У моего инквизиционного костра зелёные глаза

«Скрой то, что говоришь сам, узнай то, что говорят другие, и станешь истинным князем» Макиавелли «Моя отвага возрастает с каждой попыткой запугать меня» Элизабет Бэннет «Разве милосердие не должно проявляться с особенной силой именно там, где особенно глубоко падение?» Виктор Мари Гюго «Какое у неё есть оружие? Только её верность» Милан Кундера

* * *

   Арсений не знает, с чем в его дом мог прийти Кристиан. Ему кажется, что этот человек мог заявиться только для того, чтобы в лишний раз напомнить о себе, об инквизиции в целом, он лишь хочет показаться Арсу на глаза, чтобы тот уж больно не расслаблялся, не забывался, что всё ещё находится под наблюдением и подозрением в соучастии отравления Антонио и таинственного исчезновения из тюрьмы Оксаны. На самом деле, Арс же действительно причастен и к тому, и к тому случаю, только далеко не так, как его подозревает Кристиан. В случае отравления Шаста: Арс — тот человек, благодаря которому Антон вообще остался жив, он его от этого отравления спас. В случае Оксаны: пусть он и не знал, не понимал изначально, что Антон остался на их стороне, но теперь-то Арсений точно знает, каким именно «таинственным» образом Окс исчезла, кто ей помог, куда она исчезла и с кем сейчас скрывается. А что если дело именно в этом? Что если Кристиан уже всё знал, что если нашли Оксану и Сергио, что если узнали о том, что ко всему был причастен Антон? Что в таком случае сейчас делать Арсу? Продолжать отыгрывать свою роль в театре, который, возможно, давно погорел? Нет, нет никакого смысла об этом думать, если всё плохо на самом деле, то его поведение не сыграет никакой роли, а если всё нормально, а он сдастся раньше времени… Вот тогда точно всё будет потеряно.

* * *

   Сергио смотрит на компанию, пришедшую в его трактир, компанию, которую он бы не хотел тут видеть. Ладно, Пабло приходил сюда раньше, да, он Сергио не нравится, но причин выставлять его за порог никогда не было, он исправно платил, ел и уходил, а личное отношение Сергио к этому человеку — уже его собственные проблемы. Но сейчас всё иначе, сейчас приход злорадно усмехающегося Пабло в целой компании инквизиторов не сулит Сергио и, что страшнее, Оксане ничего хорошего. Зачем они пришли? За Окс. Это первое, что приходит в голову и пугает больше всего. Гораздо больше, чем мысль о том, что они могли прийти за самим Сергио. У них тут говорят, что не бывает «бывших» пиратов (в целом, они и правы), это клеймо на всю жизнь. Испания рядом с той же Великобританией, что вешала пойманных пиратов показательно на людной площади за разбой, была более терпима к пиратам, но не в этот век, когда церковь промыла мозги, казалось, каждому; Испания, что когда-то вела с пиратами даже какие-то дела, сейчас морщила на них нос, как на кучу дерьма, что лежит прямо у порога твоего дома. Если они всё-таки пришли за Сергио, то он спокоен, он примет бой, да и сбегать с виселицы, признаться, ему не впервой. Главное, чтобы была в безопасности Оксана. Поэтому Сергио дёргает незаметно под стойкой за верёвку, что протянута за досками к комнате Оксаны. На конце этой верёвки маленький колокольчик, звон которого должен дать ей знак, что пора брать ноги в руки и бежать через окно.

* * *

   Шаст, нашедший Адриана, не может считать толком его настроение, уровень его сознательности сейчас, будет ли он говорить с Антоном как с другом или даже братом, ценя те чувства и моменты, что были между ними, а может он, с уже промытыми церковью и отцом мозгами, преисполненный искусственной решимости, будет рваться в бой с Шастом, попытается убить его, одолеть любой ценой. Антон готов физически и к тому, и к другому, а вот психологически… Шаст так не хочет причинять Адриану боль…    — Может, ты спустишься, и мы поговорим? — просит с дрожащей улыбкой и напускным спокойствием Антон, смотря вверх на Адрина, стоящего наверху лестницы к колокольне.    — Зачем ты пришёл? — вздыхает устало Адриан, облокачиваясь на перила лестницы, так и не спускаясь к Шасту, держа разумное расстояние. Антону это даёт надежды на лучшее: разве Адриан бы остался на такой дистанции, если бы хотел напасть, навредить ему? Вспоминаются Арс и его манера фехтования: он зажимал в угол, пытался выжать с очерченной для поединка зоны, не позволял отойти на расстояние вытянутой руки. Но у Арса, пусть то и было игрой, агрессивная манера нападения. Можно ли это сказать про человека, который, вероятно, травил, всегда оставался в тени и наблюдал на расстоянии?    — Адриан, я хочу всё понять, — просит Антон. — Мне не верится, что всё так, как кажется.    — Это называется отрицание, — хмыкает невесело Адриан. — Как когда тебе сообщают о том, что твой друг умер на войне, а ты пытаешься найти ошибку, пытаешься найти его в сотне раненных в госпитале. И даже если увидишь его труп, будешь говорить, что это не он. Это отрицание.    — То есть, хочешь сказать, что всё, в чём я тебя обвинил, правда? — спрашивает тихо Шаст. — Тогда почему так рьяно оправдывался?    — Потому что тогда была слишком велика вероятность оказаться проткнутым рапирой Попова, — Адриан прикрывает устало веки, дышит медленно и глубоко, но не так, словно говорит правду; его дыхание, глубокие размеренные вдохи звучат, словно он находится на грани приступа ужаса, но заставляет себя дышать так, чтобы взять себя в руки.    — Ты научил меня так глубоко и медленно дышать, — говорит шёпотом Шаст, садясь на скамеечку у стены, что была напротив лестницы, на которой стоял Адриан. Хромая нога даёт о себе знать.    — Что?    — Глубоко и на раз-два — вдох-выдох, медленно и глубоко, — говорит Шаст. — Когда меня только посвятили в инквизиторы и была первая казнь, на которой я присутствовал. Ты научил меня мерно дышать, чтобы не началась истерика от страха.    — И к чему сейчас это воспоминание? — хмурится Адриан, смотря в глаза Шаста и тут же в них застывая. Антон смотрит прямо, не моргая почти что. У Адриана бегут неприятные мурашки по плечам.    — К тому, что ты сейчас дышишь точно так же.

