У моего инквизиционного костра зелёные глаза

***

   Остаток дня Арсений старается вести себя и делать то же, что и обычно, чтобы не вызывать никаких подозрений. С другой стороны, задумывается Арс, точно ли то, что он ведёт себя спокойно, снимает с него подозрения: всё-таки Окс была ему очень дорога, и для человека, который только что потерял своего близкого, спокойное поведение не должно быть характерным. Арсений сомневается в целом, как ему сейчас стоит себя вести, как себя показывать, поэтому единственное, что ему остаётся — довериться Шасту, как он и обещал.    Антон сказал быть тише воды, ниже травы, не высовываться из дома, не провоцировать никакого внимания к себе, к исчезновению Оксаны и уж точно к «Святой Марии». Ни с кем не ругаться, не спорить, не язвить, не огрызаться и в целом быть пай-мальчиком. Насколько это тяжело со сформировавшимся уже в этом городе поведением у Арса? Сложно до зуда под кожей. Когда пришедшая к нему женщина с начинающейся катарактой начинает поливать грязью всех учёных и говорить, что на костре им, собственно, и место, Арсу хочется ей в глаз насыпать золы из камина, чтобы она уж точно больше никогда не смогла видеть, потому что проку от глаз слепому душой и мозгами человеку, ну, нет никакого. Арсений прикусывает язык, когда злые, но правдивые слова уже начинают крутиться на кончике его языка.    И так целый день. Арсу кажется, что сегодня все обезумели, только про ведьм с еретиками и говорят, хотя оно и ясно: Оксана пропала и её ищут днём с огнём по всему городу. Все на ушах, слушают, присматриваются. Арсу интересно: сегодня такой аврал с приходящими к нему людьми, потому что всех так взволновала новость о сбежавшей ведьме, что они стали не внимательны абсолютно и возросла неаккуратность при работе, что приводило к травмам, или же они идут к нему, потому что прослышали, что ведьма жила именно в этом доме? С другой стороны, все приходили с травмами. Вряд ли бы кто-то проколол себе ступню вилами, чтобы расспросить о живущей в этом доме ведьме. Хотя народ здесь… В целом, можно ожидать чего угодно.    Арсения всегда напрягало ожидание; не то чтобы его тяготило ожидание чего-то конкретного или его пугала неизвестность, нет, он просто не мог терпеть, когда «всё, что остаётся — ждать». Это премерзкое выражение действовало Арсу на нервы сильнее, чем невежды, говорящие о ведьмах, еретиках и религии. Наверное, потому, что, используя эту формулировку, люди имеют в виду «больше мы ничего сделать не можем». Это состояние полной беспомощности, состояние подвешенное, ты ждёшь, что может случиться в любой момент, а случиться может что угодно, а потом уже должен начать действовать. А пока непонятно, чего ты ждёшь, и ждать не получается. Арсению откровенно не сидится на месте, когда никого нет, он вскакивает со скамьи на ноги, подходит к окну, осматривает улицу с придирчивостью. Он говорит себе, что ещё чуть-чуть, — и он разовьёт себе полноценную паранойю, а может, с учётом всего происходящего, это было бы не так уж и страшно, ну, логично и закономерно уж точно. Но с другой стороны, при паранойе теряется доверие к абсолютно всем и всему, такой человек не верит даже своим близким, своим родным, ему постоянно кажется, что его вот-вот предадут, подставят, а так жить — сплошное мучение. К тому же, Арсений вовсе не хотел бы терять доверие ко всем своим близким, он хочет верить Оксане, Сергио, хочет верить Антону. И верит.    Вечером Арсений не зажигает свечу, едва темнеет, сразу идёт наверх в спальню, тут всё разворошено после утреннего обыска инквизиторами, но убираться сейчас у Арса нет ни сил, ни желания, к тому же что-то подсказывает ему, что совсем скоро ему придётся покинуть это место, этот город, эту страну. Другого выхода Арс не видит — из Испании пришло время бежать, как однажды пришло время бежать с Руси. Может, беда следует за Арсением? И где бы он ни жил, куда бы ни пошёл, везде будет что-то случаться? И откуда в Арсении этот фатализм и суеверность? Что за бредовые мысли?    Арс, уже лёжа в кровати, когда за окном стемнело окончательно и поднялась убывающая луна, слышит, как снизу доносятся какие-то странные звуки. Он выскальзывает беззвучно из кровати, на носочках выходит из комнаты, стоит наверху лестницы, прислушиваясь к звукам. В темноте видно только то, что бледно подсвечивает луна, не такая яркая сегодня. Арсений прищуривается, вылавливая очертания оконной рамы и стола напротив неё. А потом со стынущей в жилах кровью понимает, что это были за странные звуки, — движется чья-то тень прямо рядом с окном, а по раме что-то шкрябает: кто-то пытается поддеть чем-то плоским край рамы, чтобы её поднять и открыть окно снаружи.    Арсений мечется между тем, чтобы спрятаться на втором этаже и сбежать на первый за оставленной на печи рапирой, которую туда положил с утра Антон. Что делать?    Был ещё вариант спустится тихо по ступенькам вниз, найти что-нибудь тяжёлое и, как только незваный гость полезет в дом, треснуть его по затылку. Табуретом было бы весьма кстати. Арсений на собственном опыте знает, как хорошо они отрубают. Правда, второй табурет разбивать жалко. Ну да, а если убьют ночью, себя-то будет не жалко, прекрасные приоритеты!    Спустившись беззвучно на первый этаж, Арсений берёт в руки второй табурет, что был ещё не разбитым о чью-то голову, но уже грозился стать таковым. Арс заставляет себя немного успокоиться и помедлить с тем, чтобы разбивать мебель о голову пришедшего, потому что на данный момент у него в жизни есть минимум три человека, которые не могли себе позволить спокойно зайти в его дом посреди ночи через дверь, ну, не считая воров и убийц. Оксана, Сергио, Антон. Если кто-то из них, то табурету повезло, если нет — жаль.    Звук шкрябающего у рамы метала чуть стихает, а потом раздаётся звучный щелчок, свидетельствующий о том, что раму всё-таки смогли поддеть в нужном месте и защёлка отошла. Приглушённое шарканье и тень на полу говорят Арсу о том, что его гость поднял раму. Арсений дышит размеренно, ещё рано бить, ещё рано.    — Арс? — слышится из окна. Арсений отпускает тут же табуретку, оседает на пол от обрушившегося облегчения. — Ты дышишь как загнанная лошадь, тебя на всю Барселону слышно, наверно, — посмеивается беззвучно Антон, пролезая в дом, и прикрывает за собой окно.    — Что ты творишь? — шипит Арс, подбираясь с пола. — Это слишком опасно, ты же сказал, что за домом будут следить, да и за тобой наверняка следят.    — Всё нормально, — Шаст проходит в тень, в которой прячется сейчас Арсений, зажимает его между собой и стеной, находит своими ладонями лицо Арса, устраивая их у него на щеках, прижимается своими губами в горячей необходимости. — Думал, не доживу до этого, — выдыхает Антон в губы, не отстраняясь; он чувствует улыбку Арса своими губами, может представить её, увидеть чётко, словно и не тьма здесь кромешная.    — Я тоже скучал, — посмеивается Арсений, говоря своё маленькое признание шёпотом. — Но это опасно, — становится быстро серьёзным. — Шаст, что насчёт слежки?    — Хвост сбросил, пока брёл от порта до костёла с поворотом на Готический квартал. Что касается патруля у твоего дома — он очень бдительно наблюдает, — посмеивается Шаст. — С закрытыми глазами.    — Спит, что ли? Вот чёрт, а для кого я тут целый день хорошего мальчика играл? Для кого старался? — дуется показательно Арс.    — Надеюсь, для меня, — урчит Антон, снова прижимаясь к губам Арсения поцелуем. — У меня рядом с тобой голова кружится, — Арс чувствует, как чужие руки залезают под рубашку, оглаживают широко спину.    — Нет уж, — строго говорит шёпотом Арс. — Сначала я посмотрю твою рану на спине, обработаю её нормально, а не горелым самогоном, чтобы убедиться, что голова у тебя точно от меня кружится, а не от какой-нибудь инфекции в ране.    — А потом? — с надеждой спрашивает Шаст, прижимая Арса за пояс к себе, повисает немного на нём, обнимая, устраивая подбородок на плече.    — А о всяких «потом» поговорим потом, — кивает сам себе серьёзно Арс.    — Aburrido, ¿por qué me haces esto, esperando todo el día a la noche, y luego «te miraré la espalda»?    — Не бубни, — смеётся тихо Арс, подталкивая Антона, чтобы тот шёл наверх.    Шаст с непрекращающимся бубнежом на испанском поднимается по лестнице наверх, раздевается в потёмках, снимает старую перевязь, тут же устраиваясь на кровати спиной к потолку. Арсений приходит через какое-то время, судя по звукам, с тазиком с водой или раствором для обработки раны, зашторивает плотно занавески и несколько минут возится возле камина, поджигая огнивом опилки, чтобы от них запалить свечу. Ставит зажжённую свечку на столике рядом с кроватью и на какое-то время замирает, просто рассматривая лежащего на животе голого Шаста.    — Что? Уже сам передумал? — посмеивается Антон, пытаясь скрыть смущение, ловя на своём теле изучающий взгляд.    — Не подумай ничего лишнего, — вздыхает Арс, садясь на кровати рядом с ногами Антона, наклоняется к стоящему на полу тазику, смачивает в нём полотенце. — У тебя много шрамов, это всё от покушений на жизнь?    — Лучше бы ты меня рассматривал, а не шрамы, — кисло усмехается Антон. — Не все. Есть просто шрамы. Что-то от уроков фехтования, что-то из-за неуклюжести.    — Неуклюжести? — улыбается Арс, выжимая лишнюю влагу из полотенца. — Выходит, это очень старые шрамы, потому что сейчас ты ловкий как кот. Пролез через окно так, словно каждый день такое делаешь.    — Ну, не впервой, это правда, но… — Антон не договаривает, шипит громко, когда Арсений принимается промывать рану.    — Тише, потерпи, — просит шёпотом Арс. — Конечно больно, края воспалились немного, но ничего, сейчас всё сделаю, завтра как новенький будешь…    Арсений обрабатывает ранение достаточно долго, дует на рану, когда принимается обрабатывать настойкой тысячелистника. Приговаривает, что Антону ещё повезло, что обычно в такую жару раны, особенно без должного присмотра, воспаляются в разы сильнее, у Шаста в ране ещё не было гноя, не пошло никакой инфекции, лишь края немного раскраснелись воспалённо из-за того, что перевязь меняли не так часто, как это стоило бы делать в такое пекло, и у него сильно потеет тело.    — Я купался после окончания патруля, — шипит сквозь зубы Антон.    — В реке?    — В море, — вздыхает Шаст. — Не снимая перевязи.    — Ну, поздравляю, гений, — фырчит раздосадовано Арс. — Выходит, это может быть не воспаление, а раздражение из-за того, что кое-кто додумался в солёной воде купаться с открытой раной ещё и с грязной перевязью.    — Разве соль не очищает?    — Открытые раны? — бурчит раздражённо Арс. — Скорее, разъедает их сильнее. Разъело, а потом ещё и грязь со старой перевязки въелась. Тебе ведь самому должно было быть неприятно. Что, неужто не чувствовал боль? Соль должна была щипать.    — Щипало, но искупаться хотелось сильнее, — бубнит Шаст в подушку, чуть дёргаясь, когда Арсений в очередной раз проводит по ране платком, смоченным настойкой тысячелистника. — Я хотел… прийти к тебе чистым.    — Дурная работа, — вздыхает Арсений, прощупывая, едва касаясь кончиками пальцев, края раны. — Я бы не прогнал тебя, если бы от тебя потом пахло. А так рану потревожил солью…    — Нет, ты не понял, — смущённо лепечет Антон. — Мне было важно… Я не знаю, как это объяснить. Я понимаю, что в наше время, с учётом всего, есть определённые неудобства, определённые трудности, связанные с личной гигиеной…    — Да, от чего и много проблем со здоровьем, — говорит серьёзно Арс, всё ещё осматривая рану на спине; поднеся свечу ближе, чтобы лучше видеть. — К сожалению, многим это невдомёк, столько ни пытаюсь сказать некоторым своим пациентам о том, что их проблемы, с которыми они приходят ко мне из раза в раз, можно было бы избежать, если бы они мылись хоть раз в три дня, а не в три месяца… В Барселоне, несмотря на адскую жару, с водой, которой можно было бы помыться, никаких проблем нет, тут и море, и река недалеко. Работают сауны, хотя общие сауны тоже те ещё рассадники заразы. Фонтан Портаферрисса в свободном доступе: пришёл набрал ведро, дома помылся. В чём проблема? Не понимаю этот народ…    — И всё же, я всё ещё не совсем об этом, — Шаст смущается ещё сильнее, зарывается в подушку лицом глубже, поворачивает голову чуть на бок, чтобы Арс точно его услышал. — У меня нет проблем с тем, чтобы помыться, просто дома сейчас по понятным причинам не хотел появляться, а кроме моря — не стану же я мыться в фонтане посреди города? А речка за городом, не хотел тратить столько времени. А к тебе кое-как прийти не мог, потому что… Потому что мне это важно — хорошо выглядеть в твоих глазах, — голос Антона предаёт его под конец фразы, сипит из-за смущения. Антон вздыхает прерывисто. — Это звучит совсем глупо?    — Глупо ли хотеть выглядеть хорошо перед тем, кто нравится тебе? Мне кажется, это естественно, — улыбается мягко Арс. — Что здесь глупого?    — У меня такого не было, поэтому мне кажется это каким-то… глупым, — пыхтит Шаст, пряча свою голову под подушку, прижимает её к себе руками крепче. — Мне никогда не хотелось нравиться кому-то. Маме я нравился такой, какой был. Остальным нравиться просто нужно было. Чтобы не получить, чтобы не усугублять и так своё шаткое положение. Прямо хотеть кому-то нравиться… У меня такого не было. Это такая странная зависимость, не могу сказать, почему мне она не нравится, пугает, наверно. Я просто чувствую, что каждый раз, когда ты проявляешь ко мне что-то сродни одобрению, я… Я даже не могу описать это чувство. Но это так приятно и ещё больше этого одобрения хочется, я слышал про опиаты, и у меня ощущение, что это точно такое же чувство, как при курении опиума.    