У моего инквизиционного костра зелёные глаза

***

   Арсений делает шаг назад, оказываясь в доме, но в него тут же тычет лезвием скьявоны Кристиан. Арс замирает, поднимая ладони вверх, показывая, что он безоружен, он не пытается защититься, не пытается атаковать, в этом нет никакого смысла: численное преимущество инквизиторов вокруг его дома не даёт ни малейшего шанса на выход из ситуации. Арсений успел увидеть около одного десятка, но это лишь возле дверей дома, наверняка, это не всё. Арсению становится по-мрачному смешно, столько людей, словно они тут ведьмовский шабаш штурмуют, а не берут лекаря со служанкой.    — А я с самой нашей первой встречи знал, что ты нечист, — усмехается злорадно Кристиан, нажимая крепче на свой клинок, вынуждая Арса сделать ещё несколько шагов назад.    Кристиан заталкивает Арсения в дом, за ним вслед заходит ещё тройка инквизиторов с оголёнными скьявонами, остальные остаются снаружи, сторожат дом со всех сторон — ни шанса уйти, сбежать. Света в конце этого туннеля не видать.    Оксана сжимает крепче подол платья. Она знала, что так будет, знала, что всё этим и закончится, как же хотелось верить, что иначе всё будет. О, дура, дура! Почему постоянно верит Арсу, верит его вере в то, что его любовь способна закончиться иначе. В прошлый раз за это расплатились жизнью, и в этот так же будет! В тот раз — жизнью брата, в этот — своими собственными. Оксана просит шёпотом на русском Арса не выкинуть какую-то глупость, держать сейчас язык за зубами, может, ещё есть шанс, всегда хочется верить, что шанс ещё есть; это нужда в знании, что выход есть, и надежда заставляют её совершать ошибки снова и снова, оступаться, снова доверяться словам и надежде Арсения. Ну, не заканчивалось это никогда хорошо, что же она, дура, вечно на одни и те же грабли встаёт, что же верит ему из раза в раз?! Она шепчет молитвы вперемешку с проклятьями на русском до тех пор, пока к её горлу не прижимает клинок другой инквизитор, рычит на неё, чтобы ведьма заткнулась, а лучше проглотила свой грязный язык.    Арсений рвётся ей помочь, но едва шевелится, видит, как инквизитор прижимает к её горлу лезвие сильнее — намёк понятен: одно резкое движение — и Оксаны не станет. Арс замирает в этой исступлённой нужде сделать хоть что-то, чувствует себя, как и двадцать лет назад: словно не может двинуться, ничего сделать нельзя, ноги вросли в пол, дыхание остановилось, застряв в лёгких. Абсолютная беспомощность.    Антон чуть выставляет руки вперёд в немой просьбе опустить клинки, прекратить это немедленно, но никто на него даже не смотрит: приказ от самого Великого инквизитора, а слова его сына ничего не значат. Арсений бросает быстрый взгляд на него, видит: Антон думает о чём-то лихорадочно, принимает какое-то решение, он единственный, кто ещё может уйти отсюда живым, кто может из этой воды сухим выйти, а их с Оксаной — на костёр. Арс ждёт этого предательства не то со страхом, не то с надеждой, разрывается в противоречиях. Антон должен жить, потому что Арс его любит, не важно, какой ценой, но жить! Антон не может их предать, потому что иначе выходит, что он вовсе и не любил Арса никогда, пользовался им на самом деле, он должен умереть вместе с ними, если это всё хоть что-то значило! Арсения рвёт от этих противоречий хуже, чем от страха перед смертью своей и смертью Оксаны.    — Молчание затягивается, господа, — говорит Оксана на испанском, больше ей прятаться не надо, она осознала уже вдоволь безвыходность, безысходность этой ситуации, хотя бы последние её слова будут её словами; её смерть будет такой, какой она её устроит, а не так, как кто-то решил за неё.    — Так ты говоришь на испанском всё-таки, — кривится Кристиан, нажимая сильнее на клинок, Арс чувствует, как у него по шее течёт кровь.    — Кристиан, отпусти его, — просит сипло Шаст, но его снова никто не слышит, а потом, Арс видит это в зелёных глазах, Антон приходит в своих размышлениях к какому-то выводу, решает что-то для себя. Арс понимает всё по его глазам, они не искрились изумрудным, они потухли, превратившись в матовый малахитовый. Арс всё понял уже по этому цвету. Чью сторону он примет, что решит, как поступит — этот цвет сказал всё.    — Они тебя отравили, а нам отпускать, — посмеивается Кристиан. — Неплохо тебе мозги промыли, а, полукровка?        — Всё иначе, — говорит Антон. — Он лишь одурманен и не больше. Ты же слышал, что она сказала; она говорит по-испански, Кристиан, и я видел, как она читает, видел, как она варит зелья, — Арс смотрит на Антона во все глаза, его переполняет непонимание. Нет, лучше бы они с Оксаной оба сгорели, зачем он вешает всё на неё, что он творит?! Если он пытается спасти его жизнь ценой жизни Оксаны, то лучше пусть проглотит язык. Арс никогда и ни за что не простит ему это, ему не нужна жизнь, что будет стоить жизни Оксане, он предпочтёт трижды сгореть на костре рядом с ней, чем спастись благодаря её смерти. Шаст ведь должен это понимать, так что он делает? Пытается вернуть себе авторитет через клевету в сторону Окс?    — Ведьма, — рычит тот инквизитор, что держит Оксану; он хочет прирезать её на месте, но Шаст окатывает его ледяным взглядом.    — Хочешь взять грех перед Богом, убить её тут, без очищения огнём?    — Что ты несёшь? — отчаянно вырывается у Арса. — Да лучше убейте её сейчас на месте, не надо костёр, вы хоть представляете, какие это муки: гореть заживо?! — Арс кидается в сторону, но Кристиан и ещё один инквизитор хватают его за руки. Арсений повисает безвольной марионеткой, ноги ватные, вся картина его мира рвётся на глазах, он ничего не понимает. Чувство, что его предали, разрывает внутренности на части. Но разве он не знал, что так будет? Разве не понимал это глубоко в душе?        — Она будет очищена перед Богом, — говорит холодно Антон.    — Мёртв! — выплёвывает зло Арсений, вскидываясь в руках инквизиторов, что его держат, чтобы посмотреть ровно Антону в глаза. — Мёртв ваш Бог! — возмущённые и напуганные вздохи инквизиторов наполняют комнату, но Арса уже ничего не останавливает, злые слёзы застилают глаза, а речь льётся из него горящим ядом: — Ваш Бог и вера ваша — всё мертво! Вы убили их! Ваш Бог умер, умирал в каждой сожжённой девушке и женщине, в каждом учёном и враче! В каждой сожжённой книге умирал! Вы сожгли своего Бога, убили своими руками!    — Он одурманен ведьмой и не больше, — холодно говорит Антонио, вздыхая чуть раздражённо, как кажется. — Надо увести ведьму отсюда, а уже на рассвете, когда она будет сожжена, его разум очистится от магии.    — А если нет? — спрашивает всерьёз заинтересованный Кристиан.    — А если нет, — тянет задумчиво Шаст, опуская глаза. — Если нет, тоже будет сожжён.    — Я думал, они оба виноваты в отравлении, — тянет недоверчиво Кристиан.    — Нет, лекарь меня спас, так что думаю, он заслуживает шанса, а ведьму уведите, на рассвете она будет передана Божьему очищению через огонь, — командует Шаст.    Своим холодным голосом он заставлял слушать, чем больше говорил о Боге и его воле, тем быстрее исполнялись его приказы. Два инквизитора, схватив Оксану под руки, выводят её из дома, она не поднимает на Антона глаз, ей не за что его осуждать; она знала, что так будет, знала, что он примет и всегда будет принимать сторону своих, это простейший механизм самозащиты, инстинкт самосохранения, выживание любой ценой. Ей не за что Антона обвинять, и Арса, который до последнего верил, как наивный мальчишка, что всё будет хорошо, ей тоже не в чем винить. Но на Арса не посмотреть не может.    — Не приходи, — просит она охрипло Арса со стоящими в глазах слезами. — На площадь завтра не приходи.    — Нет, пожалуйста, — у Арса сипит голос, силы появляются, и он рвётся из чужих рук, тут же снова перехватываемый ими, сжимаемый крепко в чужой хватке. — Пожалуйста, не надо! — умоляет Арс, рыдания вырываются из его горла, слёзы горячими искрами брызжут из глаз, как те огоньки, что он показывал Антону. — Не надо её, прошу, не надо, возьмите меня, она ни в чём не виновата! Возьмите меня!    — Точно, как одурманенный, — пыхтит Кристиан, прижимая Арсения крепче к стене, пришпиливая к ней.    — Даже одержимый, скорее, — с тяжёлой одышкой говорит второй, прижимая крепче Арсения. — Столько силы.    — Прошу вас, пожалуйста, не надо! — рыдает Арс, ничего не может сделать, слишком крепко держат, не дают сдвинуться.    — Уже завтра на рассвете твоей душе полегчает, магия пройдёт, — говорит холодный голос.    — Что же ты делаешь? — взвывает Арс на русском, чтобы только Шаст его понимал. — Она лечила тебя, она приютила тебя, она заботилась о тебе! Ты сам сказал, она на твою маму похожа, так что ты творишь?!    — Я не понимаю так хорошо этот язык, — на испанском говорит сухо Антонио.    — Чудовище, — навзрыд кричит обессиленно Арс, опуская голову, а потом снова рвётся в попытке дотянуться до Антона, чтобы ударить. — Блядское чудовище, — Арс видит, как на секунду что-то меняется во взгляде зелёных глаз, как вздрагивают под кожей желваки. — В самом настоящем смысле, — рычит Арс. Ему хочется выговориться, но он не хочет, чтобы кто-то из здесь присутствующих его понял, благо он знает много языков, рычит едва слышно на латыни: — Scivi quod ante oculos arderem, sciebam, sed crederem sicut fatuum!    — Заклинание какое-то читает, заткни его, — рычит Кристиан.    — Te ab altero evadam orbe, animam tuam, monstrum, incendam!    Арсений чувствует, как разбивается о его голову древко табурета, а потом он погружается резко в темноту.

* * *

   Свою последнюю ночь Оксана не спит, она говорит себе, что на том свете отоспится вдоволь, нет у неё сейчас причин смыкать глаза. Она разглядывает необычайно красивую сегодня луну сквозь маленькое окно за решёткой у потолка. Окс никогда не думала, что бы ей хотелось сделать особенно сильно, если её привели бы на казнь и спросили последнее желание. Если бы таковое давали ведьмам, чего бы она хотела? А если спросят последние слова, что ей сказать? Оксана никогда не задумывалась об этом, наверно, по большей части потому, что надеялась — думать о таком, как и применять эти мысли в жизни, ей никогда не придётся.    До рассвета осталось всего пара часов, об этом говорит луна, что постепенно уходит к горизонту, небо начинает чуть светлеть вдалеке, а самые ранние птицы начинают просыпаться. Оксане хочется попросить их замолчать, не петь, не приближать этот час. Что она скажет, что будет её последними словами? С другой стороны, на кой чёрт ей что-то говорить, если единственного родного человека там не будет? Оксана очень надеется, что не будет, ей очень важно, чтобы Арсений не приходил, чтобы не видел её смерть, по крайней мере, такую её смерть…    Так что же сказать? Может, вытворить какую-нибудь гадость в шутку? Начать бурчать какую-то ерунду, чтобы подумали, что заклинание читает, чтобы у всех невежд сердце от страха остановилось? Или может, проклясть весь город и когда он придёт в упадок вместе со всей Испанской империей, а в том, что это случится, Оксана не сомневается с нынешней политикой императора; все вспомнят её, будут говорить, что это всё прокляла их та русская ведьма. Вот хохма будет, смеётся тихо Оксана. Откуда в ней сейчас столько смелости, откуда это смирение? Может, потому что уже давно знала, что на этом для неё всё и закончится? Единственное, что её пугает… Нет, не смерть. Её пугает боль, гореть заживо — настоящая агония, как бы этот момент прошёл побыстрее. А может попытаться как-то себя убить раньше костра, наткнуться на чью-то скьявону или вилы на пути на костёр? А может, сейчас свернуть себе шею? Оксана не знает, чего ждёт, рассвет уже приближается, небо начинает светать уже заметно, птицы поют громче.    — Говорят, смерть на сон похожа, — говорит она вслух, стражник при её камере чуть вздрагивает — спал, видимо.    — Молчи, ведьма, — стучит он секирой по прутьям клетки.    — А если и правда, как сон, то будет ли уместна перед смертью колыбельная?    — Да заткнись ты.    — Боишься, что если петь начну, то заколдую? — смеётся Окс горько. — Давай проверим.    — Только открой рот…    — И что? Не боишься ведьме угрожать? — о, Окс на них оторвётся на полную катушку. — А если наколдую тебе гниль в яйцах или червей в мозгу? — стражник замолкает, а Окс заливается почти не обречённым смехом. — Значит, колыбельная, помнится, мама её сама придумала, про монстра, что потерял душу и лицо, жил чужим среди своих и своим среди чужих. Перемещался из своего мира в мир людей, пытаясь найти душу, что его согреет. Напоминает мне кое-кого из моих знакомых эта история, — вздыхает прерывисто Оксана, садясь на пыльный пол камеры. — Ты слушаешь?    — М-гу, — отвечает мрачно стражник, дёргая нервно забрало шлема.    — Тогда поём, — Окс пристукивает ногой в попытке вспомнить ритм. — Она на русском, ты не поймёшь слов, жаль, но прочувствуй, мне кажется, музыка — та ещё магия, — посмеивается Оксана. — Кто бы ни был ты потусторонни-и-ий, ты ко мне на шаг не подходи-и-и, не неси ты к нам свои тревоги-и-и, вмиг покинь наш мир, ты уходи. Нет лица за чёрной твоей маской, нет души сияния в груди, сердце не знакомо твоё с лаской, чувства ты оставил позади-и-и. О Безликий, о Безликий, — напевает Оксана тихо, пристукивая носком туфель. — Прочь Безликий, уходи…    За окном раздаются резкие хлопки, Оксана думает, что этот звук слишком похож на взрывы химикатов у Арса, но отбрасывает эту мысль, продолжая петь. Стражник, подзываемый другими тюремщиками, отходит от её камеры, уходит куда-то вверх по лестнице, хлопки продолжаются, разгоняемые возгласами и криками стражи.    — Неблагодарная публика, — фыркает Оксана, провожая стражника глазами.    — А мне понравилось, — доносится из темноты за решёткой. Оксана вся обращается в слух, узнает голос, шарканье хромой ноги. — Продолжим концерт, или ещё есть желание жить? — шёпотом быстро спрашивает Антон, пытаясь открыть решётку, оглядываясь боязливо через плечо.    — Как? — единственное, на что хватает Оксану. Её ноги — пружины, она вскакивает, хватается руками за решётку, смотрит на Шаста, у которого течёт по лбу пот, глаза — не холодный малахит.    — Прямо сейчас тебе это рассказать? — шипит раздражённо Шаст. — Может подождём стражников и с ними побеседуем? Они тоже послушают. Дьявол, да что же с этими ключами, есть! — Шаст открывает дверь решётки, вытаскивает Оксану, которая находилась в каком-то странном ступоре, прикрывает дверь на ключ, чтобы потом подвести факты под свою сказку, что он сочинит для других. — Я по этой темнице с трёх лет лазал, каждую щель знаю, — усмехается Антон, он хватает Оксану за цепь, что скрепляла кандалы на руках. — Прости, что я тебя как собаку веду, просто я так лучше чувствую, где ты идёшь, — в темноте сбито извиняется Шаст.    — Хлопки на улице — фокус Арса?    — Да, — отвечает сбито Шаст, пролезая вместе с Оксаной в проёме за ящиками.    — Он здесь?    — Нет, ему нельзя так рисковать. Он не знает ничего, кажется, не понял. А ты?..    — Думала, что ты принял сторону своих, но это меня бы не удивило.    — Спасибо, Оксан, — бурчит Антон, подсаживая Оксану к дыре в стене, через которую вылезает потом и сам, подтягиваясь на руках, морщится из-за боли в плечах — рана от клинка Адриана, хоть и не была глубокой, была слишком болезненной. — Вы такого обо мне мнения, столько доверия, очень приятно, — продолжает он бурчать, быстрым хромым шагом идёт под мост, снимает решётку, кивает Оксане, чтобы лезла.    — Канализация? — морщится Оксана.    — На костре потеплее и суше, я понимаю, — кривится Шаст. Окс толкает его плечом, проскальзывает в канализацию под смех Антона.    — Господи, какой смрад, — стонет Оксана, пытаясь прикрыть рот с носом. Антон всовывает ей в руки платок, Оксана кивает в благодарность, прижимает тут же ткань к лицу. — Почему стоим, куда дальше? — бубнит сквозь платок Оксана.    — Ждём, — Антон выставляет вперёд ладонь, Окс замолкает, прислушивается к звукам: хлопки всё ещё продолжаются. Стоп, но если Антон с ней здесь, то кто поджигает искрящиеся заряды? Только сейчас Оксана понимает, что кто-то ведь этими звуками и отвлёк стражу, чтобы Антон мог за ней пройти и вывести. Во-первых, это говорило о том, что у Шаста сообщник, не Арс, и именно его они, скорее всего, ждут. Во-вторых, это говорит о чёткой спланированности, нельзя так действовать на ходу. Антон всё это спланировал, он думал о том, как лучше всего всё провернуть, чтобы у них с Арсом были шансы на спасение. Он начал втираться в доверие к своим людям не для обеспечения безопасности себе, а для того, чтобы обеспечить их Арсу и Окс. Он отправил Оксану на костёр, сказав, что Арс лишь околдован, а завтра магия без присутствия ведьмы рядом рассеется; он сказал, что Окс должна быть сожжена на рассвете, а не убита на месте, чтобы выиграть время, чтобы спасти её, спрятать; завтра наверняка скажут, что ведьма своей песней сотворила магией волшебные искры, а потом исчезла из темницы. Этот план, это хладнокровие, моментальное подстраивание под ситуацию, окружение, такая переменчивость, словно у хамелеонов, что меняют цвет кожи, приспосабливаясь к среде. Так ведь и Шаст: он в этой среде вырос, он к ней приспособлен. Ему не понадобилось и дня, он всегда наготове, у него в голове выходы из ситуации. Антон ведь вырос в этом, это его среда, за всю жизнь он в идеале научился приспосабливаться под среду своего обитания.    — Что-то он задерживается, — нервничает Шаст, звуки хлопков стихли, а он во время ожидания своего сообщника, пытается подобрать ключ под кандалы Оксаны на руках. — Есть, — выдыхает Антон, слыша победный щёлк. — Их не выбрасывай никуда, найдут — отследят, с собой носи, — всучивает он в руки Оксаны кандалы, сняв их с её запястий. — Боже, синяки-то какие, — стонет Шаст, осматривая повреждённые запястья.    Оксана обнимает его крепко, чуть ударяя его кандалами в грудь, отчего он чуть слышно стонет, извиняется перед ним, но Шаст отмахивается, говорит, что это пустяки, обнимает её в ответ.    — Свято извиняюсь, господин инквизитор, — запыхавшись, сипит Сергио, забежавший под мост. Антон прикрывает за ним решётку, фиксирует её крепко. — Моя душа, как же я рад тебя видеть, — вздыхает рвано Сергио, обнимая крепко Оксану. — Ты цела? Только скажи если что, если кто, Испанская имп!..    — Вы вообще ситуацию не чувствуете?! — шипит Антон. — Давайте поболтаем два часа, пока не додумались начать искать по всему городу пропажу!    — Он такой кислый и сухой, что в нём найти можно было? — посмеивается Серёжа, впрочем, в ускоренном темпе, держа Окс за руку, идёт за Шастом по каналам канализации. — Откуда ты их так хорошо знаешь, эти туннели?    — Половину детства в них пролазал. Ты море не знаешь так, как я знаю этот город; нет камня, которого я бы здесь не знал, — посмеивается тихо Антон, заворачивая по коридору канала направо.    Шаст доводит их до необходимого выхода из канализации, выходит первым, а потом помогает выкарабкаться Оксане и Сергио, доводит их быстро до «Святой Марии».    — Ты должен продолжать работать, как и работал, — приказывает Антон, пока прикрывает на засов дверь трактира. — Спрячь Оксану в какую-нибудь дальнюю комнату, не в свою, желательно, чтобы в этой комнате были дополнительные выходы. Может, есть комната с невысоким балконом или окном, с которого можно вылезти на крышу?    — Есть такая, — кивает быстро Сергио. — Армано, ты успокойся, ты вообще красавчик, но ты выглядишь хреново, бледный какой-то…    — Оксану чуть не сожгли, мой лучший друг оказался замешан в попытках моего убийства, вполне вероятно, что и мой отец тоже, я в таком шатком состоянии, в каком не был с рождения, моя любовь меня ненавидит! Что, прости, бледноват я?    — Успокойся, Тош, — успокаивает Оксана. — Покажи мне свою рану, ты правда выглядишь плохо, словно воспаление пошло.    Шаст не спорит, снимает быстро рубашку. Оксана снимает ему вчерашнюю перевязь, обрабатывает рану, перевязывает новыми лентами ткани.    — Спасибо, — Шаст целует быстро Оксану в лоб, хлопает Сергио по плечу. — Пора бежать, я должен быть дома, когда они туда придут с доносом.    — Как успеешь?..    — Берта у меня под дверью, — отмахивается Шаст, уже открывая дверь. — Прячьтесь, берегите друг друга, будьте разумны.    Берта, лошадь Шаста, действительно была уже у двери, это доказывает то, что Антон умудрился составить чёткий план действий всего за несколько часов и за час его воплотить. Как бы теперь разобраться с Арсом…

* * *

   Арс видит Шаста. Хорошего, верного и доброго Шаста. Он выпрашивает у него объятия и поцелуи совершенно наглым образом, словно не чувствуя никаких границ, жмётся к нему ближе в постели, потому что хочется, потому что так теплее и приятнее. Видит Шаста, перемазанного в саже; чертёнок, что так рвётся помочь, не замечая до какого себя состояния доводит, перемазываясь в золе. Арсений видит Антона, который открывает о себе вещи, из-за которых у него самого начинает свербеть болезненно жалостливо сердце, как Шаст открывает свою душу ему, боязливо, но отчаянно. Видит Антона, который хромает на одну ногу очень сильно, но продолжает упорно расхаживать по маленькой комнате спальни. Антона, который жмётся горячими поцелуями, обжигает касаниями к голой коже. Видит, как у Шаста светятся любопытно глаза при взгляде на искрящийся шарик у Арса в ладони, как он помогает Оксане вымыть посуду, как смеётся немного смущённо, радуясь принесённому Арсом персиковому соку. Арс видит перед глазами, чувствует кожей их последние объятия и поцелуй на прощание. Видит, как они фехтуют за городом, словно со стороны, как купаются в речке, как гуляют по собору, а потом выбегают под дождь и уже через мгновение целуются промокшие до нитки. Арс видит всё. Звуков нет, только картинки, мелькающие цветными пятнами сплошных чувств у него под закрытыми веками. А потом откуда-то доносятся громкие гулкие хлопки, а у Арса в голове воспоминание: Антон, расстроенный узнанным прямым значением слова «чудовище», а потом святящийся после объяснения Арсом его чувств. Чудовище… Чудовище!    Арсений открывает резко глаза, глотая воздух в жадном вдохе, за окном что-то хлопает гулко, странные звуки, словно что-то взрывается, как колбы от резкого нагревания. В комнате уже (или ещё) темно, уже перевалило за полночь, Арсений подбирается с пола, натыкаясь на что-то под ногами, подхватывает это что-то, подносит к окну, чтобы хоть как-то разглядеть в лунном свете. Долго не может понять, что это за кусок дерева, а потом осознаёт: ножка табурета, который разбили о его голову. Разбили инквизиторы, что пришли в его дом. Дом, из которого они забрали Оксану. Оксану, которую отдал им на сожжение Антон.    В груди вспыхивает жаром боль, больше ему не надо дня, чтобы прийти к осознанию случившегося, больше ему не нужно, чтобы кто-то колотил его кулаками в грудь, чтобы он пришёл в себя. Арс понимает всё сам, а боль от осознания колотит куда сильнее Оксаны двадцать лет назад.    