* * *

   Арсений рассматривает немного тревожно лицо Кристиана, который устраивается за столом. По его лицу сложно сказать, что у него на уме и думает ли он вообще что-то конкретное. Арсений откровенно тянет время, не задавая никаких вопросов, боясь, что вопросы и вызовут больше подозрений к нему. Он уже спросил у Кристиана, что ему нужно, как только тот зашёл в дом, а значит, остаётся либо только ждать, пока он заговорит, либо уйдёт.    — Что-то всё не срастается у меня в голове, — говорит Кристиан. — Что-то во всём этом так по-глупому очевидно. Никто кроме тебя не мог помочь ведьме, в чём подвох?    — А то, что она могла выбраться сама, Вы в расчёт не берёте? — дёргает бровью Арс. — Вы же говорили про заклинание, про магию.    — Говорил, — кисло усмехается Кристиан. — Хотя говорил по большей части Антонио, а остальные подхватили. Это-то меня и бесит: то, как все подхватывают то, что он говорит.    — Может, все подхватывают, потому что это звучит разумно? — продолжает давить Арс.    — Заклинание и исчезновение? Зелье и колдовство? Это разумно? — усмехается Кристиан. Арсений теряется на пару мгновений. Стоп. То есть, Кристиан не верит в эту чепуху с ведьмами и магией? В таком случае, ему приносит чистое удовольствие просто выполнение поручений церкви, а на самом деле его мозги не промыты до фанатизма? Или же всё ещё хуже: Кристиану в принципе нравится чувствовать власть над чужой жизнью, над чужой болью, Кристиану просто доставляет удовольствие смотреть на чужие страдания и смерть? Кристиан просто безумец? Нет, тут что-то другое, Арс уверен в этом. Тогда что? А… Кристиан пытается словить Арса на том, что он сам в это всё не верит. Очевидно же.    — Не верите в магию? — спрашивает в изумлении Арс. — Ведьмы берут магию у Дьявола, Дьявол существует, как и Бог, или же Вы и в Бога не верите? — возмущённо-испуганно спрашивает Арсений.    — Что? Я не говорил этого, что за бред! — Арсений чувствует, как от испуга на чужом лице что-то приятно тёплое разливается внутри — удовлетворение, месть.    — Вы сказали, что слова Антонио про магию неразумны, выходит, Вы сомневаетесь в ведьмах. В Дьяволе. В Боге! — вскрикивает Арс, всплёскивая руками.    — Я не говорил ничего такого!    Арсений хвалит себя за найденное слабое место, главное сейчас не перестараться, не передавить, иначе это грозит обернуться не в его сторону. Если сейчас перестарается, может разозлить серьёзно Кристиана. А пока это испуг, почти страх, которым можно легко манипулировать.

* * *

   Серёжа смотрит внимательно за пришедшими инквизиторами, они становятся полукругом вокруг стойки, загораживая своими спинами дверь. Их четверо, а ещё Пабло, который проходит к стойке, наклоняется, облокачиваясь на неё, смотрит исподлобья на Сергио с неприкрытым ядовитым злорадством и надменностью.    — Что же ты стоишь, трактирщик, наливай, — смеётся мерзко Пабло, глядя на тяжело дышащего от злости Сергио, смотрящего исподлобья на инквизиторов.    — Вам тоже налить, господа? — вдруг оскаливается Сергио, доставая со шкафа бутылку рома. Что ж, умирать — так с музыкой. Открывает зубами пробку, отплёвывает её в сторону, делает два глотка с горлышка.    — Обыщите его комнату, — бросает презрительно Пабло, указывая на дверь за спиной у Сергио, а тот радуется, что поместил Окс наверху. Хотя, как он надеется, её там уже и след простыл. Шаст сказал не прятать в своей комнате, как знал, где искать будут. Хотя почему «как»? Наверняка знал, столько лет с этими красными индюками работать, быть одним из них, наверняка мозги уже приучены думать за них на три шага вперёд. — Меня всегда поражала эта твоя способность, — тянет Пабло, перекатывая ром по дну, ворочая в руке кружку, что ему дал Сергио.    — Какая же? — улыбается Сергио.    — Делать вид, что ты ни при чём, что ты такой как все и имеешь полное право быть здесь, как и другие, — кривится с отвращением Пабло.    — А разве это не так?    — Вот о чём я и говорю, — смеётся глухо Пабло.    — В комнате нет, всё чисто! — говорят два инквизитора, что осматривали комнату Сергио.    — Значит, идите наверх! — рычит Пабло. — Переверните тут всё, ищите! — он в порыве злости сбрасывает со стола чашку, та грохается звучно на пол, ром разливается. Пабло дышит тяжело, но не слышит шагов, все инквизиторы стоят на том же месте, он разворачивается к ним, чтобы прикрикнуть, ускорить, но едва разворачивается, видит причину их стояния на месте: из темноты трактира к каждому инквизитору протянулись руки и прижали к горлу каждого по ножу.    Пабло смотрит испуганно, оборачивается к Сергио, который принимается вальяжно раскуривать от свечи самокрутку, смотрит на Пабло с неприкрытым раздражением, адский огонь горит в чужих глазах.    — Катить бочку на трактирщика в его собственном трактире, — Сергио смеётся низко и хрипло, а у Пабло мурашки бегут от звука этого смеха. — Надменные пендехос, чем же, интересно, вы думали?    — Ты не посмеешь ничего сделать, — сипит Пабло.    — Отчего же? Совесть? Вина? Добропорядочность? — Сергио смеётся громче. — А может, страх? Только вот ничего из перечисленного во мне не осталось. Думаешь, осталось в них? — усмехается он, кивая на разбойников, что приставили к шеям инквизиторов по ножу. — Ты же не в первый раз в этом трактире, Пабло, ты знаешь, какие люди тут выпивают в такое время, а всё равно явился. Ну так что же? Молитесь своему Богу, посмотрим, услышит ли он вас.