Арсений слушает весь этот смущённый бубнёж Шаста из-под подушки на его голове, улыбается шире с каждым его словом. Арс не перестаёт поражаться открытости и искренности Шаста в том, что касается его эмоций, когда они остаются только вдвоём. Арсений подметил это ещё в первые дни пребывания Антона в их доме: Шаст не говорил, что думал, как размышлял, но он открыто рассказывал о том, что касалось его сердца, эмоций и чувств. Наверно, это самый наглядный пример его двуличия, не лицемерия в плохом смысле, но вот этой переменчивости и разного Антона с разными людьми.    — В этом нет абсолютно ничего глупого или странного, — успокаивает Арс, а в его голосе сквозит нежность и тепло. — Поверь, у меня есть точно такая же потребность выглядеть хорошо перед тобой.    — Мне кажется, у тебя просто есть потребность выглядеть хорошо, — Шаст всё ещё слишком смущён, но продолжает говорить открыто. — Всегда и везде.    — Ну, не без этого, — смеётся тихо Арс. — Но перед тобой — особенно.    Арс проводит трепетно пальцами по чужой пояснице, пробегается кончиками пальцев по выступающим позвонкам, избегая того места, где была рана. Тишину комнаты разрывает чужой прерывистый вдох. Арсений не знает, как держать себя в руках, как заткнуть не самую светлую часть своего рассудка, что орёт, чтобы Арс сейчас же воплотил в жизнь все самые грязные желания, которые светлая часть рассудка пытается запихать куда поглубже, чтобы, не дай Бог, никто не увидел, не узнал, не почувствовал.    — Вот, что точно глупо, — говорит Антон шёпотом. — То, как ты продолжаешь зачем-то себя сдерживать рядом со мной, несмотря на то, что я показал, что я вовсе не тот святоша, каким ты меня нарисовал… Так в чём тогда проблема на самом деле? — Арсений молчит, поражённый чужими словами. — Не хочу делать вывод по типу: со мной что-то не так, точнее, с телом — но… Получается, ведь именно так.    — Именно так, — говорит Арс, хмурясь резко. Шаст поднимает голову, смотря на Арса почти обиженно. — Потому что твоё тело было сначала отравлено, потом проходило восстановление после отравления, а сейчас ранено, — Арсений отчего-то раздражается этой неуверенности в себе и недогадливости Шаста. — Прости, что мне не главное переспать с тобой, а позаботиться в первую очередь, — едва Арсений это говорит, он понимает сразу же, почему сам разозлился — его слова Шаста обидели, потому что он в них услышал то, что часто происходило с Арсом в личных отношениях: всех почему-то интересовала постель, а точнее, Арс в ней. Никто заботу и беспокойство Арса из его мимолётных любовников не ценил, прибегали на ночь разбавить одиночество, а едва Арсений пытался проявить заботу по отношению к ним, они лишь глаза закатывали, фыркали на то, как Арс носится вокруг них. А Арсу хотелось эту заботу проявлять, и чтобы её проявляли к нему, а не просто приходили провести ночь. Только вот Арс понимает с досадой, что его раздражение и его обиды на то, как с ним поступали в прошлом, это не проблемы Шаста, это проблемы Арса, и то, что он услышал в словах Антона вот это, говорит лишь о его плачевном опыте, а не о том, что Шаст такой же и имел в виду что-то такое. Мало того, что он только что чуть Антона не обидел, так он ещё и вспылил. Глупо. Вот что по-настоящему глупо. — Прости, зря я так резко, — извиняется тихо Арс, вздыхая тяжело. — Шаст, дело в том и только в том, что сейчас вокруг столько всего происходит, что как-то… Не то чтобы не до этого, но с этим проблемы определённого рода. Твоё тело правда было не в состоянии, когда ты пришёл после нашего первого поцелуя: ты потерял сознание, едва перешагнул порог дома. Пять дней ты, можно сказать, умирал, ты не просыпался, у тебя были судороги и такая агония, что я похоронил тебя раз семь точно. Знаешь, сколько шансов на выживание после отравления мышьяком? Почти нет их. То, что ты выздоровел, то, что очнулся, это, скорее, чудо, чем успешное лечение. Я не принижаю сейчас наших с Оксаной заслуг. Тут много факторов, начиная с того, что ты мало съел, и заканчивая дозировкой, а мы начали лечение, когда ещё и часа не прошло с ужина. Но даже так это, скорее, чудо… Потом ты не мог ходить, у тебя было воспаление. У тебя так и не прошла хромота. Тебя ранил Адриан. Я ещё с утра был уверен, что Оксану сожгут, что всё… Мне разбили об голову табурет, а, очнувшись, я пытался проткнуть себя рапирой. Ну, вот, послушал ты это, скажи, в какой момент… Когда я должен был?.. Где тут место для какой-то близости? Я даже сейчас не могу сказать, что в том состоянии, чтобы хоть что-то…    — Ты меня прости, — прерывает его мягко Шаст, он закарабкивается под одеяло, затягивает к себе Арса, туша свечу, перевешиваясь через него. Обнимает Арса всем телом, прижимаясь к его боку. — Я постоянно забываю, что это ведь моя жизнь для меня привычна. Этот вечный… вальс со Смертью, интриги, заговоры, казни, игры в хамелеона. Это всё моя жизнь и среда, для меня это что-то привычное, что-то столь обычное, что это можно совмещать с чем угодно. Я совсем не подумал о том, что тебя это изматывает, пугает… Я-то привык к такой жизни, а ты просто пытаешься хоть как-то справиться с тем, что происходит вокруг тебя. Прости, Арс. И за табурет прости.    — В смысле? — Арсений жмётся объятиями к голому Шасту, он только сейчас понимает, что его на самом деле из-за всего происходящего на какие-либо постельные желания просто физически не хватает, он слишком вымотан, слишком уставший. Но несмотря на отсутствующее физическое желание в данный момент Арс не может не думать о том, что лежать вот так вот в кровати в обнимку с голым Шастом — это до одури приятно.    — Ну, — Шаст мнётся немного, — это ведь я его разбил о твою голову.    — Ты? — удивляется резко Арс; он в тот момент, когда начал проклинать всех на латыни, смотрел в пол и вообще не понял, что произошло, лишь потом, когда очнулся, срастил у себя в голове, что его приложили табуретом.    — Прости, — повторяет Шаст, покрывая скулы Арса слепо поцелуями. — Ты начал что-то бурчать на латыни, Кристиан подумал, что ты читаешь заклинание, думал, наверняка сейчас беса какого призовёшь. Я видел, как он уже потянулся к своему кинжалу, я боялся, он прирежет тебя на месте. Тебя надо было заткнуть.    — Спасибо, Шаст, — бурчит Арс. — Было очень приятно. И шишка на затылке теперь такая забавная. А если бы ты мне череп разбил?    — Я трижды проверил, дышишь ли ты, перед тем, как уйти…    — Ладно, забыли, — отмахивается легко Арс. — Расскажи, что хоть было сегодня? — Арсений зевает протяжно; рядом с Шастом было противоречиво спокойно, Арсений прижимается своей щекой к его плечу и прикрывает глаза.    — Ну, почти весь день я искал по всему городу ведьму, — посмеивается беззвучно Шаст. — А потом… Я ведь уже говорил, что у меня в истории с Адрианом что-то не складывается в голове.    — Это всё из-за привязанности, Шаст, вся эта вера беспочвенна…    — Я нашёл одну из тех вещей, что вызывали вопросы, — прерывает Арса Антон. — Я рассказывал Оксане про то, как раньше лекари после покушений на мою жизнь боролись за мою жизнь так отчаянно, что не давали мне даже сознания потерять.    — Я это слышал — поднимался по лестнице в тот момент, — говорит Арс, скрипя зубами. — И я лично придушу каждого этого лекаря…    — Не стоит, — улыбается Антон. — Но тебя тут ничего не смущает? Если Адриан действительно второй наследник и более желательный, чем я, если отец первый человек, которому выгодна моя смерть, то…    — Кто заставлял лекарей так отчаянно за тебя бороться? — договаривает Арс, хмурясь.    — Да, — кивает Шаст. — Именно эта несостыковка нашлась первой. Для виду? Для виду можно было лишь имитировать лечение, а они действительно сражались за меня, причём так, словно от моей жизни зависит их собственная. Что так может заставить лекаря сражаться? Вот так, чтобы любыми способами, но вернуть к жизни?    — Кто-то либо запугал их, либо предложил огромную награду за твоё спасение. Но если ты пытаешься выгородить Адриана, тут тоже что-то не срастается. Адриан бы не стал запугивать, это слишком рискованно, а денег у него нет, ты сказал, он из простой семьи.    — Ну, из простой семьи — да. Но денег инквизиторы получают больше, чем некоторые полководцы.    — То есть, он мог себе позволить столько раз платить лекарям, чтобы они вытаскивали тебя с того света?    — Мог, — кивает Антон.    — Но… Хорошо. Почему мы так уверены, что это делал он?    — Потому что я нашёл одного лекаря, расспросил у него, немного… Пригрозил костром, и он рассказал, как выглядел юноша, что обещал награду за спасение моей жизни.    — Пригрозил костром? — кривится Арс. — Ладно, на войне все средства хороши, но ты бы его не сжёг? Не сжёг бы ведь, Шаст?    — Нет, конечно, не хватало ещё лекарей жечь, — фырчит Шаст. — Их и так, вон, по всему городу осталось — пальцев двух рук будет много, чтобы пересчитать.    — Да, — кивает Арс, а в его голосе слышно, как резко его охватывает грусть. — Так что, по описанию того лекаря выходит, что это был Адриан? — берёт себя в руки Арс.    — Либо кто-то до ужаса на него похожий, — хмыкает Антон. — Арс, я должен найти его и поговорить, только так я смогу понять всё.    — Неужели всё понимать так важно? — вздыхает тяжело Арс.    — Да, для меня важно, — говорит уверенно Антон.    — А что потом? Мы же не можем вот так вечно… Шаст, я понимаю, что это твоя среда, твой мир, но тебе не кажется, что эту среду обитания пора… поменять? А эту жизнь забыть, как страшный сон? — спрашивает с открытой неуверенностью Арс, боясь, что Антон предпочтёт остаться в уже знакомом аду, чем двигаться куда-то, где, может, и спокойнее, но где неизвестность.    — Я думаю, как это организовать, — кивает Шаст, и у Арса наконец на душе становится намного легче. — Ночью надо заглянуть ещё к Сергио и обсудить это с ним.    — Если кто и знает, как бежать из Испании, то он, — улыбается Арс.    — Ещё бы у пирата не было путей побега и всегда готового корабля для отплытия, — фыркает Шаст.    — А по нему прямо видно, что пират, да? — посмеивается Арс.    — Ага, как по дереву, на котором яблоки висят, видно, что это яблоня.    — Ты говоришь о нём с каким-то пренебрежением, или мне кажется? — с какой-то тревогой спрашивает Арс.    — С ним сложно, Арс, — вздыхает Антон. — С одной стороны, он мне нравится, но с другой, как подумаю… Сколько он убил людей…    — А сколько убили те, с кем ты в одних рядах?    — Я понимаю, — снова вздыхает прерывисто Шаст. — Но ведь он не одурманен верой или чужим влиянием. Он грабил и убивал, потому что хотел. Я просто не знаю… Насколько ему можно доверять. Я отвёл к нему Оксану, попросил помочь мне, потому что выбора не было, потому что один бы не справился, а Оксану укрыть больше негде, мне пришлось ему довериться за неимением лучшего варианта…    — Ты можешь доверять ему, потому что я доверяю ему. Не всякому пирату я бы доверил свою жизнь, — улыбается тепло Арс. — Он спасал нас с Оксаной столько раз из таких переделок, из которых живыми не возвращаются. И не просил ничего взамен. Никогда не просил. Я не могу говорить обо всех пиратах, но этот… — Арсений смеётся коротко. — Этот стоит доверия всего мира, Шаст.    — Ты так тепло о нём говоришь, — Шаст не может сдержать собственной улыбки.    — Он и Оксана — это всё, что у меня было. Теперь у меня ещё есть ты. Можешь доверять ему, Шаст, он не подведёт, — заверяет Арс. — Если ты ему не веришь, то лучше так ему и скажи, мол, я не совсем тебе доверяю, но тебе доверяет Арс, он это поймёт, не обидится, но, если начнёшь перед ним невесть что из себя строить, вот тогда… — Арсений смеётся тихо. — Он чует подставу за милю, не пытайся его как-то провести, иначе ты, считай, труп.    — Подставлять его точно не планировал, — выдыхает долго Шаст. — В таком случае… — Шаст задумывается, где-то на минуту комната погружается в абсолютную тишину. — Я подожду, пока ты уснёшь, а потом пойду к Сергио.    — А зачем ждать, пока усну? — сонно спрашивает Арс.    — Хочу побыть с тобой подольше, — Шаст касается губ невесомым поцелуем.    В Арсе от этих слов, видимо, что-то переклинивает, потому что он начинает возится в кровати, ворочаться, зарываясь под одеяло. Шаст пытается у него узнать, что он вообще делает, но своим же вопросом давится, чувствуя губы Арса у себя на животе. Шаст прикрывает глаза, отдавая всё своё сознание ощущениям; он не знает, что вообще происходит у Арса в голове, почему его бросает из крайности в крайность, но не имеет ничего против его действий сейчас. А если бы разум и имел что-то против, вряд ли бы он одержал верх над голодным к ласке и прикосновениям телом. Арс откидывает в сторону одеяло, из-под которого слишком тяжело дышать, ласкает губами и языком впалый плоский живот, гладит пальцами плечи, очерчивая косточки, проходится цепочкой поцелуев по найденной венке у паха. Шаст под ним задыхается, просит, сам не зная, чего, зарываясь пальцами в волосы Арса. Что ж, Арсу ведь сказали, что сдерживать свои желания, какими бы они ни были грязными, нет никакого смысла, можно считать, что Антон сам напросился.    Арсений проводит кончиком носа по линии волос от пупка к паху, слышит рваный вздох сверху и не медлит больше ни секунды, берёт в рот головку члена, придерживая одной рукой ствол. Антон сверху рычит что-то абсолютно точно нецензурное на испанском; Арс едва ли разбирает одно слово помутневшим сейчас сознанием. О, это слово точно не должно было сорваться с языка священнослужителя. Дымка возбуждения и желания заволакивает мысли Арса с концами, когда он чувствует, как во рту член твердеет окончательно, с кончика головки выделяется вязкая капля, которую Арс тут же собирает с уретры кончиком языка. Хватка в волосах крепнет, испанская брань становится более сбитой. Арс усмехается про себя: в прошлый раз Антон застал его врасплох, толком не дал никак отреагировать ответными действиями, но сейчас Арс намерен показать Шасту, с кем он вообще связался на самом деле. Главное, чтобы Антону было нужно что-то кроме его тела и того, что оно может дать…    Он мучает Шаста неопределённое количество времени, вбирает член то на всю длину, сжимая стенками горла, то выпускает всю длину, лаская лишь головку кончиком языка. Шаст скулит что-то сквозь сжатые зубы, пытается толкнуться навстречу движениям, но руки Арса держат слишком крепко за таз, не давая сдвинуться ни на дюйм. Арсений чувствует, как горит в Антоне острое пламя желания, которое перемешивается с мягкой нежностью: то он сжимает волосы Арса почти грубо, пытаясь прижать ближе, опустить голову Арса, то гладит по щекам, словно бы извиняясь за потерю собственного контроля.    