слишком холодно будет в кровати, слишком много свободного места. Антон ушёл, много «слишком» осталось. Потому что без него, как оказалось, всё тоже «слишком». Слишком грустно, слишком холодно, слишком одиноко.    — Уже ночь, Арс, темно, куда ты пойдёшь? — с печки доносится чуть сонный, но взволнованный внезапный заявлением голос Оксаны.    — Ночь ясная, луна, вон, полная, — улыбается грустно Арс, выглядывая из окна. — Дороги видны, а до «Святой Марии» я и с завязанными глазами дойду, как и ты, так что всё нормально, ты знаешь.    — Всё равно будь осторожен, — просит Оксана. — Мало ли кто по ночам по улицам кроме влюблённых безумных учёных гуляет.    — Безумных влюблённых или безумно влюблённых? — снова усмехается грустно Арс, засматриваясь через окно на луну. — Думаешь, что на этом всё будет кончено? У меня с ним.    — Не знаю, Арс, — вздыхает тяжело Оксана. — Надо дождаться завтрашнего вечера, а там всё видно будет. Время покажет.    — Время никогда мне не помогало, — вздыхает Арс. — Ты говорила, что оно вылечит, что всё на место поставит, меня оно только убивало и разрывало. Всегда. Если он не придёт, ничего для меня ясно не станет, буду продолжать ждать. Хоть до смерти, в вечной надежде. Время не помогает, Оксана…    — Возьми с собой рапиру на всякий случай, Арс, — вздыхает Оксана. — На эти темы тебе лучше поговорить с тем, к кому ты собрался. Сергио всегда понимал тебя в чувствах лучше, чем я, точнее он знает, что тебе сказать, чтобы ты успокоился. Я так не умею, я слишком часто говорю что-то, что ещё сильнее начинает тебя тревожить. Поэтому не буду, поэтому промолчу, ступай, я закрою за тобой дверь, так что стучись громче, когда придёшь.    — Я буду отбивать ритм вальса, — задаёт Арсений шифр, по которому Оксана должна понять, что пришёл именно он. Он встаёт из-за стола, надевает пояс с ножнами рапиры.    Оксана закрывает за ним дверь, тушит свечу и ложится спать. Она знает, что Арс не вернётся раньше рассвета.    Арсений бредёт по тёмным улочкам в «Святую Марию», свет луны единственное, что нарушает его одиночество. Арс не может перестать думать о том, насколько в его душе перекликаются моменты: как он сейчас идёт к Сергио с намерением выговориться и напиться (не стоит это отрицать), и как он шёл ровно так же несколько лет назад. Да, чувства разные, Шаст жив, и с ним всё будет хорошо, очень хочется в это верить. О них никто не узнал и не узнает, но, когда Арс выпускал Антона из своего дома, у него было ощущение, словно они прощаются всё-таки навсегда. Как бы им ни хотелось, чтобы всё было по-другому, даже если это сильнейшее желание исходит от них обоих, никто из них не в силах его осуществить. Если бы Арсений начал говорить это Оксане, она бы сказала что-то вроде: «Это жизнь, она такая, Арс». Наверняка что-то в таком духе, да, Арса эти её слова действительно удручали. Когда ему было плохо, ему не хотелось слушать о том, что в мире всегда так, что всё несправедливо и нечестно, что всё сложно и надо зубы сжать и терпеть или бороться до крови. Арсу в моменты, когда ему становилось тоскливо, надо было послушать что-то жизнеутверждающее: что всё наладится (даже если это далеко не так), что всё будет хорошо (даже если это чистая ложь), что, вон, из каких ям выбирались, а тут, что, раз-два плюнуть — и всё отлично! В таких речах и вылезании из любых ям мастером был Сергио. Он заряжал этой необычайной верой в лучшее, уверенностью — что ни делается, всё к лучшему; наверно, его можно назвать конченым оптимистом, но при этом он и ужасного повидал немало, и если даже в бывшем пирате осталось столько солнца и надежды, то почему их должен терять Арс?    — Mi amor, mi amigo, mi luz! — присвистывает звонко Сергио, едва видит пришедшего к нему Арсения. — Душа моя, что пьём? — мурлычет он, уже поставив на стойку большую пустую чарку.    — Что есть покрепче, — улыбается вымученно Арс.    — О-о, — тянет многозначительно Сергио. — Рассказывай, — требует он, не торопясь наливать Арсению: знает он, как Арс пьёт, два глотка — и мы готовы, а ещё надо успеть узнать причину этой его попойки.    Уже через полчаса Серёжа узнаёт всё. Историю романтических похождений Арсения, его чувства к сынишке Великого инквизитора, что явно не имеет никаких шансов на счастливый конец романа; узнаёт о том, что было, как началось, как того отравили и постоянно пытаются убить в его собственным доме. К моменту рассказа о том, что было после прихода Антонио в себя, Арсений уже в меру пьяный, чтобы рассказать Серёже о том, чем они занимались в кровати, и… Если честно, Сергио не то чтобы очень хотел это знать. Любая физическая близость между мужчинами Сергио была знакома, тут давала о себе знать жизнь пирата: многие это знают, но не многие говорят. Пираты не брезгуют тем, что неприятно или даже богохульно для святош с большой земли, они плавают, не сходя на землю, иногда целыми месяцами, и вполне естественно, что близости начинает не хватать, а женщины на корабле к беде, плохая примета; в целом, можно догадаться дальше самому, откуда у Сергио есть определённые знания в делах мужской близости, несмотря на однозначное предпочтение в сторону женщин. Это не вызывало неприязни на уровне физиологии, ведь было знакомо, это не вызывало отрицания на уровне каких-то принципов и устоев, ведь у пирата их особо и не было, но вот слушать, как твоего лучшего и самого любимого друга завалил на кровать инквизитор и вытворил чёрти что… Даже пиратская сущность немного корёжится, слушая такое.    — Ты хоть хотел, или он тебя взял силой? — кривится кисло Сергио, протирая нервно тряпкой липкое стекло бутылки эля.    — Ты д-маешь, я бы п-зволил взьять м-ня силой? — пьяно возмущается Арс. Нет, Сергио так не думает, но он знает гордость Арсения, который, скорее, скажет, что был не против, даже если это было не так, чем признает факт того, что его опорочили. Впрочем, сейчас Сергио видит, что это было обоюдное желание.    — Вот скажи мне на милость, амиго, — вздыхает тяжко Сергио, — почему тебя вечно тянет к чертям каким-то? Что тебе не нравится с милыми скромными испанцами? На кой хер ты лезешь постоянно в пекло адское? Рамирос, который оказался работорговцем на подпольном рынке. Пабло, который купил всю законную систему и совершенно себя не умел вести и держать в руках в постели. Теперь сын Великого инквизитора? Что с тобой не так, армано? — Сергио качает головой, вздыхая тяжко.    — З-шь, в чём отлич-е его от все-е-ех? — тянет Арсений, проводя рукой по всему трактиру, будто за каждым столом сидели его бывшие пассии. — Все они были гнилыми внутри, а каз-ик-ались другими снаружи-и. А он, он такой хороший… Он ск-зал, что любит м-ня пред… предств-тв…    — Представляю, — кивает Сергио.    — Так наивно и мило, так открыто, — судорожно вздыхает Арсений, падая грудью на стол. — Но на испанском, а поэтому так… горячо.    — Боже, — взмаливается Сергио, поднимая глаза к небу. — Если это всё — моё наказание за пиратство, то как искупить его по-другому?..    — Ты же не веруешь.    — Не особо, — хмыкает Сергио, наливая себе чарку рома. — У нас много богов и богинь на море было. Знаешь, на воде нет границ: итальяшки, испаньол, греки, бриташки, французы — всё вперемешку. У нас был и Посейдон, и Каллисто, и Святая Мария, и Нептун, и Фортуна, и кто хочешь. Кто нравится больше, тому и молись, тому и верь, хоть кракену, — улыбается ослепительно Сергио.    — Хотел бы я оказаться там, где нет никаких границ и плевать, в кого верить…    — О, ми амиго, ты бы не выдержал и трёх дней пиратской жизни! Твоя чистоплотность и нелюбовь к открытому солнцу, про рыбу я вообще молчу, — смеётся раскатисто Серёжа.    — Что угодно, лишь бы отсюда подальше.    — Ты изменился, — усмехается Сергио, подливая Арсу в чарку ещё эля. — Раньше ты говорил, что бежать некуда, да и смысла нет, везде одно и тоже. А сейчас так рвёшься из Испании. Это он так тебя изменил?    — Я хочу его уберечь, — пьяно бубнит Арс. — Как его можно тут оставить? В стране, где ему вечно придётся быть монстром, которым он не является и являться не хочет. В месте, где постоянно что-то пытается забрать его жизнь…    — И там, где вы не сможете быть вместе? — с тяжёлым вздохом спрашивает Сергио, получая в ответ неразборчивое бурчание, но однозначно утвердительное. — Арс, ты только скажи. Я уже организовывал побеги, ты знаешь, — Арс только смеётся с этого заявления — грустно и обречённо. — Много же надо было льдинке твоего русского сердца, чтобы растаять, — усмехается Сергио, трепля по тёмным волосам на понурой голове, лежащей на стойке. — Эх, амиго, ну, угораздило же тебя. Не боишься, что испанское сердце-то тебя спалит до пепла? Разные вы, души слишком разные.    — Наслушался уже подобной брехни, — не соглашается Арс, кое-как подбираясь со стойки, заглядывая в тёмно-карие глаза Сергио. — Его родители тоже были разными.    — И что с ними стало? — вопрос настолько же очевидный, насколько отрезвляющий.    — Он не такой, с ним не случится этой… Этого всплеска внезапной фанатичной веры.    — Уверен, что его мать про его отца думала так же, — Сергио прикусывает язык, видя, какой эффект его слова производят на Арса, как он грустнеет и расстраивается открыто, как начинают слезиться его глаза. — А может, благодаря тому, что он полукровка, всё как раз-таки и будет иначе, — спешит сказать Сергио, выдыхает облегчённо, видя, как эти слова Арса успокаивают. — Арс, это просто безумие какое-то, но если ты ему веришь, то и я ему верю. Я видел его тогда, когда вы приходили вдвоём, раньше я сразу видел в твоих пассиях конченных пендехо, удивлялся вечно, как тебя вообще угораздило что-то в них найти, они же, ну, прости, конечно, но по ним сразу было видно, что они какие-то ублюдки. А с Тони я такого не увидел, он выглядел добрым малым, запуганным как будто чутка, ну, и форма инквизитора резала глаза, но, в целом, по тому, как он говорил и смотрел, как общался со мной и с Пабло, я подумал, что он неплохой пацан, мы ведь не виноваты, в каких семьях рождаемся, — вот, думает Сергио, он ведь знает, что говорить, чтобы Арс улыбался и расцветал на глазах, вот и будет говорить, а возвращать его на землю — не его работа, с этим у Оксаны лучше, чем у него. — Я вот родился у портовой жрицы любви от бухого рыбака, но это же ничего во мне не меняет, — пожимает плечами Сергио. — У меня даже есть скидка в борделе, — Арсений заходится хрипловатым смехом, и Сергио радуется, что наконец смог его развеселить и расслабить в нужной степени, достаёт ему из-под стойки скрученную сигаретку с теми же листьями иван-чая, протягивает, и Арс, поддавшийся этому настроению и покою рядом с ним, принимает папироску и раскуривает её от свечи. — Ты, вон, тоже не сказать, чтобы копия своих родителей.    — Я противоположность своих родителей, — качает головой Арс, выпуская, чуть закашливаясь, из своих губ облако дыма.    — Э, ну не скажи, — качает головой Сергио. Арс засматривается на серёжку в его ухе, которая покачивается в такт движениям головы, только чуть замедленно; смотрит на блики свечей, что играют жёлтыми пятнами в чуть потемневшем серебре. — Упёртость и обидчивость, упрямство и вспыльчивость — у тебя прямо-таки их.    — Разве что это, — соглашается легко Арс, затягиваясь глубже сигареткой. — Только моё упрямство не стоило никому жизни.    — Пока нет, — говорит Сергио. — Надеюсь, так и останется, — он раскуривает свою сигарету в лёгкой задумчивости, рассматривает Арса молча, пока тот, чуть покачиваясь от опьянения, напевает что-то себе под нос. — Красивый ты чёрт, Арс.    — Мне не нравится, куда идёт наш разговор, — смеётся громко Арсений, его и так красные от алкоголя щёки вспыхивают ещё ярче.    — Э, не-не, на корабле всякое бывало, но я предпочитаю женщин, — смеётся ему в тон Серёжа. — Я это к тому, что, вот, ты же можешь получить, кого захочешь, у тебя есть и обаяние, и личико, и тело, остроумие и харизма, но ты ведь как дурак вечно влюбляешься в последнего, с кем у тебя есть все шансы на счастье. Зачем ты себя так мучаешь?    — В русском есть выражение: сердцу не прикажешь, — нараспев тянет Арс. — Так получилось, но, Сер, ты понимаешь: никто больше, никто не говорил, что любит меня.    — Я говорил, — хмурится резко Серёжа, вызывая снова громкий смех у Арса.    — Ты понял, о чём я, — смех стихает, а на место широкой весёлой улыбки приходит грустная едва заметная усмешка. — В таком смысле — никто.    — Даже он? — осторожно спрашивает Сергио, рассматривая грустного Арса. — Матвей его звали, да?    — Матвей, — кивает грустно Арс, — Мотя… Не успел. Никто из нас не успел, Сер. Думали, времени вместе, времени в будущем ещё так много, на кой чёрт торопить слова. Знали бы, как всё будет, в первый же день всё друг другу сказали, наверно. Хотя нет, если бы я знал, я бы не… Я бы к нему не приблизился.    — Арс, то не твоя вина была, брось.    — Не моя лишь, но и моя тоже. Вина была общая.    — Полюбить кого-то — разве ж это вина? — качает головой Сергио, снова подливая Арсу эль и прикладываясь губами к горлу бутылки, отпивает несколько глотков сам.    — Я не о любви, не о чувствах, — вздыхает тяжело Арс. — А о том злосчастном рассвете.    — Ты не рассказывал мне о том, что случилось, почти что. Больше Дева Туманных полей рассказывала.    — Почему ты Окс так называешь? — усмехается Арс.    — Ты переводишь тему.    — Нет, — качает головой Арсений. — Я у тебя вечно пытаюсь узнать, что ты вкладываешь в это прозвище, а ты вечно отмахиваешься. Давай ты расскажешь — и я расскажу.    — Торгашка несчастная, — фыркает Сергио. — Ладно. Зуб даёшь? — Арсений кивает, чуть смеясь. Сергио явно собирается с силами, чуть краснеет неловко, прокашливается и начинает объясняться: — Я был на Руси всего раз, она пугала меня в ровной степени, как и восхищала. Такая большая, казалось бы, я вечно в бескрайнем океане, меня не напугаешь размерами! Но одно дело знать каждый уголок океана и Чёрного моря, и совсем другое — суша. Мне не приходилось долго бывать на земле тогда, мы заскакивали в порт, причалив, напивались, развлекались с девочками в портовых борделях, отваливали золота, будучи пьяными вусмерть, а на следующий день грабили новый корабль. Вот такая жизнь… Не смотри на меня так, у меня нет совести, я ни о чём не жалею, — смеётся громко Сергио, хлопая крепко Арса по плечу, от чего тот чуть ли не валится на стойку головой. — Лишь раз мне довелось побывать на Руси — большая дикая земля, устрашающе большая, я даже возле территории какого княжества был: Новгород, Киев, Чернигов — не знаю. Спросишь, как и почему меня туда вообще занесло, каким морским ветром прибило — не отвечу, сам не знаю. Я не пошёл в города, у меня на лице написано: пират. А там за разбойника вечно принимали.    — Пират и есть разбойник, — усмехается Арс, отпивая эля из своей чарки.    — Не перебивай, — фыркает Сергио. — Пираты — дети Нептуна и Фортуны, тебе не понять, — Арсений закатывает глаза только, но больше не перебивает. — Я слонялся по деревням, возле крестьян, и было там место, Боже… Огромное-огромное поле с пшеницей, как море огромное, клянусь! Казалось, в нём на корабле плавать можно, колосья пшеницы переливаются под ветром точь-в-точь морские волны. Только погода была неясная, туман стелился над этим морем пшеницы, из-за чего она сероватой казалась, небо не ярко-голубое, а дымчато-синее из-за собиравшихся туч. Так меня этот вид впечатлил, так красиво и грозно, смело, но какая-то нежность внутри этой мрачной красоты была. Запомнились мне эти туманные поля пшеницы, снятся до сих пор, волнуют сердце. А когда увидел вас с Оксаной, — Серёжа вздыхает, чуть качая головой, — посмотрел на неё — застыл весь. Она была словно это самое поле, перевоплотившееся в человека, в женщину. Волосы — пшеница под дымкой тумана, глаза как небо в тот день. А нежность под серьёзностью и собранностью…    — Не влюбился ли, часом? — присвистывает со смехом Арсений, ухмыляется уголком губ.    — Она мне очень нравится, Арс, но влюбляться, — он разводит руками. — Я, что ль, мальчишка шестнадцатилетний? Влюбляться! Нет уж, моё сердце у Фортуны, пусть и не странствую уже давно по морям…    — Думаешь, Фортуна ревнива? — подначивает Арс, никак не отставая.    — Кто ж её знает! — всплёскивает руками Сергио. — Брось эти свои ехидства. Если что, я со своим сердцем вовремя разобраться сумею, а вот ты… Ты обещал правду за правду, Арс, откровение за откровение.    — Да, я помню, — кивает Арсений, теряя свой весёлый настрой. — Подлей-ка ещё, — Арс пододвигает ближе к Сергио свою чарку, что тут же наполняется элем до краёв, а потом Сергио поджигает Арсу и вторую сигаретку. Не было причин Арса останавливать, такие его порывы напиться и выкурить пару сигарет были слишком редкими, чтобы действительно ему навредить, но, если Арсений начнёт напиваться вусмерть регулярно, тогда Сергио треснет его по башке этой самой чаркой так, что очень быстро одумается, во что свою жизнь превращает. — Что я тебе вообще рассказывал об этом?    — Ты — почти ничего. Дева Туманных полей говорила о любви тебя и её брата, о том, что его убили, я ничего не знаю. Арс, — вздыхает Сергио, опираясь локтями на стойку, — рассказывай.    — Сначала я познакомился с Оксаной, — язык Арса уже приспособился, приловчился к разговорам с настоящей степенью опьянения, иногда немного путался, но в целом Арс говорил ясно и понятно. — Она читала в библиотеке моей семьи, ну, как читала, рассматривала буквы, — усмехается Арс. — Она была при нашей семье служанкой, знаешь. Вместо того, чтобы протирать пыль и мыть полы в библиотеке, она разглядывала страницы. Я был в библиотеке, прятался от своего учителя по танцам, ну, не хотел я в тот день танцевать, надоело это, мне было десять, я уже начинал проявлять своё характерное упрямство. Уже тогда, — посмеивается тихо Арс. — Она думала, что никого нет, а я слышал, как кто-то зашёл с вёдрами и полез к книгам. Я был так возмущён, понял, что служанка, но… Знаешь, уже тогда был горд. Ни на секунду не мог предположить, что слуги к знаниям рвутся, что им это всё — стирают себе да готовят, больше и не надо ничего. Я думал, что слуга хотела украсть книгу, а потом продать где-то за буханку хлеба, я готовился разнестись такой гневной проповедью, а потом застыл весь, вижу: не крадёт, сидит, спрятавшись за лестницей, страницы разглядывает, хмурится, словно бы буквы сами скажут ей, как их читать, — Арсений смеётся искренне, вспоминая маленькую Оксану, что с завидным упрямством испепеляла глазами страницы. — Мы подружились сразу. Боже, это было так весело, наверно, от того, что запретно, от того, что нельзя было нам дружить, нельзя было мне учить её читать, нельзя было с ней так общаться. А с ней так хорошо было, спокойно и радостно, всегда. Однажды узнали, конечно, но родители махнули рукой, что уж с подростков взять, главное, чтоб от дружбы ребёнок не появился, — Арсений кривится, как и в старые времена на каждое предположение о том, что у них с Оксаной связь такого толка. Но не потому что это противно на уровне физиологии, не потому что Окс не приятна ему, не потому что женщина. Просто то, что было у них с Оксаной, было столь чистым и невинным, что каждое предположение подобного рода било словно кнутом по ощущению святости этой дружбы, словно каждое такое слово оскверняло её. — Дружили, казалось, всю жизнь, да и почему казалось, действительно всю жизнь почти что. Но с семьями друг друга никак не общались, ну, оно и понятно, а в шестнадцать, я даже толком не помню, как, а, помню… Я хотел сделать подарок на Рождество Оксане, но и знал, что она всё с семьёй делит, а мне хотелось, чтобы я вот ей дал угощение, а она его полностью сама съела. Понял, что это будет возможно, если я всю её семью угощу, и угостил. Бублики с маком, леденцы, сушки сладкие, сахар, принёс в их дом немаленький такой мешок, — посмеивается Арсений. — Они были так смущены: «Что Вы, что Вы, молодой барин, не стоит, что же Вы, Боже, не стоит!» Они казались мне такими забавными, отказывались от такого, когда у самих ничего нет. Подрос вот и понимаю, что нет в этом ни черта забавного, грустно это до слёз… Я тогда сам себя каким-то героем почувствовал, вот такой я щедрый молодой барин, ну что, молодой совсем, дурак ещё, ветер в голове, — вздыхает Арс. — Они сказали: «У нас кроме парного молока да хлеба и нет ничего, барин, угостить Вас в ответ нечем, но так хотим Вас отблагодарить, попейте молочка с нами, коль пьёте, конечно, такое». Ничего вкуснее не пил, — хмыкает Арс, едва сдерживая в глазах слёзы. — Кажется, до сих пор помню и этот вкус, и как оно ощущалось, тёплое такое. Оксана смеялась, шутила надо мной, а её мать шикала на неё, мол, как так с барином можно, а она ещё сильнее расходилась, и я смеялся вместе с ней, показал себя добряком, да и был таким