* * *

   Антон не сводит глаз с Адриана, тот явно не говорит то, что думает на самом деле, врёт ему нагло. Только вот для чего? Если бы он был виноват и пытался оправдаться, ложь была бы понятна. Но зачем брать на себя вину в том, к чему ты не причастен? Ну, может, и причастен, но не так, как пытается показать.    — Зачем ты его прикрываешь? — решает спросить прямо Шаст, а там уже смотреть по реакции Адриана и приглядываться к его действиям.    — Кого? — Адриан дёргает бровью как-то надменно, и Антон в очередной раз подмечает для себя, что Адриан врёт, играет, потому что это неестественная для него мимика; актёр из Адриана дрянной, получается неестественно.    — Отца.    — Я не понимаю, о чём ты.    — Хорошо, Адриан, — не выдерживает Антон, подрываясь на ноги, от чего Адриан напрягается заметно, цепляет крепко пальцами в перила, подаваясь корпусом чуть назад, словно хочет сбежать, но заставляет себя остаться на месте. — Хорошо! Если всё так, как ты говоришь, если так, как пытаешься мне показать, то почему ты до сих пор стоишь там?! — Шаст редко злился на людей так открыто, не позволял себе повысить голос, старался быть сдержанным, уж такое воспитание, только вот время с Арсом даёт о себе знать. Этот человек, если так можно выразиться, пробивал его скорлупу, и эмоции, даже когда Арса нет рядом, начинают вырываться из Шаста неконтролируемо. А может, дело не только в Арсении, но и в том, что Антон и сам уже устал жить вот такой жизнью, быть вечным хамелеоном, не показывать настоящие чувства. Сейчас ведь уже всё решено, сейчас он разберётся с Адрианом так или иначе, а потом отбудет из этой страны, прочь от местной управы и этих людей. Может, Шасту сложнее себя сдерживать, потому что он чувствует, что уже это и не нужно особо?    — Тони…    — Тони? То есть, говоришь мне о том, что пытался меня убить, но при этом я «Тони», да? — вспыхивает Шаст. — Говоришь о том, что отравил ты, получается, но при этом присмотрел, чтобы я дошёл до Попова! Говоришь, что это всё твоих рук дело, но при этом платил лекарям, чтобы они меня с того света вытаскивали! Очень разумно получается, Адриан, очень разумно!    Адриан ничего не отвечает, стоит, онемев. Он к такому Антону не привык, тот был обычно холоден и собран, а когда они оставались только вдвоём в детстве, в подростковом возрасте Адриан видел, как при нём Антон позволяет себе показать внутреннего ребёнка, мог шутить остро и колко, так, что у Адриана вспыхивали кончики ушей от стыда, а смешок противоречиво вырывался из горла; как он дурачился, перепрыгивая на окраине Барселоны с крыши на крышу, демонстрируя ловкость, а Адриан стоял внизу с клокочущим от страха сердцем и протянутыми руками, словно готовился в любой момент его словить. Адриан вспоминает, как в свои двадцать пять Антонио посреди ночи пробрался к нему в дом, красный, весь взбудораженный, с бутылкой под мышкой, предлагал впервые выпить. Пойло было просто отвратительное, они плевались полночи, но чувство того, что они делают что-то, за что им бы точно прилетело, чувство, что они делают это вместе, что у них появилась общая тайна, которую они хранят вместе, так грело душу…    И что с ними теперь? Адриан прикрывает глаза снова, собирается с силами.    — Адриан, — зовёт тихо, — посмотри на меня, пожалуйста.    — Что ты от меня хочешь? — взвывает обречённо Адриан, но больше на Шаста не смотрит.    — Я хочу, чтобы ты на меня посмотрел, — повторяет Антон.    — Зачем?    — Потому что, когда ты смотришь мне в глаза, ты не можешь врать.    — Убирайся отсюда, — это не звучит как угроза, Адриан не кричит эти слова, не рычит, а едва ли шепчет, это больше звучит как предупреждение.    — Я не уйду отсюда, пока…    — Не отсюда, а из Испанской империи, из Барселоны, — перебивает его Адриан. — Сегодня в обед мне был приказ брать тебя живым или мёртвым.    — Что?..    — Тони, пожалуйста, — повторяет Адриан. — Если в тебе есть хоть капля благоразумия, уходи, иначе мне придётся тебя убить.    — Ты не сможешь.    — Давай только проверять не станем, — вздыхает вымученно Адриан, а Шаст уверен, что увидел, как у него только что блеснули слёзы в глазах. — Я едва ли сдерживаю сейчас себя, чтобы тебя не убить.    — Зачем? — Антон ничего не понимает, вроде, Адриан и продолжает ему демонстративно угрожать, но при этом он уже ненавязчиво показал, что на стороне Шаста, он предупредил его, он говорит ему бежать, он просит его уйти, чтобы не пришлось убивать. — Адриан, мы с тобой… Друзья?    — Нет, — качает головой Адриан. — Я никогда не считал тебя другом, Тони.    — А братом? — решается всё-таки спросить Шаст, чуть заламывая собственные кисти из-за волнения. Адриан смотрит с лёгким испугом и всё становится ясно. — Ты всегда знал, что мы братья?    — Ты уверен, что мышьяк не повредил тебе мозг?    — Прекрати это! Перестань мне врать, пытаться язвить, ты не такой, я тебя знаю, Адриан, мы с тобой всю жизнь вместе! Я не могу сказать, что доверяю тебе, потому что последние события не предрасполагают к этому, но я тебя знаю. И на основе этого знания я, опять же, не доверяю тебе, но чётко вижу, что ты лжёшь. Адриан, — Шаст вздыхает глубоко, заставляет себя успокоиться. — Пожалуйста. У меня мало времени.    — Как ты понял? — сдаётся Адриан. — Про братьев.    — Арс натолкнул на эту мысль, — чуть расслабляясь, говорит Антон.    — Попов, — усмехается Адриан. — Он очень умный, мне кажется, он лучший человек, чем пытается себя показать.    — Как и ты… Адриан, ты всегда знал, что мы братья?    — Всё не так легко, — усмехается он грустно. — Моя мама с детства говорила: ты сын великого человека. Но я думал, что… Я думал, она так пытается меня успокоить, знаешь, я ведь переживал на тему того, что у меня не было отца, — Антон кивает, он действительно это помнит, как и помнит, как сам защищал Адриана от нападок его ровесников, когда те принимались дразнить его за отсутствие отца. Как будто такая редкость… — Я думал, что максимум отец был воином Испанской империи, погиб в какой-нибудь из многочисленных войн, вот она и называет его великим человеком. Это максимум, на что я мог рассчитывать. А когда она начала говорить про Великого инквизитора, я думал, она спятила. Но иногда я думаю, что лучше бы так… Я понял, что правда он, когда на моё восемнадцатилетие он пришёл — Великий инквизитор…    Шаст подсчитывает в уме: ему сейчас около тридцати-тридцати двух, с Адрианом у них разница в восемь лет, соответственно, Адриану сейчас максимум двадцать четыре. Шаст и не задумывался о том, как Адриан молод всё ещё, он совсем… Хотя о чём говорить, Антону тоже пришлось очень рано повзрослеть, в шестнадцать ты уже считаешься взрослым человеком, короли женятся в четырнадцать, смутное время… Но, стоп, выходит, восемнадцатилетие Адриана было чуть больше пяти лет назад. Тогда же, когда убили маму. Вот оно как, понимает Шаст, и какая-то иррациональная обида и злость на Адриана начинают расти в его груди. То есть, отец подождал, пока подрастёт более выгодный наследник, а потом решил избавиться от своей прежней семьи. При живом Антоне и живой Майе повторно жениться, провозгласить нового наследника было бы невозможно, католическая церковь бы не одобрила, не пошла бы такому навстречу. От Антона пытались избавиться большую часть его жизни, а маму убили, потому что мальчик, который будет лучше у власти, подрос. Нет… Шаст заставляет себя успокоиться. Не Адриан убил маму, не Адриан покушался на его жизнь, в этом виновен лишь один человек, и злиться на Адриана за разрушенную семью он не должен.    — Он пришёл к тебе сказать, что ты наследник? — морщится Шаст, опуская глаза.    — Я всегда был где-то недалеко от тебя, Тони, ты знаешь, мы ходили в одну церковь, ты всегда был готов помочь. Знаешь, — повторяется Адриан, а потом замолкает, глотая незаметно тяжёлые судорожные вздохи, — какая у меня была первая мысль, когда смысл слов Великого инквизитора до меня дошёл? «У меня есть отец»? «Я сын Великого инквизитора»? Да куда там, всю жизнь об отце грезил, а когда вот он, приходит, говорит, у меня первая мысль: «Тони — мой старший брат!»    Шасту спирает болезненно лёгкие, он садится обратно на скамью, смотрит на сложенные в тугой замок собственные пальцы. Антон всегда относился к Адриану так: младший брат, который на него ровняется, который нуждается в его поддержке. Это так путало многих людей: Шаст выглядел на двадцать пять в свои тридцать, а Адриан в свои двадцать пять — на тридцать. Он всегда выглядел взрослее Антона, казался взрослее, а прислушивался к нему всегда как к старшему, на протяжении всей жизни спрашивал у него советы. Антон прикрывал его, защищал, помогал, тренировал его фехтование, учил читать. Шаст всегда чувствовал, что Адриан смотрит на него как на старшего брата, на такого, какого бы хотел себе. И получил…    — Я так рад был, — Шаст слышит, как у Адриана дрожит сильно голос, поднимает на него глаза резко, а Адриан прикрывает лицо. Он же не плачет? Шаст этого не выносит, не выносит чужих слёз, сердце рвётся за каждого. — А через месяц мне сказали, что тебя должны скоро убрать и я смогу занять твоё место, — Адриан и правда плачет, Шаст рвётся подняться по лестнице, но Адриан достаёт резким движением руки свою скьявону. — Не подходи, — у него сипит голос, — не подходи, прошу тебя!    — Адриан, давай немного успокоимся, — просит Шаст, выставляя ладони вперёд.    Адриан спускается, так же держа скьявону направленной на Антона, Шаст делает несколько шагов назад предусмотрительно, ему видно, что Адриан находится в каком-то не совсем стабильном эмоциональном состоянии и даже со всем, что он только что сказал, с тем, что чувствует и думает, может вытворить какую-то глупость.    — Почему так всё? — одними лишь губами шепчет Адриан, отходит к алтарю. Взяв со стола одну свечу, поджигает её от других, подпаливает снизу, чтобы расплавить, размягчить воск и ставит к остальным свечам, смотрит на икону Богоматери и молится о чём-то.    — Адриан…    — Уходи, — звучит так, словно Адриан хотел это крикнуть, но, захлебнувшись острыми эмоциями, лишь просипел.    — Я не могу, — качает головой Шаст, он больше не пытается к Адриану подойти, держит разумное расстояние. — Я никогда не мог тебя оставить одного, когда тебе было плохо.    У Адриана дрожат коротко плечи, он остаётся стоять спиной к Антону, не может повернуться к нему, не хочет, чтобы Антон его таким видел, чтобы они друг друга такими видели.    — Мы всегда оставались, чтобы спасти друг друга, — кое-как говорит Адриан. — Но, если ты останешься в этот раз, мне придётся тебя убить.    — Придётся? — не выдерживает Шаст. — Что значит «придётся»? Ты свободен перед собой и перед Богом, а эти люди не могут тебе ничего приказывать! Беги из города, из Испании, скрывайся, ты не обязан выполнять их приказы, Адриан! Ты всегда говоришь, что выбора нет, что сказали идти, значит, надо идти, надо убить, значит, убить! Это твоя бесхребетность, твоё отсутствие воли и внутреннего стержня или что это, Адриан? Ну да, история братоубийства стара как мир! Правда, мне всегда казалось, что история Каина и Авеля тебя пугает до мертвенной бледности! Давай, неужто правда убьёшь? — Антон разводит руками, показывая, что он весь в руках Адриана, всё от него лишь зависит, выбор за ним. — Или давай так, — Шаст достаёт собственную скьявону, Адриан напрягается, сжимая рукоять собственного клинка крепче. — Я не нападу на тебя, я тебя не раню, Адриан, но если твоей совести будет спокойнее так, то вот, я не безоружен, хоть и не стану применять это против тебя, но так ведь спокойнее, так легче успокоить совесть, говоря себе, что второй мог себя защитить, но не захотел.    — Уходи, пожалуйста, уходи, — Адриан уже весь дрожит.    Шасту хочется встряхнуть его за плечи, хочется накричать, чтобы глаза открылись, всегда ведь друг друга спасали, всегда ведь так.    — Нет, — отвечает Антон твёрдо. — Бей, Адриан, у тебя же нет выбора. Ты просто пешка, ничего не значащая пешка, что может стать королевой, дойдя до края доски — надо только коня сбить. У тебя ведь нет выбора, Адриан, ты просто шахматная фигура в чужих руках! У тебя нет выбора, Адриан, зачем же ты даёшь его мне?    — Пожалуйста… — просит в последний раз Адриан. — У меня правда нет выбора, Тони, нет, — Шаст качает головой негодующе, а как только Адриан замечает в зелёных глазах разочарование, внутри что-то рвётся, слёзы не перестают течь. — У меня нет выбора, — надрывно говорит Адриан, — потому что иначе они убьют маму!