Арса переполняет слишком многими эмоциями, слишком много ощущений. Собственное возбуждение вырывается непроизвольными толчками бёдер в попытке получить прикосновение, хоть потереться об кровать. Мучить Шаста у Арса кончаются силы, и он перестаёт дразнить, вбирает в рот глубоко, принимаясь двигать головой и ласкать языком член уже с каким-то ритмом. Одной рукой Арс продолжает придерживать бёдра Антона, чтобы он не начал вбиваться бесконтрольно в горло, а второй дотягивается до груди Шаста, ласкает пальцами ключицу, бок, щипает нежно горошинки сосков, сжимая одновременно с этим головку члена плотно стенками горла, беря в рот до самого основания. Шасту много времени не понадобилось, он в последний момент отодвигает от себя Арса, поднимая его за волосы, изливается себе на живот, пока Арс продолжает ласкать пальцами грудь.    Если бы у Арса было хоть что-то похожее хоть на остатки трезвого мышления, он бы сейчас пожалел о том, что ни черта не видит в этой темноте, он бы подумал, что ему жаль, что он не видит разгорячённого красного Шаста с дымкой в глазах; Шаста, который только что получил разрядку и хватает блестящими от слюны губами воздух в попытке отдышаться. От одной лишь этой картины, представшей чётко у Арса перед глазами, он вздыхает рвано и трётся своим стоящим членом о бедро Шаста, инстинктивно и неосознанно, но этот контакт вызывает такую бурю приятных ощущений, что Арс не сдерживает тихого скулежа и попытки потереться ещё раз.    Антон реагирует на звук и движение, приходит в себя, тут же опрокидывает Арсения на кровать, нависает над ним, припадает губами к шее, лаская её, дотрагивается до низа живота Арса рядом с краем белья.    — Можно? — спрашивает сбитым шёпотом Шаст, а Арс понимает, что он единственный, кто у него в кровати всегда спрашивает разрешения, как иногда он ещё спрашивает разрешение на поцелуи и объятия, как он сейчас спрашивает, когда всё кричит, что это сделать более чем можно. Арсений вдруг понимает — что бы это ни было: уважение к личным границам, уважение к Арсу в целом, нужда в том, чтобы убедиться, получить разрешение словами — Арсений понимает, что ему это нравится безумно.    — Нужно, — выдыхает в ухо Арс.    Больше никто ничего не говорит, Шаст стягивает с Арса бельё, возвращает свои губы и язык к его шее, обхватывает плотно член Арса, размазывает выступившую смазку по всей длине — этого всё равно не совсем достаточно, от чего некоторые движения оказываются немного грубыми, получается сухо, но, судя по звукам, что издаёт Арс под ним, его всё более чем устраивает. С заходящимся сердцем Шаст понимает, что не просто устраивает, а нравится. Каким бы словом обозначить в своей голове то, что Антон сейчас испытывает, на русском — он таких точно не знает, а на испанском… Лучше не говорить такого.    Арсений хочет схватиться за плечи, но останавливает себя, вовремя вспоминая про рану на спине. Шаста от этого беспокойства и от внимательности по отношению к нему ведёт окончательно, он ускоряет темп движений руки у Арса на члене, опускаясь губами ниже. Когда Арс начал ласкать грудь, внизу Шасту стало в несколько раз приятнее; как это объяснить — он не знает, но решает, что с Арсом это тоже должно сработать. Припадает губами к ключицам, обводит широко языком фигурную косточку, спускается чуть ниже, находит губами сосок, принимаясь ласкать его языком и губами, иногда прикусывая, тут же проводя широко всей поверхностью языка. Арс под ним громко дышит, пытается поддаться навстречу рукам Шаста. Он лежал относительно тихо — ровно до того момента, как Антон припал губами к груди и начал ласкать языком соски. А потом комната наполняется такими звуками, от которых у Шаста нещадно полыхает лицо. Арс стонет отрывисто, просит быстрее и больше, просит «ещё», говорит, как ему сейчас хорошо. У Антона горит от смущения лицо, он это чувствует, а ещё он чувствует, как дёргается собственный член. Вот это было бы некстати. Несмотря на недавнюю разрядку, Шаст чувствует, как от этих проклятых стонов возбуждается снова. Он спешит прикрыть Арсу рот своими губами, затыкает поцелуем, тот скулит в губы, чтобы Шаст вернул губы к груди, но Антон принимается ласкать сосок пальцами свободной руки, а губы оставляет на губах Арса, чуть ускоряя движение рукой по члену.    Шаст проталкивает свой язык в рот Арса, чувствует отчётливо вкус своей смазки, от чего голова начинает идти кругом из-за воспоминаний о том, что Арс вытворял там своим языком и губами. Антон ласкает языком язык Арса, пощипывает пальцами сосок, сжимает член в своей ладони чуть крепче; и едва отстраняется от губ Арса, чтобы отдышаться, Арсений достигает пика, изливается себе на живот, и лучше бы в этот момент Шаст не отстранился от его губ, потому что тот низкий гортанный протяжный стон, что вырывается из него, кажется, выбивает из Антона душу.    Шаст вслушивается в охриплое тяжёлое дыхание Арса, а в голове всё ещё продолжает слышать тот стон. Боже… Шаст обязан слышать это как можно чаще.    Пока Арс приходит в себя, Антон находит в темноте у кровати тазик с водой, которой Арс промывал рану, находит рядом с ним влажное полотенце, вытирает белёсые капли сначала с живота Арса, потом с самого себя. После ложится рядом с Арсом, обнимает его, плотно прижавшись к его боку и закинув на него ногу. Никто из них больше ничего не говорит, никто ничего не спрашивает. Шаст думает, это точно хорошо, что Арсений смог всё-таки немного вынырнуть из переживаний касательно того, что сейчас происходит вокруг него, расслабиться с ним. Он сказал, что сейчас не то чтобы до близости со всем, что вокруг происходит, но сам смог свои слова разрушить. Сейчас они были вдвоём и ничто не угрожало их жизням в этот момент, так почему бы не сбежать от всего этого на час? Почему жизнь и чувства должны останавливаться?    Шаст не позволяет себе прикрыть глаза ни на минуту, слишком велика вероятность, что может уснуть с теперешним уровнем усталости. Он лежит молча с засыпающим Арсом, вслушивается в его дыхание, постукивает немного нервно пальцами по животу Арса. Думает о своём. У Шаста в голове мыслей целый рой, мыслей, что касаются всей настоящей ситуации в целом, мыслей, связанных только с Арсом и их отношениями, мыслей о предстоящем побеге из Испании.    