За окном начинает светать, рассвет совсем скоро, странные хлопки затихают, а за ними наступает мёртвая тишина. Уже ничего не остаётся. Арс думает о том, осталось ли что-то ещё в этом мире, ради чего ему стоит жить? Его семья сгорит сегодня на площади, его любовь — предательство и лицемерие, его дружба — пират, что в любой момент тоже может оказаться на костре. Арсений берёт рапиру, стоящую возле стола, тут всё ещё лежит ткань с кровью Антона, что Арс стирал с его спины. Арсений садится на пол под окном, задумывается, правда ли Антон уберёг от убийства Адриана Арса или всё-таки то было спасение своего? А как теперь будет у Антона, если он уличил Адриана во всём, смог перестроить своих, но Адриан-то будет всё знать, Антона будут пытаться убить снова и снова… Да хоть бы и так, пусть и убьют, рычит Арсений про себя, приставляя к своему животу острие рапиры. Он ещё и волноваться за Шаста будет после всего, переживать за его жизнь? Нет, уважьте, пусть его хоть трижды отравят, а потом перережут горло, что угодно!    Но если Шаст умрёт, в чём тогда был смысл их с Оксаной жертвы? Если его не станет, за что Оксана отдала свою жизнь, за что сейчас собирается отдать свою Арс? Всё без толку.    У Арса слишком дрожат руки, он понимает: чтобы убить себя, ему не хватает смелости, кишка тонка. Нет в нём Оксаниной отваги, он такой же трус, как Антон, трус под стать своей несчастной любви. Рапира падает рядом с его ногами, звон от её рукояти доносится до ушей Арса слишком приглушённо, словно он сейчас в банке — весь мир за стеклом.    Рассвет. Сейчас должны вести на площадь Оксану. Арсений так рвётся увидеть её в последний раз, хоть и понимает, что это убьёт его, порвёт ему душу, а может, это именно то, что ему нужно? Может, хоть после того, как он это увидит, его хватит на то, чтобы проткнуть себя клинком? Но Оксана не хотела, чтобы он там был, чтобы видел это… Наверно, Оксана знала наверняка, что Арс сможет себя убить после этого, а ей бы не хотелось, чтобы Арс убивал себя. Она ведь была верующей отчасти, знала о грехах, знала о наказании за самоубиение… Знала, была…    Рассвет подходит к концу, даже здесь чувствуется запах дыма, Арсений не может не думать о том, что это костёр Оксаны. Он вспоминает беснующуюся толпу, любопытных детей, разгневанных стариков, представляет это так ясно, словно стоит всё-таки на той самой площади, видит, как Оксана горит… Рапира снова оказывается в руках, острие впивается в солнечное сплетение, только наклонится резко осталось и всё…    Дверь открывается, кажется, в неё даже попытались постучаться перед этим. Арсений усмехается горько и обречённо: что же ему не дают никого убить в этом доме? Тогда пришёл Адриан, и Арс не смог проткнуть Антону сердце, сейчас кто-то вломился и не дал проткнуть грудь себе — сюр какой-то…    Арсений видит форму инквизитора, поднимает глаза, встречаясь с изумлёнными глазами Шаста, у которого заметно руки вздрагивают. Арс опускает глаза, не хочет смотреть на этого человека, отпускает рапиру, которая скатывается по ноге на пол, нет, он не станет себя убивать при нём, показывать, насколько слаб, насколько уязвим, самоубийство — это слишком личное, чтобы показать кому-то, чтобы показать Шасту. Арсений не позволит увидеть ему это, не позволит увидеть таким себя. Впервые гордость спасла Арсению жизнь.    — Искать повсюду, — рычит Кристиан, проходя мимо Шаста; он задевает его плечом, выводя из мёртвого исступления и ужаса от только что увиденной картины, от понимания того, что Арс собирался сделать.    Арсений не спрашивает, что они забыли в его доме. Ему плевать. Пусть уже ищут всё: книги, записи, химикаты. Забирают их, сжигают, убивают Арса — ему всё равно. Пусть делают что хотят, Арсу плевать. Ему всё равно на всё, что происходит сейчас в доме, на то, что кто-то, судя по звукам, двигает мебель наверху: кровать, на которой они спали с Шастом, шкаф, с которого он доставал верёвку, проверяют камин, который Антон чистил, чтобы Арс не мёрз. Плевать, пусть делают, что хотят, Арсу нет до этого дела, ни до чего дела нет. Такой уровень смирения, а на Шаста, что застыл над ним, глаза поднять не может, заставить себя посмотреть на него оказывается не в силах.    — Всё чисто! — кричат сверху и снизу, Арс не понимает, как всё может быть чисто, если его дом рябит тем, что нельзя, чтобы было в доме. Разве, они искали не это, а что-то другое…    — Проверьте всё снаружи, обойдите вокруг дома, ищите следы! — командует Кристиан, а потом в один шаг оказывается рядом с Арсом, отталкивая Антона за плечо в сторону. Он хватает грубо Арса за грудки, поднимая на ноги.    — Кристиан, отпусти его, он…    — Где? — рычит злобно Кристиан Арсу прямо в лицо, тот поднимает на него потускневшие глаза, смотрит абсолютно равнодушно. Слёзы высохли, последний крик порвал его связки, нет в нём больше ничего. — Где, я спрашиваю?!    — Вам ответить в рифму по-русски? — смеётся серо и абсолютно беззвучно Арс, повисая в чужих руках без сил; его встряхивают сильно, бьют болезненно лопатками о каменную стену, но Арс не чувствует, больше ничего не чувствует. Говорят, лопатки — остатки крыльев, что когда-то были у ангелов. Арс своих крыльев не чувствует — наверно, вчера их ему отрезали, пока он лежал без сознания.    — Отвечай, где она?! — снова встряхивают чужие руки, ударяя об стену.    — Кристиан, он не в себе, ты не видишь, что ли?! — взрывается Антон, пытаясь отстранить руки Кристиана от Арса, толкает его в плечо.    Кристиан со звучным рыком отрывает свои руки от Арсения, который валится тут же на пол, не пытаясь смягчить никак падение или удержаться на ногах, грохается костями о доски пола.    — Все на выход, — кричит Кристиан. — Я буду говорить с лекарем на языке тела, — добавляет чуть тише, доставая из-под мантии кинжал.    — Кристиан, не смей, — загораживает собой Антон. — Он не в себе, дай ему время подумать!    — О, теперь ты меня своей спиной закрываешь, — смеётся тихо Арс, зажмуриваясь от одного лишь звука голоса Шаста. — Как спинка? Не жмёт перевязка, которую мы тебе с Оксаной делали? С какой Оксаной? О, да с той самой, которую ты сжечь приказал.    — Он говорит сам с собой? — кривится Кристиан.    — Я же тебе говорил, что он просто околдован, — тяжело сглатывает Шаст из-за боли от слов Арса. — Приходит постепенно в себя, это значит, что её здесь не было!    — Кого не было? — Арсений чувствует, как дымка в его сознании развеивается от вырванной фразы, что давала надежду.    — Где твоя служанка? — спрашивает в очередной раз Кристиан, садясь на корточки рядом с Арсом. Антон, на которого Арс смотрит наконец, стоит сзади него с непрошибаемым лицом, только венка на шее стучит ускоренно, и на виске дрожит капля пота.    — Что?.. Оксана? Вы забрали её. Это такое новое развлечение инквизиторов, добивать вот так? — качает головой Арс, пытаясь чуть отодвинуться от Кристиана, который шкрябал нервно лезвием кинжала по своему ногтю. Только вот сзади — стена, отодвигаться некуда.    — На рассвете, ровно в тот момент, когда её должны были забрать из темницы, какая-то чертовщина начала твориться. А когда посмотрели в её камеру, её уже и след простыл! — Кристиан при своём рассказе принимается активно жестикулировать, из-за чего кинжал постоянно проносится в сантиметре от Арсового лица, но это последнее, на что Арс может обращаться сейчас внимание. — Просто испарилась! — восклицает Кристиан.    — Видимо, какое-то заклинание, — говорит спокойно Антон. Арс поднимает на него глаза, и какое-то призрачное понимание начинает проявляться в его голове. — Иначе как это возможно?    — Ещё есть вероятность того, что околдовала стражника, и он ей помог.    — Все стражники выбежали смотреть на странные искры, тоже, очевидно, её рук дело, — вздыхает тяжело Антон, присаживаясь на край стола.    — Странные искры? — осипшим голосом переспрашивает Арсений, смотря то на Кристиана, то на опустившего глаза Антона.    — Да, под утро, возле темницы что-то начало хлопать громко.    — Я слышал, ещё до рассвета, — кивает Арсений активно.    — Весь город слышал, — вздыхает раздражённо Кристиан. — Хлопало на всю округу, а как искрило… Не знаю, что это было, слышал когда-то о китайских фейерверках, по описанию похоже, только вот у нас их нигде и близко нет, — качает головой Кристиан с самой кислой в мире рожей. — А потом ещё дымить начали жутко, по всему городу дымом воняет.    — Искрило, хлопало и дымило…    — Знаете, что это могло быть? — хмурится Кристиан.    — Что? — вздёргивает брови Арс. — Нет, не имею ни малейшего представления. Разве что магия, другого объяснения не нахожу, — дёргает немного нервно подбородком Арс.    — О, так Вы и в правду были околдованы и в себя начали приходить, — хмыкает Кристиан. — Выходит, её тут не было?    — Нет, я… Я так не думаю, — чуть неуверенно начинает Арс. — Я только на рассвете очнулся, когда за окном хлопки звучали.    — Ну, если её тут не было это время, значит, — Кристиан приставляет резко к горлу Арса кинжал, — не врёте?    Арсений язык от резкого испуга проглатывает, смотрит на Кристиана во все глаза, у того усмешка мерзкая от страха на чужом лице.    — Убери, — холодно приказывает Антон; кажется, этот голос бьёт морозом сильнее, чем прижатое к боку шеи лезвие скьявоны.    — Ты чего так напрягся, полукровка, — нерешительно посмеивается Кристиан, пытаясь отодвинуться от прижатого сзади клинка. — Как будто я к твоему горлу кинжал подставил.    — Как бы там ни было, этот человек спас мне жизнь, я хочу отдать ему должное. Убери кинжал, Кристиан, — рычит Шаст.    — Ладно, не надо горячиться, Антонио, — усмехается нервно Кристиан, отводя медленно от Арса руки, и убирает аккуратно кинжал под мантию. — Я пойду спрошу у людей снаружи, не нашли ли они чего, ладно? — чуть пятясь, отходит он от Антона. Шаст прячет в ножны свой клинок, кивает Кристиану, напуская на себя снова безразлично-спокойный вид.    Когда за Кристианом закрывается дверь, Арс с Антоном остаются в доме одни. С улицы доносятся громкие переговоры инквизиторов. Шаст не сдерживается, нагибается резко рядом с Арсом, подхватывая с пола его рапиру, относит её в дальний угол комнаты, закидывает на печь, подальше от глаз и рук Арсения. А потом, так и не проронив ни слова, возвращается, присаживаясь на край стола, только смотрит на Арса, чуть поджав губы. Он выглядит болезненно: бледный, чуть зеленоватый оттенок лица, тяжёлое дыхание и мелкий пот на лице.    — Исчезла, значит? — глухо спрашивает Арсений, смотря на то, как дёргается кадык в рваном глотке у Антона на шее.    — Испарилась просто, — кивает Антон, чуть оттягивая ворот мантии указательным пальцем.    — Искры, хлопки, дым… Что-то напоминает… — Арсений подбирается с пола, ноги держат его слабо, но он упрямо стоит.    — Напоминает? Как Кристиану? Фейерверки? Никогда не видел ничего на них похожего.    — Ничего?    — Ничего, — пожимает плечами Шаст, поднимая боязливо к Арсу глаза. — А тебе что напоминает?    — Наш фокус. Мой для тебя, — Арсений в своей догадке всё ещё слишком не уверен. — Который я объяснил тебе, как делать, — он кое-как добирается до своего химического стола и видит, что белого порошка и светлого металла нет, кто-тот забрал их, кто-то… — И как оно? — спрашивает Арсений, чуть улыбаясь; сердце начинает снова биться в груди, краски возвращаются в глаза, мир перестаёт быть серым. — Не обжёгся хоть?    — Для этого достаточно было лишь сделать мелко стружку, — шепчет на грани слышимости Шаст.    У Арса крылья за спиной снова вырастают, он прикрывает глаза, потому что чувства и эмоции сейчас грозятся его убить, Арс задыхается немного. Он слышит, как Шаст подходит к нему, чуть прихрамывая на правую ногу, останавливается в шаге от него.    — Арс, — зовёт Шаст совсем тихо, почти неслышно. — Можно я обниму тебя?    Арсу пробивает слезами глаза, мурашки бегут по всему телу, слишком много чувств, слишком много всего сразу. Арса облегчением как лавиной кроет.    — Пожалуйста, да, — едва шевеля губами, просит Арс, разворачиваясь к Шасту передом.    Тот обнимает, не медля ни секунды, сжимает крепко в своих руках, жмётся носом к шее, вбирая жадно родной запах. Арс обнимает в ответ, но Антон ёжится сильно, вздрагивает от касания ощутимо, и Арс понимает, что только что надавил на порез от скьявоны Адриана.    — Ты обрабатывал с того раза рану? Менял перевязь? Промывал хотя бы? — Антон его затыкает, прижавшись плотно к губам поцелуем, не даёт больше ничего сказать.    — Молчи, — требует Антон. — Или говори тише, слышимость с улицы не такая плохая. Вчера под юбкой мне всё сделали.    — Что? Под какой юбкой?..    — Под юбкой Святой Марии, — шепчет Антон. До Арса доходит окончательно: он вытянул Оксану из темницы, скорее всего, не без помощи Сергио, а потом они спрятали Окс в «Святой Марии»; это выражение «прятаться под юбкой Святой Марии», его Шасту сказал либо Сергио, либо Оксана, так они это обозначали между собой.    — Только скажи, что они не обрабатывали тебе рану ромом, — просит тихо Арс.    — Нет, самогоном, — говорит Шаст серьёзно, вызывая у Арса жалобный стон.    — Ужасно…    — Не ходи туда сейчас, Арс, не привлекай внимание к этому месту, за тобой будут следить, будь тихим, не перечь никому, не высовывайся, слышишь? — Арсений кивает на всё. — Говорил же верить мне и ждать объяснений, а ты… Хотя, может, и хорошо, что не понял ничего, зато достоверно выглядело, — Шаст вздыхает прерывисто, и Арс понимает, что вчера при таких вот вздохах в нём говорило не раздражение, а волнение и страх за Арса. — Я же и пытался намекнуть тебе, говорил, что на рассвете всё станет ясно… Нет же… Возненавидел меня за пару мгновений…    — Прости, прости, Шаст, — Арс осыпает поцелуями всё лицо, не может сдержать рвущиеся наружу чувства, не может удержать свои эмоции. — Для меня это выглядело всё так…    — Ладно, ты прав, — вздыхает тихо Антон. — Это моя жизнь, это я привык так жить, я привык быть хамелеоном, а ты к такому не приучен.    — Что будет дальше?    — Не знаю, — качает головой Шаст. — Адриан пропал, отца я не видел, у меня закрадывается одно подозрение… Пока не могу об этом говорить.    — Адриан и отец действуют сообща?    — Вероятно, — кивает Шаст. — Единственное, что не могу понять, — мотивы. Получается, если они действуют вместе, то как по их рассуждениям? Я умру, отец-то останется, а власть после его смерти далеко не факт, что перейдёт именно к Адриану. У Кристиана больше шансов, он выше и по крови, и по сословию.    — Адриан не из богатой семьи? — удивляется Арс.    — Нет, — резко качает головой Антон. — Наша с ним дружба была как у вас с Оксаной. Он сын нашей служанки, он из низов, поэтому я и не понимаю: у Адриана нет шансов на то, чтобы стать Великим инквизитором при живом Кристиане.    — Стой… Шаст, — Арсений хмурится, думает какое-то время, стоит ли говорить своё предположение, но всё же решается: — В тот день, когда ты услышал ссору родителей, ты не слышал, с кем именно твой отец изменил маме?    — Со служ… — Антон проглатывает окончание слова, ясность приходит в голову, он понимает, к какой мысли склоняет его Арс. — Ты думаешь, это возможно?    — Это единственный вариант, при котором возможно, что именно Адриан станет наследником титула Великого инквизитора, — кивает Арс. — Если он его сын.    — Всё равно не верится…    — Я представляю, как сложно принять факт того, что Адриан может быть…    — Нет-нет, Арс, не об этом, — качает головой Шаст. — Находящиеся бастарды, потерянные матери, отцы, братья, это не столь редко в наше время, — сбитым шёпотом говорит быстро Антон. — Мне не верится всё ещё насчёт Адриана. Потому что… Что-то не сходится, не срастается никак в моей голове.    — Ты же сам его на лжи словил…    — Словил, — кивает Антон. — Только не факт, что он меня травил. Он мог знать от отца, если они в сговоре, но не травить меня.    — Боже, ты серьёзно? Откуда в тебе продолжает оставаться вера в этого человека?!    — Тише, — приказывает Шаст, зажимая Арсу рот ладонью. — Не кричи, на улице услышат, — Шаст убирает свою руку от Арса. — Посуди сам: он был со мной постоянно, мы так часто оставались наедине, у него было столько шансов меня убить, но я жив до сих пор. Когда он ранил меня случайно вчера, было ощущение… Ты видел, как он испугался?    — Да, потому что его уличили во всём, — шипит Арс.    — Я думаю, это было связано не только с этим — он испугался, что навредил мне. Он мог ранить меня смертельно, но он испугался этой случайной царапины, а потом бросился наутёк. Я сам испугался, когда его на лжи словил, не мог поверить, что он может, что он мог… Но что если всё не так, как кажется? Несомненно, Адриан был неподалёку каждый раз, когда на меня покушались, но… Когда меня сбросили с крыши храма, он помог мне выкарабкаться наверх, когда толкнули под повозку, он первым подбежал ко мне, он всегда был рядом. Но… Всегда с готовой помощью.    — Не понимаю, — качает головой Арс.    — В ту ночь я видел тёмную фигуру, это был Адриан, не сомневаюсь в этом больше ни на секунду, его рост, его силуэт, похожая походка, однозначно он. Но что если всё не так, как кажется? Что если он не следил за тем, чтобы я умер, что если он знал, что меня отравят в тот вечер и… Что если он следил за тем, чтобы я добрался до твоего дома? Что если он следил, чтобы я не потерял сознание раньше того, как дойду до ваших дверей?    — Я не понимаю, Шаст…    — Я столько раз переживал покушение на жизнь, но каждый раз что-то словно бы, — Шаст качает головой, чуть хмурясь. — Что-то спасало меня. Что-то постоянно словно присматривало за мной.    — Ты несёшь какой-то бред…    — Если отец не видел во мне человека, вполне вероятно, что не видит его и в Адриане. Он решил, что Адриан станет лучшим наследником, ведь он больше подвержен вере, он зависим от церкви, он ближе к религии в понимании отца. Но что если сам Адриан не горел желанием становиться наследником? Он верует, но я знаю его веру, она тихая и спокойная, смиренная, он никогда не появляется на казнях, он не поощряет убийства как Кристиан. Он миролюбив, но… Безволен. Когда ему говорят, что должно быть сделано, он считает, что у него нет выбора, если говорят сжечь — сожжёт, скажут привести кого-то в тюрьму или отравить — делает это. Я думаю, что Адриан лишь безвольный слуга отца, который всё решил за него. А испугался он, побежал доносить, потому что был приказ в подобной ситуации действовать именно так. Он боится неповиновения, боится наказания, что может прийти за ним.    — Хочешь сказать, что он просто жертва? — кривится недоверчиво Арсений. — А я вот думаю, что он волк в овечьей шкуре и не больше.    — Волк в овечьей?..    — Это выражение, — отмахивается Арс. — Он лишь показывает себя невиновным, постоянно, всегда, а на самом деле всю вашу якобы дружбу точит зубы на твою жизнь. Отец сказал ему, что после твоей смерти ты останешься единственным наследником, и он пытается тебя убрать — и всё.    — Я смогу узнать, кто из нас прав только в тот момент, когда его найду, — вздыхает Шаст. — Найду и поговорю.    — Ты спятил?! — шипит громко Арс. — А тебя так и тянет на тот свет, я погляжу.    — Арс, я должен с ним поговорить, тут не срастается что-то, всю жизнь мы были рядом друг с другом, он мне правда братом был, а если ещё окажется, что и правда братья… Арс, как он мог, если так, если знал, что братья?    — Святополк Окаянный не одного своего брата ради власти убил, — отчаянно противится Арс.    — Мы росли вместе, я его знаю, я его видел, — вздыхает Антон, кусая губы. — Нельзя всю жизнь другим человеком притворяться.    — Правда? А ты тогда что делаешь? — вздыхает тяжело Арс, зарываясь пятернёй в свои волосы.    — Арс, он не такой, я знаю это, здесь что-то не так.    — Как ты можешь это знать? — спрашивает Арс в глубоком отчаянии. — У тебя ни одного веского аргумента, с чего ты это взял? — Арсений поднимает резко на Антона глаза, а тот прикладывает руку к груди. — Сердце? Ты серьёзно, Шаст? — Арс молчит с минуту, понимает, что спорить бесполезно, прикрывает глаза, дышит тяжело. — Какова вероятность… Шаст, какова вероятность, что ты успеешь сбежать, спастись, если в разговоре с ним поймёшь, что всё именно так, как я сказал?    — Бежать не буду… Приму бой.    — Ты не убьёшь его, — испугано лепечет Арс. — И победить с хромотой не сможешь…    — Если он окажется… Волком в овечьей шкуре, я не могу позволить всему просто течь дальше своим ходом. Что насчёт вас с Оксаной, — говорит Шаст, понижая свой голос до едва слышного шёпота, — они будут её искать по всему городу, укрепили патрули, порты обшаривают, у ворот города никого не пропускают. Они правда думают, что она очень сильная ведьма…    — Кто им это в уши ввёл?    — Принял бы вашу сторону, начал бы защищать открыто, никто бы слушать не стал, ещё бы закрыли, а вы с Оксаной горели бы сегодня на костре, неужели непонятно? — злится открыто Антон, тут же заставляет себя успокоиться, делая размеренный вдох-выдох. — Ты не знаешь этой жизни, вот и не суди мои поступки. Я тут всё знаю лучше тебя, у тебя есть выбор: верить мне или совершать ужасные, из-за своего незнания устройства этой части Барселоны, ошибки. Выбор казался мне очевидным, — переговоры инквизиторов за окном становятся громче. — Пора идти. Не высовывайся сегодня из дома, не твори глупостей, — говорит строго Шаст, очевидно ссылаясь на попытку Арса покончить с собой. — Не знаю, чем всё кончится, вполне возможно, что тебя тоже отправят на костёр, но я уберегу, верь мне, пожалуйста, — просит твёрдо Шаст. — Это мой мир, моя среда обитания, я знаю здесь всё с детства, каждый процесс, каждое слово, что нужно сказать, чтобы достичь того, что необходимо. Это мой мир, Арс, и либо тебе по нему бродить во мраке одному, либо довериться мне и идти за мной с завязанными глазами.    — Выбор очевиден, — грустно улыбаясь, кивает Арс.    — Вот и хорошо, — кивает в ответ Шаст, разглядывает взволнованно лицо Арса. — Не натвори глупостей, сиди дома, жди меня.    — Это приказ? — усмехается Арс.    — Строгий приказ, — хмыкает Антон, треплет Арса по волосам. — Чудовище недоверчивое.    — Шаст… Прости меня за слова…    — Это неважно, — отмахивается Антон. — Правда, Арс, мы пляшем над пропастью костров с завязанными за спиной руками. Какие сейчас обиды? Всё хорошо идёт, пока у меня есть контроль над ситуацией, отец не может лишить меня сейчас всех полномочий, потому что боится подозрений. Но это ненадолго, а потом… Лучше на костре оказаться тебе, чем мне.    — Прости? — возмущается резко Арс.    — Потому что я смогу тебя с костра достать, а ты меня нет. Ты вообще необучаемый или что? — вспыхивает Шаст, давая Арсу несильный подзатыльник.    — Ай, понял, прости, забыл: доверять, идти за тобой с завязанными глазами и так далее.    — Даже если тебе кажется, что я веду тебя в endrino, верь мне. Если кажется, что сейчас перережу горло, верь мне. Если кажется, будто предаю, верь мне, сariño mío, — шепчет Антон, закрывая Арсу глаза своей ладонью. Арсений выдыхает полной грудью, расслабляясь. — Если поведу на костёр, верь мне.    Шаст оставляет короткий едва ощутимый поцелуй на губах, а потом уходит. Арсений остаётся с закрытыми глазами и самым открытым сердцем за закрытой дверью своего дома.