* * *

   Арсений, пытаясь спрятать злорадную ухмылку от чувства власти над напуганным Кристианом, ходит как будто бы нервно по дому, продолжая негодовать на то, как это вообще возможно, чтобы священнослужитель не верил в то, что проповедует, в то, за что сжигает, в то, за что сражается. Интересно, а все ли инквизиторы на самом деле такие, а на самом ли деле они вообще веруют, как стремятся это показать.    Кристиан вздрагивает от каждого предположения Арсения. Арс рад, что нашёл это слабое место, но он всё ещё не понимает, почему Кристиан продолжает молчать и сидеть неподвижно. Арсений со своей тягой к смерти никогда не умел остановиться вовремя, он привык провоцировать людей, особенно опасных людей, рассчитывал на агрессию в свою сторону, но вот он наговорил уже столько, а Кристиан до сих пор молчит — что-то не так. И пусть он вздрагивает от каждого слова Арса, предполагающего отсутствие у Кристиана и у всей инквизиции веры, но не нападает на Арсения, не прикрикивает на него, а как будто бы даже терпит, сидит как провинившийся пёс с понурой головой и опущенными ушами. С чего бы такое терпение в человеке, вроде, Кристиана?    — Вы пришли не по делу ведьмы, Вам нужно что-то другое, — говорит Арс, вдруг понимая, что Кристиану определённо нужно от него что-то важное, раз он терпит всё это. Арс ему нужен. — Что же случилось? — со злорадством тянет Арсений. О, теперь, понимая, что Кристиан на него и рта не раскроет лишний раз, Арс оторвётся в полную меру.    Кристиан явно ещё взвешивает, насколько ему это всё нужно, но выбора у него нет — Арсений остался единственным, кто может для него что-то изменить. Либо он скажет то, что сказали ему все, либо же у Кристиана ещё есть шанс.    — В чём проблема, Кристиан? — Арсений задумывается на мгновение, что могло тому понадобиться именно от Арса, причём понадобиться так, что он стерпел десять минут чистой издёвки Арсения над его гордостью. Ответ становится очевидным, когда Арс понимает, кто он такой в глазах Кристиана. Помощник ведьмы? Тот, кто спас Антонио? О, нет, для Кристиана он в первую очередь лекарь. А значит, у того что-то со здоровьем, и, видимо, он отчаялся настолько, что готов был вытерпеть все унижения, лишь бы получить помощь. И это Арс тоже знает: у Кристиана не осталось выбора. Арс — последний лекарь, на которого возлагается надежда, значит, предыдущие уже отказали Кристиану в помощи.    Кристиан всё ещё молчит, не решается поднять на Арсения глаза. А до Арса вдруг доходит, в насколько выгодном он положении. Если у Кристиана что-то со здоровьем и при этом он в отчаянии, всё, что ему нужно — это чувство надежды и лечение (даже если оно будет уловкой, фикцией). Надеждой отчаявшегося человека слишком легко манипулировать. Арс уже в короне победителя.    — Я излечивал такие болячки, от которых у придворных лекарей глаза на лоб лезли, — улыбается успокаивающе Арсений, а в глазах Кристиана, что он поднимает к Арсу, загорается тут же огонёк надежды. Вот и всё. Попалась мышка в змеиные клыки.

* * *

   В «Святой Марии» стоит тревожная тишина. Инквизиторы не решаются двинуться, ощущая холодный острый металл, прижатый к их шеям, Пабло явно ищет пути отступления, но Сергио перепрыгивает стойку одним рывком, точь-в-точь кошка, выпрыгивает прямо перед Пабло, преграждает собой дверь, прикрывает на засов.    — «Святая Мария» не любит, когда её дела выносят напоказ, под юбкой тут у нас всё серьёзно, это за дверями уже можно шаля-ля-ля, — улыбается широко Сергио. — Как будем решать вопрос, а, Пабло? Ну, правда, чем ты только думал? — он вздыхает трагично, качая негодующе головой, заходит за стойку лишь для того, чтобы снова из-за неё выйти, но уже с двумя саблями.    — Мы тут все честные люди… — начинает Пабло, но его прерывает громкий смех головорезов, что держат инквизиторов и ядовитый смешок Сергио.    — Да что ты? — посмеивается Сергио. — Мне кажется, ты начинал что-то говорить про то, что тебя бесит, что я играю порядочного гражданина большой земли.    — Я сказал, меня поражает, как ты приспособился, — пытается выкрутиться Пабло.    — Лицемерные пендехос с большой земли, — скалит зубы Сергио. — Вы говорите о том, что пираты и разбойники — обманщики и прохвосты, только вот честности и даже чести в нас больше, чем во всех вас, вместе взятых. Говоришь со мной о том, что мы равны, славно, — посмеивается Сергио, он откладывает на мгновение на стол сабли, снимает с себя рубашку, оголяя торс, в глаза всем бросается рябь татуировок, разбитых белыми старыми шрамами. — Раз мы равны, выходи на бой, как на равных, — оскаливается, беря одну саблю, а вторую втыкает в ребро стойки.