Что касается последнего, в этом поможет Сергио. В этом уже нет никаких сомнений; и причин, по которым не следовало бы в этом вопросе довериться ему и посоветоваться именно с ним, Антон для себя не находит. Да, Сергио действительно вызывает в нём противоречивые чувства: он однозначно симпатизирует, но мысль, понимание того, что он был пиратом, не позволяет проникнуться к нему полноценным доверием. Ведь пираты — это те же разбойники. Они лживые, хитрые и лицемерные, они грабят и топят корабли, грабят порты и прибрежные города, они убивают и насилуют, они ведь… Антон вдруг понимает, что мыслит слишком обобщённо. Зачем он думает о Сергио в совокупности со всеми пиратами? Точно так же ведь можно размышлять и об Антоне в купе со всеми инквизиторами, вместе взятыми. Надо судить одного человека в отдельности от его массы. Проявлял ли Сергио какую-то необоснованную агрессию на глазах у Шаста? Лишь один раз, да и то эта агрессия была вполне обоснованной, потому что в тот день в трактире, когда Пабло положил свою руку на пояс Арса, Антону тоже хотелось этого человека поставить на место. Была ли в Сергио какая-то лживость? Нет, скорее, обаяние, добродушие и даже искренность. К чему тогда Шаст цепляется? К стереотипам, к мнению о пиратах как о единой массе? Сергио ведь уже помог ему, мог его выдать, бросить, подставить, но помог и помогает до сих пор, держа рот на замке. Сергио искренне заботится об Оксане и Арсе, он хороший, он правда Шасту нравится, значит, всё дело в глупых предрассудках, от которых Антон спешит избавиться в отношении Сергио сейчас же.    Думая об Арсе и их любви, Антон вспоминает, как Арс отреагировал на вопрос о том, почему он с Шастом так нерешителен в кровати. Кажется, это Арса задело, он выглядел уязвлённым в этот момент, словно Шаст задел что-то личное. А ещё Антон вспоминает встречу с Пабло в трактире, как тот вёл себя по-хамски с Арсом, как вёл себя с ним, и как сам Арс спешил убраться из трактира, лишь бы с этим человеком не находиться в одном пространстве. Сейчас Шаст почти стопроцентно уверен, что Арс с Пабло состоял в каких-то личных отношениях, а те слова о том, что Пабло готов «оплатить все услуги Арса», приобретают новый смысл и нехороший от слова совсем. Во-первых, эти слова явно были намёком на постель, а значит, у Арса с Пабло была такая близость. Во-вторых, то, как этот человек говорил об этом, показывает его отношение к тому, что у него с Арсом было. Словно переспать с Арсением — это какая-то услуга, подобно лекарской промывке раны. Он ведь ещё сказал, что и заплатит Арсу за это, словно Арсения можно купить как портовую девицу в борделе. Шаст чувствует, как закипает всё внутри от злости вперемешку с ревностью, как начинает бурлить горячая от гнева кровь в его венах. Шаст думает, что всё-таки стоило сломать Пабло тогда руку. Но больше всего Шаста злит то, что из-за этого человека (и, возможно, нескольких ему подобных) Арсений теперь вот так реагирует на близость в кровати, шарахается как будто даже от неё немного, словно боится, что его просто хотят использовать, а всё, что касается чувств вроде той же заботы и беспокойства с его стороны, никому не нужно. Шаст заставляет себя успокоиться, хрустя пальцами поочерёдно, говорит себе, что не будет больше никак торопить события в плане постели, покажет Арсу, что его забота очень важна для него, и одарит его заботой в ответ ничуть не меньшей.    Арсений уже спит, судя по выровнявшемуся ритму дыхания и расслабленным мышцам. Шаст только сейчас замечает, что одной рукой гладит его по лопаткам, совершенно неосознанно, как будто это получается как-то само. Антон задумывается на пару мгновений, как это вообще всё произошло. Как до этого дошло? Если вспомнить, как бы ужасно это ни было, у Антона на Арса были совершенно другие планы, а сейчас, когда вспоминаешь об этом со всеми этими чувствами, самого себя прибить хочется. Как бы там ни было, сейчас всё для Шаста чуть ли не перевёрнуто вверх дном. Арсений во сне жмётся ближе к нему, Шаст прислушивается к своему сердцу, что бьётся немного взволнованно, но чувствует противоречиво покой, находясь рядом с этим человеком; грудная клетка тёплым мёдом заполняется. Вот ведь… Встрял.    Через ещё несколько мгновений Шаст всё-таки вылезает аккуратно и тихо из кровати, накрывает получше Арса, одевается в темноте, долго возясь, а потом уходит к Сергио. В трактире сейчас совсем мало людей, но даже перед ними Шасту лучше не показываться, несмотря на то, что они слишком пьяны и любой их рассказ можно смахнуть на пьяный бред. Антон бросает в окно возле дверей россыпь мелких камушков, поднятых с земли, прячется за поворотом, надеясь, что бывший пират поймёт этот знак, — в трактире достаточно тихо в этот час, чтобы расслышать такое.    — Ты чего тут, армано? — доносится со спины, Антон аж подпрыгивает.    — Почему ты пришёл с этой стороны? — шёпотом восклицает Шаст.    — А мне надо было посреди ночи выйти на улицу через главную дверь? Совсем не подозрительно, — хмыкает Сергио. — Пойдём, задний вход через мою комнату, там и посидим, — машет рукой Сергио, зазывая Антона за собой. — Что там, как там? — спрашивает, раскуривая самокрутку, сидя на кровати в своей комнате, когда Антон прикрывает за собой дверь заднего выхода.    — Пока всё под контролем, — вздыхает Антон. — Где Оксана?    — В той комнате, которая подходила под описание, что ты дал, армано. Она спит сейчас, не будем будить.    — Не будем, — соглашается Антон коротким кивком. — Как она?    — Рвётся в бой, — посмеивается хрипло Сергио, выпуская изо рта облако дыма. — А твоему сердцу милый?    — Что?    — Арс там как? — посмеивается Сергио.    — А. Ну, он в целом… — Шаст вздыхает тяжело, берёт предложенную Сергио самокрутку, прикуривая её от свечи. — Когда я пришёл, я видел, как он пытался проткнуть себя рапирой.    — Наша королева драмы, — закатывает неожиданно глаза Сергио. — Вот не терпится ему на ту сторону моря, да? Что же за человек?    — Ты не выглядишь, словно удивлён или напуган этой новостью…    — О, армано, если бы ты знал, сколько раз и сколько способов этих попыток видел я. Его тяга к смерти поражает, не так ли?    — Поражала, — исправляет Антон. — Сейчас такого нет…    — Ты же сказал, он попытался сыграть в иглу и игольницу с рапирой буквально сегодня утром? Не подумай, что я бессердечен, армано, просто… Есть вещи, к которым со временем, как бы ужасно это ни было…    — Привыкаешь, — кивает Шаст, выдыхая струю дыма. — Ну да, логично получается. Моё окружение привыкло, что меня пытаются убить, его — что он сам пытается себя убить.    — Вы прямо-таки два танцора со Смертью.    — Да уж, не без этого, — вздыхает Шаст.    Остаток ночи Антон разговаривает с Сергио уже непосредственно на тему того, как бы им сбежать и когда это сделать. Они решают, что с этим лучше не тянуть, а когда Сергио на полном серьёзе говорит Шасту, что может обеспечить побег на корабле хоть завтра к закату, у Антона отвисает челюсть от того, насколько у Сергио налаженные связи — всегда всё наготове.    Они решают, что тянуть дальше нет никакого смысла. Единственное незаконченное дело у Шаста осталось с Адрианом, и он надеется, что до заката с этим справится.