на самом деле, наивным и глупым добряком. Капризным немного, но не суть. Там и познакомился с её братом, с Матвеем, он был старше меня на пять лет, такой… Взрослый, слишком взрослым он мне казался; несмотря на то, что крестьянин, для меня таким авторитетом стал; он был такой добрый, но серьёзный вместе с этим. Серьёзный… А едва мы с Окс начинали дурачиться, смеха сдержать не мог, на нас глядя. Я и не заметил, как стал делать что угодно, лишь бы его смех вызвать, услышать, словно это было высшей формой поощрения. Не замечал и что с сердцем происходит, как оно тянулось… Я не буду тебе рассказывать, как всё пришло к тому, к чему пришло. Поцеловались в первый раз, лёжа в высокой траве, вроде как боролись в шутку, а потом… Не знаю, кто двинулся навстречу первый — он или я, но поцелуй этот был необходим обоим в одинаковой мере, это чувствовалось. Мы встречались в сумерках или посреди ночи, лишь темнота могла прикрыть меня, меня прикрывала ночь, а его Оксана. Она знала, что происходит, увидела, долго с ней говорить пришлось, потому что её это знание напугало очень сильно, потому что не меж мужчинами такому происходить, не между её братом и её другом. Она была в ужасе, кажется, а потом… потом мы смогли её убедить, что чувства есть чувства, что всё в порядке, она поверила нам. Стала нас прикрывать. Первое время она относилась к этой связи всё ещё с открытым сомнением, но потом проникалась всё большим пониманием… Мне было двадцать два года, я хотел показать ему свою комнату, я хотел поспать с ним в своей кровати, а не прячась в стогах сена и высокой траве. Было ли это моим капризом? Вероятно, да. В полночь он пришёл, мы так и не смогли уснуть, было слишком волнительно, слишком страшно, что можем проспать тот момент, когда надо будет выскользнуть из дома до пробуждения других его обитателей. Не спали всю ночь, сначала лежали в кровати, два влюблённых молодых идиота… Потом сидели на подоконнике у открытого окна, он свесил ноги на улицу, а я ругался, что это небезопасно, что высоко и, если свалится, ноги себе сломает, а то и расшибётся. Он с меня смеялся только. Был рассвет, смотрели на то, как перестают быть видными постепенно звёзды на светлеющем небе, слушали просыпающихся птиц, пора было расходиться. Целовались на прощание, всё никак не могли отодвинуться один от другого. А потом… Я помню, как услышал грохот подсвечника на пол, оглянулся перепуганный, а в дверях отец стоит. Столько лет прошло, вырос уже, повзрослел, а от этого момента, от одного лишь воспоминания в холодный ужас бросает, — Сергио видит, как покрылись гусиной кожей руки Арса. Действительно, ужас от того так и не прошёл. — Я не успел даже шевельнуться. Окаменел весь. Матвей в таком же онемении, не сдвинулся. Отец приблизился к нам одним шагом, схватил его за грудки, я думал, толкнёт, выкинет с окна. Да лучше б так, был бы хоть шанс на то, что жив останется… А он вытянул его наоборот в комнату, начал бить, отец большой был, сильный, ни у меня, ни у Матвея, ни у нас вдвоём не получилось бы его остановить, — Арсений делает несколько крепких глотков из чарки, докуривает в одну затяжку самокрутку. — Я ничего не попытался сделать, я только смотрел, в немом исступлении смотрел на то, как он ударяет раз за разом, слышал, как разбился нос, как треснула кость в черепе, как ломаются зубы… Он продолжал бить даже когда тело Матвея повисло безвольно в его второй руке и уже было видно, что он мёртв. А потом он просто выпустил его из своей хватки, и тот упал… Как предмет какой-то, как нечто… Как будто и не был живым никогда. Отец ушёл, я смотрел на него и… На лице не осталось ничего целого, всё было разбито буквально в кашу, сдёрто, счёсано, я… — Арс зажмуривается, сглатывает тяжело подступивший к горлу ком тошноты. — Он уже не был похож на себя, вообще не было похоже на кого-либо, столько крови было… Когда отец вернулся, с ним пришли двое мужчин, они забрали его тело, отнесли семье, сказали, ночью разбойники напали. Я, Сер, я не сдвинулся с места до самой ночи, мне понадобился целый день, чтобы переварить, что вообще произошло…    — Я знаю это состояние, — кивает Серёжа, сжимая успокаивающе плечо. — Когда настолько ужасное что-то происходит на твоих глазах, что твоя голова не может поверить в то, что это произошло — стоишь в ступоре, даже не отрицаешь, просто тишина в голове, пустота абсолютная, — Арс кивает, давая знать, что Сергио понял его правильно, что это именно то чувство, о котором Арс и говорил.    — Оксана пришла ночью, я только начал понимать, что происходит, что произошло, но каменная скорлупа ещё держала меня в этом онемении, а когда она пришла… Она рыдала, била меня по груди кулаками, проклинала саму себя за то, что позволила всему этому случиться, за то, что поверила нам двоим, будто бы не опасно это. С каждым её ударом каменная скорлупа с меня осыпалась, каждое её слово давало понять, что произошло. Это не было сном, видением, кошмаром, это было в реальности, случилось со мной, на моих глазах, случилось с моим сердцем, с моей любовью. Я думал, что не имею права присутствовать на его похоронах, но Оксана заставила… Сказала, я обязан там быть. Я играл его любимую мелодию на скрипке, — Арсений вытирает быстрым движением большого пальца слезу из уголка глаза. — После его похорон ко мне пришла твёрдая уверенность: я не могу здесь остаться. Решил сбежать, Оксана застала за собиранием каких-то вещей, усмехнулась только добро, словно и не убили её брата из-за моей любви, сказала, что бежать лучше налегке, хорошо, что у неё как раз ничего и нет. А потом… Ты знаешь…    — А потом вы свалились на мою голову, — улыбается тепло Сергио. — Две русские потеряшки в чужой жаркой Испании, едва пересекли границу Барселоны, нажили себе врагов и неприятностей, долгов больше, чем у меня — пирата — за два года в святошной «Барсе». Долго вас прятать пришлось, благо я в этом мастер, прячу и вывожу бегущих по лучшим ценам, — сверкает белоснежной улыбкой Серёжа, подмигивая. — Арс, — становится быстро серьёзным Серёжа. — Это ужас ужасный увидеть такое, не знаю, что страшнее, чем увидеть своего родителя, убивающего любовь. Это… Ни с чем нельзя сравнить. Всё, что мне остаётся сказать: ты сильный, Арс, чертовски сильный, справиться с таким…    — В чём я справился? Бежал как последний трус…    — Посмотри на своего теперешнего, — приказывает Сергио, стуча пальцем по столешнице. — Посмотри на него и скажи: большая ли смелость остаться при том, кто тебе жизнь ломает? Бегите оба из Испании, с континента в целом, а там будет вам и смелость, и счастье. Послушай, как бы эта история ни вывернулась, что бы ты ни утворил, «Святая Мария» всегда готова тебя укрыть под своей юбочкой, — подмигивает Сергио. — И повторюсь, побеги я устраиваю с шиком.    — С одной стороны, мне хочется надеяться, что никогда не придётся пользоваться этим твоим предложением, а с другой… Вот бы пришлось, — выдыхает долго Арс, прикрывая глаза.    — Только свистни, армано, и я прикажу поднять паруса.    — Чем же я тебя такого заслужил? — усмехается Арс. — Хороший такой.        — Тихо-тихо, Арс, не забывай, что я пират, — скалится Сергио.    — Да-да, злой коварный пират, — смеётся пьяно Арс. — Всё-о-о, отбой, — заявляет Арс и падает грудью на стойку, тут же засыпая.    — Спокойной… — Сергио выглядывает из окна, за которым уже начинает постепенно светлеть. — Ночи. Вот ведь угораздило с тобой подружиться, — пыхтит Сергио, перепрыгивая через стойку, подхватывает Арсения кое-как и тащит в комнату на первом этаже, укладывая на кровать отсыпаться.    Будит он Арсения, когда за ним ближе к вечеру приходит Оксана.    — Сильно его развязало? — спрашивает она у Сергио шёпотом, пока тот пытается раскачать спящего на кровати Арсения.    — О чём ты, моя хорошая, всего одну чарочку выпил — и ничего более.    — Серёж, — тянет угрюмо Оксана, она прекрасно видит Арса, у которого с открытием глаз первый позыв — рвотный, от бьющего в голову похмелья.    — Ну, может, не одну, — морщится Серёжа, напаивая Арса рассолом из-под солёных огурцов. — Не так всё плохо, да, армано? — хлопает он Арса по спине, отчего тот давится рассолом, чуть ли не захлёбываясь в нём.    — Лучше всех, — сипит Арс.    — Это невыносимо. Я сказала поговорить, а не напиться вусмерть, — причитает грозно Оксана, нависая над Арсом тёмной тучей. — Вот придёт сегодня Антон вечером, а ты выглядишь, как будто это тебя отравили в его отсутствие!    — К его приходу буду свеж как утренняя роса, — обещает Арс, вставая кое-как с кровати, окунается всей головой в бочку с водой, стоящей в углу комнаты.    — Он задержал дыхание? — спрашивает Оксана, стреляя гневно в Серёжу глазами. — Или он там заснул? Надеюсь, задержал достаточно, потому что я его сейчас начну топить в этой бочке!    — Не горячись, моя сеньорита, — заслоняет собой Арсения, который всё ещё стоит с головой в бочке, собой Сергио. — Ну, погулял один день, но он же работает, не переставая. Может он себе позволить одну такую ночь?    — Весь день сегодня приходили люди, один с колотой от вил раной! Пришлось всех отправлять к другому лекарю! — сетует, размахивая руками, Оксана. — Да достань ты его из этой бочки!    Арс, услышавший сквозь воду вскрик, сам вытаскивает свою голову, проводит широко ладонями, чтобы с волос в бочку стекла вода. Выпрямляется, ёжится немного от капель, что текут по спине с затылка.    — Прости, Окс, — сипит Арс. — Я перебрал.    — Уж поняла, — шипит Оксана. — Рапира его где?    — Дьявол, — Арсений вертится, осматривая комнату в поисках своего клинка. Неужто украли, нет-нет, только не рапиру!    — Не паникуй, амиго, — успокаивает Сергио доставая рапиру из сундука возле окна. — Хватай.    — Спасибо, — выдыхает облегчённо Арс, тут же затягивая пояс с рапирой на рубашке.    — Ступайте, а то ещё провороните своего инквизитора, — усмехается Сергио, хлопая Арса по плечу. — Ещё рассольчика?    — Нет, не стоит, нормально всё, — пытается улыбнуться Арс.    До дома с Оксаной доходят под причитания и нотации, Окс ругается на Арса: зачем было так напиваться, зачем вообще было пить, зная, что пить не умеешь! Арсений не возражает, соглашается с каждым её словом, кивая как болванчик, а как только приходит домой, засовывает голову в ведро с водой под звучный вымученный стон Оксаны.    — Я совсем плохо выгляжу? — спрашивает хрипло Арс.    — Раньше надо было думать, — Оксана борет в себе желание дать Арсу подзатыльник. — Переоденься, вытри волосы и… В целом, нормально будет.    — Прости-и-и, Окс, — Арс обнимает примирительно за плечи. — Мы просто так много всего обсуждали, я даже не замечал, сколько пил. Прости, пожалуйста, — Арс целует её коротко в щеку.    — Ну и несёт же от тебя, — хмыкает с лёгкой издёвкой Оксана, что означает, что она ещё хочет Арса пристыдить, но уже не злится. — Натрись тимьяном с полынью, а то ведь смрад ужасный.    — Как скажешь, — кисло хмыкает Арс.    Через час он уже выглядит как человек, чистый, переодевшийся, от него пахнет травами, а не похмельем, лёгкая отёчность на лице выдаёт его ночные гулянки, но в целом выглядит он вполне сносно.    — Думаешь, придёт? — нервничает Арс, он стучит каблуком сапога, тряся ногой, раздражая этим стуком Оксану, которая, впрочем, ничего ему на это не говорит, понимая его теперешнее состояние.    — Не знаю, Арс, — вздыхает она. На самом деле она тоже нервничала и, чтобы хоть чем-то занять свои руки, села за вышивание цветов на скатерти, давно хотела этим заняться, только времени не находила, а вот сейчас наконец нашла. — Давай просто посмотрим, что будет. Без уныния или надежды, просто ждём.    — Нельзя ждать без чувств, — Арс не выдерживает, встаёт с табурета, принимаясь мерить шагами комнату. — Либо ты волнуешься, ожидая, либо, если не волнуешься, то, выходит, и не ждёшь ничего.    — Уже время?    — Он не сказал, когда точно придёт. Закат, раньше, позже — чёрт его знает…    И тем не менее совсем скоро Антон приходит, Арс рвётся его обнять, но видит, что он пришёл не один и прячет свой порыв, хлопая Шаста по плечам.    — Как дела? — улыбается Антон, у него тоже рвутся руки Арса обнять, Арсений видит это, и его губ касается едва заметная смущённая улыбка.    — Нормально, всё нормально, — кивает заверительно Арс. — Какие новости?    — Адриан, ты… Ладно, — Шаст думает, что может вызвать не совсем хорошие мысли у Адриана, если попросит его сейчас выйти, оставить его наедине с Оксаной и Арсом, поэтому от этой просьбы сам отмахивается. — Новостей почти никаких, — вздыхает Антон, проходя вглубь дома, усаживается на лавке возле окна.    — Можно я тут присяду? — тихо спрашивает Адриан, указывая на табурет возле стола с химическим аппаратом.    — Конечно, — кивает Арс ему быстро, тут же всё своё внимание возвращая Антону. — Так что с новостями?    — Я рассказал отцу про отравление, рассказал и про то, что видел какую-то чёрную фигуру в ливне, когда сюда ехал…    — Ты не говорил об этом, — встрепенулся тут же Арс. — Какая фигура?    — Когда выехал от дома, меня на пути начало тошнить, я остановился, пока желудок выворачивало, а кто-то… Там был кто-то и направлялся ко мне, я думал, что Смерть, а потом голова прояснилась и понимаю, что, скорее всего, это был…    — Отравитель, — кивает Арс. — Кто-то отравил, а потом отслеживал тебя аж до самого моего дома, — хмуро говорит Арс, Шаст кивает, с ним соглашаясь.    — Может, Вы видели кого-то в тот вечер? — присоединяется к их разговору Адриан.    — Нет, я… Только дверь открылась, я сразу занялся состоянием Антонио, — отвечает Арс. — И темно было уже слишком, — добавляет Арс, вспоминая детали той ночи. — Уже ничего не было видно, ветер с улицы сразу задул свечу, что у меня в руках была. А днём возле дома никого такого не видел.    — И что дальше? — вздыхает Антон, смотря на Адриана. — Всё? Очередная попытка расследования закончилась, не начавшись?    — Тони, всю жизнь так, пора было понять, что в этом нет никакого смысла, — вздыхает Адриан.    — Ну да, с таким отношением можно и не браться, — фыркает высокомерно Арс. — Что сказал отец?    — Встал на дыбы, как и всегда, — кривится Шаст. — Принимает каждый мой подобный донос на свой счёт, будто я обвиняю его в покушении на мою жизнь. Сейчас приходится быть очень аккуратным, потому что он думает, что это можете быть вы…    — С чего бы это? — хмурится Арс.    — Он знает, что в тот вечер я отправлялся к вам, естественно, что ему проще принять факт того, что меня отравили в чужом доме, чем за нашим столом, — качает головой Шаст, тяжело вздыхая.    — Подожди, — хмурится Арс. — А откуда он знал, что ты обязательно отправишься к нам в тот же вечер, ты сказал ему?    — Нет, — пожимает плечами Антон.    — Тогда откуда? И ты почему знал, где Антонио искать? Случайно наткнулся на его лошадь посреди города? — скептично спрашивает Арс.    — Арс, не начинай, пожалуйста, — хмурится Антон, но замолкает, едва Арсений выставляет резко ладонь в его сторону, не отводя глаз от Адриана.    — Я знал, что в тот вечер он поедет обратно к вам, — старается звучать спокойно Адриан, Арс видит, как бьётся волнительно венка у него на шее, пульс учащённый. — Он сказал мне в тот вечер, что поедет к вам.    — В тот вечер? — хмурится Шаст. — Но мы не виделись с тобой в тот вечер…    Арсений становится спиной к входной двери, загораживая пути побега, держит свою руку на рукояти рапиры — открытая угроза, венка на чужой шее бьётся сильнее, кожа покрывается испариной. Адриан же беспокойство пытается спрятать, зачем невиновному прятать своё волнение?    — Точно виделись, Тони, — улыбается ломано Адриан. — Когда ты седлал лошадь, не помнишь? Ты был задумчив очень, отвечал, словно не в этом мире был, но мы с тобой говорили.    — Мы не виделись с тобой в тот вечер, Адриан, — настаивает Антон, бросая тревожные взгляды на Арса, который уже стоит наготове, смотрит коротко на Оксану, которая прижимается спиной к печи. Все чувствуют, как растёт в комнате напряжение, как накаляется воздух.    — Может, ты забыл? Память помутнела, побочный эффект отравления? Откуда мне ещё тогда было знать, что ты сюда поехал?    — Например, если выслеживал его после отравления, — почти что рычит Арс.    — Тони, скажи ему, это бред! — вскакивает на ноги Адриан, Арс напрягается, понимая, что стоя Адриану будет проще атаковать. — Я точно с тобой говорил в тот вечер, когда ты седлал лошадь, у тебя были какие-то растения в мешке, ты сказал, их отдать надо лекарю! — искра сомнения проскакивает в уверенности Арса, у Шаста и в правду были на поясе в мешочке растения, что он насобирал за время их вылазки из Барселоны. Если Антон был задумчив и при этом уже отравлен, вполне возможно, что это не осталось попросту в его памяти, он был не в себе пять дней, то ли ещё с последними воспоминаниями случится. Арс чуть расслабляет хватку на рукояти рапиры.    — Я помню, как собирался, выезжал из дома, я помню всё отчётливо до самого прибытия к этим дверям, — продолжает настаивать Шаст, вставая вслед за всеми на ноги.    — Ну, не придумал же я это! — отчаянно говорит Адриан, а его рука уже тянется к скьявоне на поясе. Арсений снова укрепляет свои пальцы на рукояти клинка. — Тони, ну сам рассуди, ты был отравлен, мало ли, что в голове стирается от мышьяка!    Арс медлит, смотрит на Шаста, у которого в глазах что-то холодеет при взгляде на Адриана; он ведь может ошибаться, мышьяк правда влияет на мозг, сознание и память, он мог это забыть. А потом Антон говорит то, что лишает Арса всяких сомнений:    — Адриан, никто не говорил тебе, что это был мышьяк…    Арс не медлит больше ни секунды, рапира выскальзывает из ножен ударяющей молнией, сталкивается тут же с чужой скьявоной, клинки скулят в жалобном скрипе из-за давления друг на друга.    — Говорил ведь, — рычит Арс, нажимая резко клинком ниже, сбивая чужой блок, тут же Арсений делает выпад, Адриан успевает увернуться, проскальзывая под ударом Арса в сторону, оказываясь рядом с дверью. Арсений не даёт ни секунды на попытку открыть засов и выйти за дверь, обрушивается на Адриана бесконечными молниеносными ударами, клинки звенят гулко, как и при фехтовании с Антоном, Арсений бьёт-бьёт-бьёт, пока соперник едва ли успевает поставить блок, лишённый шанса хоть на один ответный выпад. Только вот фехтование с Антоном было игрой, а сейчас Арс горит жаждой нанести урон, навредить, ранить, пролить кровь. Шаст заслоняет Оксану своей спиной, бегает взволнованно глазами по фигуре Арса, он знает навыки одного так же, как и навыки второго, поэтому не сомневается в победе Арсения.    Арсений, выбив резко Адриана из нового блока, пока тот теряет равновесие, толкает плечом в грудь, валя с ног, заносит рапиру над чужой шеей.    — Арс, нет! — вскрикивает Шаст, оказываясь в момент рядом с Арсением, взвывает громко, когда по его спине проходится лезвие чужого клинка.    Адриан смотрит ошарашенно и напугано на раненного собой Антона, который только что защитил его от Арсения, но медлить было больше нельзя. Он, пользуясь общим замешательством, подскакивает на ноги и стрелой вылетает из дома. Арсений мечется между раненным Антоном и сбежавшим Адрианом, но выбор слишком очевиден.    — Что ты наделал?! — рычит озлобленно Арс, поднимая Антона с колен резким рывком.    — Я не мог дать тебе это сделать…    — Он тебя отравил, теперь-то тебе самому ясно это как день, какого чёрта ты его защитил?! — продолжает рычать Арс, усаживая Антона на скамью, срывая с него одежду; инквизиторская мантия достаточно плотная, большую часть удара она взяла на себя, на спине порез не столь серьёзный, рана не глубокая, не широкая, но длинная, сильного кровотечения не было, но, если не обработать срочно и не перевязать, пойдёт какая-нибудь зараза, которая воспалит рану и ещё невесть что.    — Я не мог дать тебе это сделать, — упрямо повторяет Шаст.    — На что его душу спас, несчастный болван? — злится Арс, выхватывая из дрожащих рук Оксаны настойку тысячелистника, тут же смачивая ей ткань и прижигая настойкой рану.    — Я твою душу спас, — сквозь сжатые зубы шипит Антон, пытаясь сдержать вскрик от того, как жжёт настойка открытую рану. — Не убей, Арс… Я твою душу спасал, только твою, — словно молитву тараторит Антон.    — Несчастный святоша, — Арсу плакать хочется. — Надо бежать, мотаем тебе спину — и бежим к чёрту. Он донесёт, выставит нас отравителями, нас сожгут завтра на рассвете!    Его нельзя было отпускать.    Антон не перечит, понимает, что так оно и будет, терпит жгучую обработку раны, сжимает зубы, когда Арсений на скорую руку перевязывает туго его вокруг груди.    Едва с перемоткой раны было покончено, не собирая никаких вещей, Арс рвётся из дома, замирает в дверях. Красный режет огнём по глазам. Поздно. Окружили. Нет больше у них шанса на счастливую историю.    Это конец.