* * *

   Антон смотрит на трясущегося перед ним Адриана, он выставляет вперёд скьявону, не позволяя Шасту подойти ближе к себе. Перед глазами всплывает воспоминание: Адриан значительно младше, чем сейчас, на первом уроке фехтования с Антоном, не решается ударить, хоть и меч деревянный, хоть Шаст и успеет поставить блок, дрожит весь, а ударить Антона, что улыбается подбадривающе, не может, боится сделать больно. И сейчас… Всё так же дрожит, направляет на Шаста остриё настоящей смертоносной скьявоны, слёзы в глазах стоят злые и отчаянные. Теперь надо решиться не нанести тренировочный удар — сейчас надо решиться убить.    — Что значит… убьют маму? — Антон сам не знает, зачем он это спрашивает, он же всё понял, знает методы работы этих людей, понимает, что Адриана запугали через урон дорогому человеку, через вред семье. И не относись Адриан к Шасту тоже как к семье, Антон давно бы был мёртв, наверно. Но для него Шаст — тоже семья, был ей даже до того, как узнал, что приходятся братьями. И сейчас его всего трясёт от одной лишь мысли, от одной лишь картинки перед глазами, как он пронзает скьявоной чужое сердце. Жизнь брата или жизнь мамы? Мама вырастила его, она всегда была рядом, она его мама. Тони всегда был старшим братом, он учил его, защищал, наставлял, как уметь за себя постоять. Он всегда был рядом. Она всегда любила. Что Адриан должен сделать?    — Уходи, зачем ты так со мной? — качает головой Адриан, чуть зажмуривая глаза. Его разрывает изнутри, он совсем не понимает, что должен сделать, он так запутался, так потерялся во всём этом. Тони всегда говорил, что нужно слушать сердце, оно не обманет. Мама говорила думать головой. Только у Адриана ни то, ни другое на месте не было. Голова тяжёлая, словно в неё металла налили, сердце по тяжести не отступает, только и разрывается ещё болезненно. Адриан не верит ни голове, ни сердцу. Адриан больше ни во что не верит. Никому не верит. Он слишком глубоко в лес зашёл, и выхода, света за густыми еловыми ветвями уже давно не видно.    — Адриан, ты ведь знаешь, что неправильно всё это, ты мне не навредишь… Я не буду с тобой сражаться, даже не попытаюсь, — скьявона Шаста падает со звоном на пол, отдаётся гулом шум от стен храма.    — Если бы у тебя был выбор, разве бы ты не убил меня за свою маму, Тони? — снова слёзы текут, Шаст дрожит, он не может видеть такого Адриана, не может его слушать. — Если бы ты мог спасти её так, ты бы не сделал этого?    — Если бы я заранее знал, я бы её спрятал, бежал бы, я бы не убил тебя, Адриан… И тебе не надо, спрячь её, бегите с ней.    — Куда?! — Шаст снова напрягается, отходя чуть назад. Адриан вспыхивает слишком неожиданно.    — Поплыли с нами, — предлагает серьёзно Шаст. — Если ты будешь далеко отсюда, они её не тронут, не будет в этом смысла, никто не узнает, что с тобой стало, ты просто исчезнешь, как и мы. Мы отплываем сегодня на закате. Адриан, пожалуйста…    Адриан смотрит долго в одну точку в пространстве, сквозь Шаста, явно обдумывая то, что только что услышал.    — А если… Если она всё равно будет в опасности, что если?..    — Если не бежать, она будет в опасности точно, не так ли? Но вся опасность для неё в том, что ты можешь не подчиниться так? А если тебя вовсе не станет здесь? В смысле, если ты будешь далеко отсюда? В любом случае, Адриан, — вздыхает Шаст, делая шаг вперёд. — Что бы ты ни решил, я тебя поддержу. Даже если ты решишь меня убить… Потому что теперь я всё понимаю, наконец понимаю, и я готов отдать жизнь за твой покой.    Адриан дышит тяжело, но часто, проглатывает кое-как ком в горле. Он не Бог, чтобы принимать такое решение, чтобы выбирать, кому жить, а кому нет, разве что Антонио прав, и его единственно верный выбор — это не совершать выбор вовсе, просто сбежать?    — И всё… Всё действительно может быть хорошо?    Шаста этот вопрос дрожащим голосом наизнанку выворачивает. Слишком много боли, слишком много страха. Антон всегда подмечал, что Адриан держит все чувства в себе, что он очень тихий и замкнутый, но то, что он умудрялся держать такое на протяжение нескольких лет — Шаст не понимает, как не понял раньше, насколько Адриан угрызается собственной виной из-за лжи, из-за того, что знает, но продолжает молчать. Антон вдруг вспоминает, как Адриан всегда реагировал на его объятия, как отстранялся, понурив голову, и сейчас до него доходит, что это было не из-за неловкости, не из-за неприязни, а именно из-за чувства вины. Адриану совесть не позволяла обнимать Антона со знанием того, что его из-за него убьют, что он сам должен помогать Антона убить.    — Давай попытаемся, Адриан, — просит тихо Шаст, делая один шаг навстречу Адриану, и тот больше не напрягается, не машет скьявоной, стоит тихо, замерев. — Мы можем попытаться сбежать, попытаться начать другую жизнь где-то далеко отсюда, ты всегда был мне братом, пусть и только на чувствах, а теперь… Вон, как всё оказалось, — Шаст улыбается тепло, делает ещё шаг вперёд. — Я когда-то думал, что… Может, мне и стоило бы встать на место отца, стать Великим инквизитором, небось, и ты думал. И я уверен, что в тебе, как и во мне, это было не из жажды, желания власти, как у Кристиана. Мы с тобой думали об этом лишь с желанием что-то изменить, с надеждой, что мы действительно можем это всё изменить, устройство Святой инквизиции, костры, отношение к знаниям, к учёным, лекарям и учителям. Думал ведь, что сможешь, да, Адриан? — ещё один шаг навстречу. — Но, как и я, ты понимаешь, что это невозможно. Святая инквизиция несомненно сильный орган власти, но не высший. Начнём что-то менять — нас задавит верхушка католической церкви. Поддержка папы римского нужна императору. Папе римскому нужна жёсткая инквизиция, а императору нужно его одобрение. Хоть попытаемся что-то изменить — нас вздёрнут либо императорские стражники, либо те, кто придёт из Рима. Мы ничего не изменим…    — Так же не будет уже всегда?    — До конца нашей жизни, скорее всего, и будет, — говорит понуро Шаст. — Но, однажды, я уверен, инквизиция просто потеряет авторитет. Посмотри, в истории ведь циклично всё. Взлёты, падения, опять взлёты. Нам, очевидно, «повезло» жить в падение. Я не знаю, куда мы отправимся, потому что, согласись, везде сейчас неспокойно… В Нидерландах революции, вся Европа горит. Африка? Нет уж… Сергио сказал, что сейчас спокойнее всего в новой Америке, что открыли… И в Сибири. То есть либо к аборигенам, либо в лютый мороз. Но, мне кажется, где угодно лучше, чем здесь.    — Где угодно лучше, чем здесь, — повторяет Адриан, долго выдыхая.    Шаст больше ничего не говорит, сокращает последнее расстояние, что осталось между ними и подныривает под руки Адриана, обнимая его крепко. Антон чувствует, как к спине прислоняется лезвие скьявоны, жмурится крепко от страха, только обнимает крепче. И Адриан сдаётся. Его клинок падает на каменный пол, а руки обвивают Шаста в ответных объятиях. Антон чувствует, как Адриана немного трясёт, чувствует, как рубашка становится мокрой на плече, куда утыкается лицо брата. Шаст обнимает, успокаивающе гладит по волосам, как и в детстве, когда Адриан был сильно напуган чем-то и приходил к нему, как, ещё будучи совсем ребёнком, приползал посреди ночи в его комнату и лез к Антону в объятия, перепуганный ночным кошмаром.    У отца Антона, у их отца, были тёмно-зелёные глаза, как еловые ветки, те самые, во тьме которых Адриан заблудился и не мог спастись. И сейчас он наконец-то увидел свет, прорезающийся через пугающую хвою, зелёный, почти салатовый, огонёк. Адриан вспоминает легенду, что рассказывала им с Антонио в далёком детстве Майя, мама Шаста, — о Блуждающих огнях, что выводили заплутавших в болотах и лесах путников к полям и дороге. Адриан нашёл свой Блуждающий огонёк.