* * *

   Следующий день для Арса проходит так же, как и предыдущий, он старается быть хорошим тихим лекарем, что лишь выполняет свою работу, не говорит никому ничего лишнего, лечит приходящих к нему людей, берёт с них символическую плату за свои труды, а потом ждёт следующего человека. Около обеда к нему приходит мальчишка с разбитым молотком пальцем, Арсений лечит его трепетно, обрабатывает ушиб, благо кость не разбита, только ноготь повреждён. Арсений накладывает ему повязку с просьбой прийти к нему ещё завтра, плату он не возьмёт.    — Спасибо Вам, сеньор лекарь, — улыбается мальчик. — И вот, кстати, — он достаёт свёрнутый лист бумаги из внутреннего кармана своей жилеточки, что носил на голый торс. — Привет от Святой Марии и Святого Антония.    — Что? — Арсений едва успевает перенять из рук мальчишки пергамент, как тот вылетает из его дома, бросая на бегу Арсу ещё одну благодарность за палец. — Они ведь не разбивали тебе палец специально, чтобы ты передал это? — беззвучно шевелит губами Арс, прикрывая за мальчиком, который оказался посыльным, дверь.    Арс разворачивает пергамент, сразу же узнаёт почерк Оксаны: написано на русском, никто бы не прочитал, если бы мальчишку перехватили, но это всё равно слишком опасно. В письме Оксана пишет, что Серёжа с Антоном договорились ночью о побеге, сегодня Сергио занят кораблём, на котором они отчалят от порта Барселоны, а Антон заканчивает какое-то своё дело. На закате надо собраться в порту, незаметно и тихо — Окс подчеркнула эти слова жирно чернилами — не привлекая к себе никакого внимания и не провоцируя никого на бой, если вдруг кто-то остановит Арса и попытается узнать, куда он направляется. Оксана пишет, что знает, что за Арсом ведётся слежка, но судя по тому, что сказал Антон, сегодня уже Арса должны оставить в покое, так что вечером он должен добраться до порта без препятствий. Никто из них не должен опоздать, потому что это может стоить жизни всем. Если возникнут какие-то непредвиденные ситуации, выкручивайся как хочешь, но до порта доберись вовремя. «Не додумайся, пожалуйста, насобирать каких-то вещей. Я знаю, как тебе дорог химический аппарат, но придётся оставить его здесь, возьми рапиру — и ничего больше», — пишет Оксана, а Арсений видит, как она хмурится в этих строчках, слышит её строгий наставительный голос. Арс улыбки сдержать не может. Хорошо, что с Оксаной всё в порядке, Арс уже скучает по ней и хочет быстрее увидеться, а новость о побеге на закате, где они снова смогут быть вместе, окрыляет. Они все смогут быть вместе… Оксана, Арс, Антон и Сергио. Вместе и подальше от этого места, где им всем угрожает смерть.

* * *

   Шаст целый день пытается найти Адриана, его следы, людей, что могли бы знать, где он. Ни его самого, ни его матери он не находит. Отец так и не объявился дома. Шаст начинает впадать в отчаяние, он знает, что переживёт, если эта тайна останется ему закрытой, он не станет оставаться в Барселоне, отказываться от побега из-за нераскрытой загадки, но это чувство неоткрытой неизвестности Шасту чуть ли не на физическом уровне неприятно. А может, Арс прав, может, в Антоне говорит по большей части привязанность к Адриану, и его на самом деле тяготит мысль о том, что он мог по-настоящему желать Шасту смерти? Может, в Антоне говорит лишь вера в человека и надежда? Потому что, если окажется, что Адриан всё это время ему лгал, пытаясь забрать жизнь, получается, что у Шаста со смерти матери вообще никого и никогда не было? Он всегда был одинок на самом деле?    Антон вспоминает о маленьком храме за городом. Этот храм любил навещать Адриан, он говорил, что вот это место больше похоже на его веру, чем соборы и костёлы в Барселоне. Не потому что его вера мала и слаба, а потому что она тихая, как этот маленький всеми забытый храм, она не грозная и величественная как готические храмы в городе, она скромная и смиренная. Адриан чувствовал себя там спокойнее и часто в часы всяческих сомнений или желания уединиться отправлялся именно туда. Антон ругает себя за медлительность в соображениях, седлает Берту и мчится за город в тот самый старый маленький храм.