* * *

   Арсений скрывает своё радостное ехидство, чтобы не показать Кристиану, что он понял, как же легко им манипулировать, но как только тот закатывает рукав накидки, усмешка сползает с лица Арса уже по совсем другой причине. Он делает шаг назад рефлекторно, интуитивно, он знает, что это, видел — и не раз, эта зараза — не редкость. На руке Кристиана — уродливые волдыри вперемешку с язвами, кожа где-то загноилась, где-то почернела. Арсений понимает, знает, что не заразится так и не заразился бы раньше из-за прикосновений Кристиана, когда это было под одеждой, но этот шаг назад получается инстинктивно, от тяжело больных надо держать дистанцию, надо быть аккуратным.    — Это сифилис, — с нескрываемым отвращением на лице говорит Арсений. — На ранней стадии. Закатай обратно рукав, — требует Арс, ждёт, пока Кристиан опустит ткань до запястья. Арсу противоречиво хочется открыть окно, словно сифилисные волдыри могли что-то выпустить в воздух и Арс заразится. Он знает, что это не так, эта зараза передаётся либо через кровь, либо через постель. Но отвращение от увиденной картины осталось.    — Все лекари, а их не так много, сказали тоже самое, — говорит мрачно Кристиан. — Я ужасно себя чувствую. А это дрянь разрастается, гляньте горло.    — Нет, не стоит, — качает головой Арс. — Я знаю, что на этом этапе поражаются гланды, я прекрасно представляю картину твоего горла.    — Скажешь мне то, что и все? — скрипит зубами Кристиан. — И говоря, сколько мне осталось, тоже состроишь крайне страдальческую рожу? Называете себя лекарями, а ни черта не можете, — шипит раздосадовано Кристиан.    — Может, мы могли бы гораздо больше, если бы кое-что не губило науку и любой прогресс в ней? — огрызается Арсений. — Я не буду состраивать жалобную морду.    — Думаешь, что я это заслужил, да? — кривится Кристиан.    — Не без этого, — кивает Арс. — Но я хотел сказать о другом, — Арс заставляет взять себя в руки и продолжить манипулировать Кристианом через его отчаяние и хрупкую надежду. — Тебе сказали, как можно значительно ослабить и замедлить болезнь?    — Нет, — тут же превращается весь во внимание Кристиан, чуть выпрямляясь. — А вылечить вообще нельзя?    — В целом, почти невозможно, — задумчиво тянет Арс. — Но, если пользоваться моим советом, был один случай, когда болезнь отступила. Это было… чудо, скорее всего. Может, если начнёшь лечиться и молиться, чудо придёт и к тебе.    Вот так, Арс, укрепляй чужую надежду, ври, чтобы подчинить, дай шанс, которого на самом деле нет совершенно, чтобы манипулировать.    — Что это за средство? — взмаливается Кристиан.    — Ты оставишь меня в покое, если дам тебе рецепт лекарства?    — Богом клянусь, — заверяет Кристиан. Арс прячет довольную усмешку, достаёт из шкафа лист бумаги, царапает стержнем угля рецепт, придумывая его на ходу. В целом, если подумать, это действительно может замедлить развитие болезни у Кристиана, задумывается Арс; растения, что он записывает, компоненты для мази и настойки внутреннего применения действительно избавят Кристиана в теории от острых болей, замедлят разрастание язв, снимает воспаление. Возможно, это Кристиану поможет частично. Но точно его не спасёт. Но Арсу не важно это сейчас, бывает, что убиваешься по тому, кого не смог спасти, кому не смог помочь, только Кристиан — точно не тот человек, по которому Арс будет убиваться. Пусть скажет спасибо, что он ему тут не какую-нибудь настойку на основе коровьего навоза и мазь с куриным помётом придумывает, а реальное лекарство.    — Вот, — Арс подвигает лист на сторону стола, где сидит Кристиан в тихом ожидании. — Все эти растения можно найти на рынке, только будь осторожен с лютиком. Во-первых, капнешь больше на одну каплю — будет отравление, и не перепутай лютик ядовитый с лютиком ползучим, у них разные свойства, это важно.    — Спасибо, — говорит искренне Кристиан, пробегаясь глазами по рецепту, в котором мало того, что Попов записал все ингредиенты, их количество и пропорции, так ещё и описал процесс приготовления настойки и мази. — А когда их принимать?    — Ох, точно, — спохватывается Арс. — Мазь на ночь. Наносить на язвы более толстым слоем, на волдыри чуть тоньше. Волдыри ни в коем случае не вскрывай. Настойку пей с утра и на ночь.    — Спасибо, — снова благодарит искренне Кристиан. — Я буду лечиться и молиться. У меня ведь есть шанс, да?    — Шанс есть у всех. И на лечение, и на прощение, — говорит тихо Арс, будто бы эти слова обращает больше к себе. — Перестаньте убивать, и, может, Бог услышит…    — Я больше Вас не потревожу, — говорит Кристиан, а в его голосе звучит какое-то странное благоговение, присущее человеку, что только что обрёл последнюю надежду.    — Кристиан, — останавливает его окликом Арсений, когда инквизитор уже собирается покинуть его дом. — Не вступай в интимные отношения ни с кем, пока не излечишься, — просит Арс. — Лишь недавно мы пережили вспышку сифилиса, не распространяй заразу, — Кристиан кивает. — Чем больше благоразумия проявишь, тем сильнее будет благосклонность Бога.    — Да, — кивает Кристиан. — Спасибо Вам… Я буду стараться. Всего доброго.    — Прощай, Кристиан, — вздыхает Арс, когда дверь за Кристианом уже закрывается.    Нет ни шанса у этого человека. Но надежда может действительно сделать его хоть немного лучше, кто знает, как ожидание смерти и страх перед ней может заставить человека измениться. Может, своей ложью Арс и погубил только что здоровье Кристиана, его жизнь, но… Может, своей ложью он спас его душу?    Пора было выдвигаться в порт.

* * *

   Сергио отбивает с лёгкостью первый удар, нанесённый шпагой Пабло; пока его клинок, отскочив, отлетает чуть вбок, Сер делает свой первый выпад в нападение, задевает лезвием сабли бедро, разрывая ткань штанов, кровь окрашивает серый ситец. Пабло шипит болезненно, тут же спешит атаковать снова. Сергио блокирует один за другим его удары — один не успевает, шпага царапает ключицу, небольшая капля крови течёт по груди, но боли Сергио не чувствует: злость, адреналин, азарт — всё смешалось в нём слепой отвагой и жаждой постоять за своё. Боли нет, это определённое преимущество этого состояния, но то, что имеет свет, имеет и тень, и дрянная сторона нынешнего состояния Сергио заключается в том, что он не внимателен к окружению, он не замечает ничего вокруг, кроме Пабло, на которого направлен весь его гнев и напор. А потому не замечает, как при одном из блоков, когда он делает шаг назад, инквизитор, что был ближе к нему, вытягивает вперёд ногу, ставя ему подножку.    Сергио цепляется сапогом за чужую выставленную ногу, не успевает среагировать, удержать равновесие одновременно с блоком и падает назад, едва успевая подставить локти, чтобы не удариться головой об пол. Сабля вылетает из рук, падает поодаль, Серёжа не успевает до неё дотянуться, чтобы прикрыться от удара, летящего прямо сверху от Пабло. Глаза закрываются рефлекторно. Сергио хочет открыть их, не желает показывать этим людям ни капли испуга. Вот и всё… Пора на ту сторону моря.    Звучный звон тетивы и свист стрелы. Сергио открывает резко глаза, видит Пабло с болезненной гримасой, которого чуть отбросило вбок по инерции; видит торчащую у него в плече стрелу, что прошла насквозь и осталась внутри. Поднимает глаза и видит сверху лестницы чуть бледную Оксану с луком. У Сергио бегут мурашки по спине, то ли от того, как воинственно и восхищающе сейчас выглядит Окс, то ли от страха, что она до сих пор тут, то ли от того, что смерть была так близка и это — резкое облегчение.    — Что ты тут делаешь?! — Сергио рад её видеть, безумно рад, но ещё ему страшно, слишком небезопасно, слишком рискованно. Он дотягивается до сабли, вскакивает на ноги, тут же блокируя удар одного из инквизиторов, что воспользовались замешательством разбойников, увидевших женщину с луком, и вырвались из их хватки.    — Ты правда думал, что я бегу, оставив тебя в неизвестно каком болоте?! — отвечает Оксана ему в тон, натягивая новую стрелу и выстреливая точно меж глаз инквизитору, что рвётся на лестницу к ней. — И кто здесь пендехо, Серёжа?!    Сергио смеётся, эта женщина однозначно никогда не перестанет его удивлять и восхищать. Чужая кровь, кровь одного из нападавших инквизиторов орошает Сергио руки после того, как он режет ровно по шее. Другой подходит сбоку, совсем близко и не успевает он среагировать, как тот уже валится замертво со стрелой промеж глаз.    — Ты могла попасть в меня, он был слишком близко! — кричит Сергио.    — Я никогда не промахиваюсь, — говорит твёрдо Оксана и в доказательство своих слов, пускает стрелу, убивающую последнего инквизитора. — Пока ты возился с одним, я положила трёх, слабенько, Серёж, слабенько, — усмехается Оксана, спускаясь по лестнице к Сергио.    — Я уступил, — краснеет Сергио, отфыркиваясь от упавших на лицо выбившихся прядей волос. — А с этим что? — спрашивает Сергио, нависая с Оксаной над осевшим тяжело раненным Пабло, у которого льётся кровь из пробитой стрелой насквозь груди возле плеча. Он начинает кашлять кровью, пытается достать стрелу из себя.    — У него пробито лёгкое, — говорит холодно Оксана. — Он сам умрёт, а избавлять его от мучений после всего…    — Ну если добью, хоть спать буду спокойно, — хмыкает Сергио, вынимая вторую свою саблю из столешницы стойки. — О, точно! Большое спасибо, господа! — улыбается лучезарно Сергио, оборачиваясь на шайку разбойников, что вернулись на свои места в трактире, словно и не было ничего, словно и не лежат тут четыре трупа в лужах крови. — Ваша помощь оказалась весьма кстати и согрела моё сердце, надеюсь выпивка, что осталось в шкафу, сможет сделать то же и с вашими сердцами. Берите всё, что хотите, «Святая Мария» угощает!    — Ты серьёзно? — дёргает бровью Оксана под весёлое улюлюканье разбойников, что лезут обыскивать шкафы трактира, перешагивая через валяющиеся мёртвые тела. Вот она, сама безнравственность, думает Оксана.    — А что? — не понимает Сергио. — Всё равно уплываем, — жмёт он плечами, а потом-таки протыкает хрипящему Пабло сердце. — Я вот думаю, а ты давно так стреляешь?    — Я с детства в лесу охотилась на дичь, — спокойно говорит Окс, не обращая никакого внимания на убийство Пабло. — Нам пора уже в порт?    — Надо бы поторопиться, — кивает Сергио, выглядывая из окна. — Там ещё тройка стоит на другом конце улицы. Сразимся или через задний ход?    — Не надо поднимать в городе лишний шум, пошли через задний, — кивает Оксана. — К слову, с саблей я тоже умею управляться, — как бы между делом бросает Окс. — Я подумала, будет разумно научиться у Арса не только читать.    — Перестань, пожалуйста, — просит жалобно Сергио, краснея. — Если я тебя ещё и с саблей увижу, у меня вообще сердце станет.    Оксана с него только смеётся, они тихо добираются до лошади, припрятанной на заднем дворе.    — Мама миа, что ты творишь? — взвывает Сергио, когда Оксана, забрав его саблю, отрезает нижнюю часть подола юбки.    — Если мне придётся бежать с юбкой ниже колена, я однозначно умру, — кривится Оксана, отбрасывая отрезанную ткань. — В порт, — командует Оксана, забираясь на лошадь, садясь позади Сергио.    — Фортуна, дай мне сил…

* * *

   Антон сидит на лавочке рядом с Адрианом, вслушивается в его взволнованное дыхание, чуть приобняв за плечи. Обещает, что хорошо всё будет, пусть Адриан только решится, пусть доверится ему.    — Тони, я доверяю. Тут не в доверии дело, я не думаю, что это всё… Она не будет в безопасности, если я исчезну.    — Знаешь, может, и не будет. Только вот дело в тебе. Ты хочешь, чтобы тобой манипулировали до конца жизни? Мама умрёт однажды, а ты уже от их власти не отделаешься, может, сейчас твой последний шанс…    — Да ты прав, я хотя бы попытаюсь…    — Слава Богу, — улыбается Шаст, выдыхая облегчённо. — Значит, в путь? — он вскакивает на ноги, протягивая Адриану руку, тот, словно ещё не решаясь, но всё же берётся за ладонь Антона и встаёт.    — В путь, — улыбается устало Адриан.