* * *

   Сергио через своих доверенных посыльных и собственноручно связывается со старыми знакомыми и друзьями, продумывает тщательно побег, он не врал, ему такое устраивать не впервой, но бежит сам он… Ладно, самому бежать ему тоже не впервой. А вот бежать с людьми, что ему очень дороги и важны — для Сергио впервые. Поэтому он сейчас волнуется и перестраховывается в разы больше, чем обычно, потому что сейчас он чувствует гораздо большую ответственность. Побеги других людей были для Сергио работой, золотой жилой; побег, который он планирует сейчас, был для него личным, был тем, что тревожило сердце. Сергио пытается отмахнуться от лишних переживаний, понимая, что какие бы то ни было волнения в подобных делах только портят всё, волнение заставляет оступаться, ошибаться, а сейчас это непозволительно.    Сергио связывается с парочкой людей, что помогали ему с организацией побегов из Барселоны, находит несколько своих старых друзей ещё со времён пиратства, ну, находит — это громко сказано; Сергио и не терял их никогда, всегда держал их в поле своего зрения. Он занимается этим с самого ухода Антонио, в трактире его в это время подменяет его друг. Едва время переваливает за обед, Сергио возвращается в трактир с беспокойством, но знанием, что корабль готов и осталось только до него добраться. Лишь бы никто не опоздал и всё пошло по плану…

* * *

   Арсений прибирает стол с химикатами, рапира уже стоит в ножнах в углу. Арс сделал несколько растворов, ну, не мог он без этого, к тому же Антону лучше бы обработать ещё раз рану. Арсений складывает в маленькую сумку через плечо растворы, перелитые в стеклянные бутылки, обвёрнутые в ткань, чтобы они не побились друг о друга, берёт свою записную книжку. Столько вещей… Всё останется здесь… Арсений вздыхает тяжело, ругает сам себя за эту меркантильную жадность, как будто эти вещи стоят его жизни, жизни Оксаны. Конечно, не стоят, пора уже расставить приоритеты верно. Арсений думает, что перед выходом надо бы уничтожить химический аппарат, с другой стороны зачем, всё равно никто здесь не умеет им пользоваться, разве что… Хотя нет, отмахивается Арсений от собственной проскочившей мысли, может, его знакомый лекарь и сумел бы найти этому аппарату достойное применение, но он живёт в другой части Барселоны, в противоположном от порта направлении. Арс попросту не успеет сходить к нему.    Арсений надевает на плечо сумку, перевесив лямку через шею, подстёгивает с другой стороны на пояс рапиру. Чем ближе минута выхода, тем страшнее. До заката ещё три часа, но Арсению надо собраться с внутренними силами, надо успокоить клокочущее сердце и убедить себя в том, что эта попытка побега лучше, чем сидеть и ждать, когда за тобой придут и поведут на костёр. Арс неожиданно для самого себя вспоминает сон, что снился ему сегодня ночью. Он видел всё как будто со стороны, видел себя со стороны, словно чужими глазами, смотрел, как ведёт его на костёр Антон. Но это не был кошмар, не было страха, не было ужаса, в глазах Арса было только гробовое спокойствие. Поднятый подбородок и уверенный устремлённый вперёд взгляд, прямая по доске спина. В целом, со стороны Арс выглядел так, словно и не на казнь его ведут, а на коронацию. Антон прошептал что-то на ухо, Арс смиренно дал провести себя на костёр. Арсений видел всё со стороны, но чувствовал своё тело, слышал, как Антон сказал едва слышно: «Верь мне». Арсений держал руки за спиной, Антон делал вид, что привязывает его к шесту, а на самом деле разрезал верёвку, придерживаемую пальцами Арса, на запястьях. Дальше сон размывается в памяти: мелькали салатовые и малахитовые языки пламени, звенели клинки, Арс дрался, стоя спиной к спине Шаста. Арс бил, Шаст его прикрывал, но убить никого не позволял, лишь ранить, лишь защититься, нанести удар смертельный кому-либо не позволял. Арс не помнит, чем этот сон закончился, но он был хорошим. Странно это признавать, но это был не кошмар, несмотря на всё. Наверно, не кошмар, потому что Антон не предал, спас, защитил, как и обещал, потому что не подвёл доверие Арса, и сам Арсений был так спокоен, потому что знал, что Шаст его не бросит. Это был хороший сон…

* * *

   Антон добирается до храма, в котором должен был, по его мнению, найтись Адриан, где-то за полчаса времени. Шаст присматривается с беспокойством к солнцу, до заката ещё достаточно времени, но медлить нельзя. Антон спешивается, кряхтя от боли, что приходится на хромающую ногу при прыжке с лошади. Трёт быстро пальцами бедро, разгоняя болезненное ощущение, а потом идёт в храм. Здесь тихо, это совершенно безлюдное место, в котором службы проводили только на большие праздники и на похороны кого-то из деревни, что была к этому месту ближе. Сейчас здесь нет никого, даже смотрителя храма, ветер гуляет сквозь открытую дверь, дрожит пламя чьей-то одинокой свечи, поставленной возле алтаря. Шаст замирает, прикрыв глаза, ухом он слышит лишь гуляющий от дверей к окнам ветер, но носом…    — Я чувствую твой запах, Адриан, — говорит чуть громко Антон, открывая глаза. Осматривает помещение бегло, поднимает голову на лестницу, ведущую к колоколу. — А ещё у тебя плащ из-за стены торчит, — хмыкает весело Антон.    Адриан выдыхает громко, выходит из-за проёма, что ведёт к колокольне, остаётся стоять наверху лестницы, смотря с высоты на Шаста. Антону сложно прочитать эмоции на его лице с такого расстояние, но он точно не видит в Адриане злости, но видит страх, который может привести его к неправильным действиям и решениям.

* * *

   Сергио возвращается в трактир за несколько часов до заката. Остаток дня ему следовало только избегать какого-либо внимания к своей персоне со стороны нежелательных лиц. Пока в трактире были только постояльцы в виде пьяниц и тех, кто приходил сюда отужинать прекрасной едой, приготовленной Сергио и его помощниками на кухне.    Через два часа надо быть в порту… Сергио не может унять дрожи в ноге, когда видит, как в трактир заходит несколько инквизиторов, среди которых нет Антонио, зато во главе этой красной пятёрки Пабло. Сдал крыса, не стоило даже сомневаться. Он знал о близких отношениях Арса и Оксаны с Сергио, он знал, что тут могла прятаться Окс. Пабло никогда не упустит возможности получить вознаграждение и при этом подлизать власти, Сергио это знал всегда, и сейчас он не был особо удивлён таким поворотом событий. Удивлён — нет, напуган — да.

* * *

   Арсений присматривается к солнцу за окном, выходить ещё рано, но уже через полчаса можно будет выдвигаться спокойным шагом. Арсений выстукивает каблуком сапога нервную дробь, за которой не сразу слышит стук в дверь. Он замирает, притихая, надеясь, что ему показалось, но стук в дверь повторяется. Арсений снимает с плеча сумку, отстёгивает рапиру дрожащими пальцами, отставляя в дальний угол за печью.    Едва Арсений открывает дверь, в дом широким шагом проходит Кристиан, который приказывает прикрыть дверь и быть тихим и лучше бы честным, если не хочет поближе познакомиться с его кинжалом, что в прошлый раз не дал сделать Антонио.    Арсений выравнивает дыхание, кивает, соглашаясь с чужими условиями, готов слушать вопросы и выкручиваться из ситуации любым способом, лишь бы успеть в порт к закату, как писала Окс. Если не получится заговорить Кристиану зубы, его придётся убить. Арс снова делает размеренный вдох-выдох, смотрит в глаза Кристиана, и со всем собранными силами, спрашивает напущено спокойно, почти высокомерно:    — Что Вы хотели?