У моего инквизиционного костра зелёные глаза

***

   Когда Антон просыпается, за окошком у верхней части стены капитанской каюты уже почти темно. Шаст сначала теряется немного спросонья, не понимая, где находится; несколько секунд ему нужно, чтобы проснуться окончательно, он дёргается на койке, ворочая головой по сторонам, а когда пробуждение всё-таки полностью приходит и до сознания, Антон выдыхает облегчённо. Вставать не торопится пока что, из-за того, что испугался с самого пробуждения по причине непонимания своего местонахождения, сейчас ему требуется пару минут, чтобы прийти в себя и успокоить колотящееся, испуганное спросонья сердце.    Шаст вытягивается на койке, слава Богу, ноги ни во что не упираются, длина достаточная, чтобы помещаться тут во весь рост, не подгибая конечности. Взгляд Шаста врезается пусто в потолок каюты, он прислушивается к шуму: слышит, как бьёт в паруса ветер, кто-то переговаривается о чём-то, слышит, как скрипят сверху доски — капитанская каюта, как правило, находится под капитанским мостиком, а значит, прямо над ним кто-то стоит у штурвала: интересно, кто? Сергио или кто-то из его команды? Хотя Сергио, как показалось Антону, был своего рода капитаном команды, по крайней мере, ведь именно он собрал их и нашёл корабль, именно он отдавал команды. А кто стоит у штурвала, капитан? Шаст чуть хмурится, пытаясь вспомнить что-то из уроков мореплавания, которые были у него в последний раз лет пятнадцать назад. Нет, у штурвала стоит штурман. Значит, кто-то другой. Антону искренне хочется уже подняться и посмотреть, что там вообще сейчас происходит на корабле, кто чем занят, хочется увидеть, где они сейчас, видна ли какая-то земля, хотя, если они плывут до Италии, то земли не будет видно ещё пару дней точно; разве что они будут плыть рядом с берегом, но Сергио точно на такое не пойдёт, слишком опасно, много лишнего внимания.    Антон хочет встать, но какая-то сладкая тёплая лень разливается по всему его телу; такое бывало, когда после огромного времени в напряжении ты наконец получаешь отдых, а потом не можешь заставить себя снова что-то делать. Шаст решает, что полежит ещё несколько минуточек, а потом обязательно встанет, он прикрывает глаза и прислушивается теперь не только к звукам, но и к запахам. Солёный запах моря и запах сырости в каюте — всё, что Антон чувствует. Запах сырости… Шаст вспоминает, как пахло в комнате Арса, в его спальне до того, как Антон почистил там камин и прогрел комнату. Шаст в этот момент думает, что в этом есть даже какой-то символизм отчасти: пока Антона не было, Арс спал в сырой холодной комнате; может, это самонадеянно, думать вот так, словно жизнь Арса была чем-то холодным и сырым до его появления, словно он не чувствовал без Антона вот этого тепла, но с другой стороны Шаст может сказать тоже самое про Арса. Пока Арсений не открылся ему, не впустил к себе, Шаст однозначно замерзал.    Антон садится резко на кровати, лень ленью, полежать он всегда успеет, а сейчас, после этих мыслей, ему просто жизненно необходимо обнять Арсения. Он бы, конечно, мог позвать его сюда, но нога больше не болит, и кричать, зовя Арса, просто по прихоти Антону стыдно. Ну, он что, дитё трёхлетнее так звать или кто? С кровати Шаст встаёт очень аккуратно, медленно, сначала на левую ногу, опираясь ладонью на стол, что стоит возле койки, а потом ставит боязливо ступню правой ноги на доски пола, опирается, перенося на неё весь вес тела, и облегчённо выдыхает: нога не подгибается, её не простреливает болью. Действительно, та острая боль, что била огненным кнутом при каждом шаге, утихла, лёгкая — осталась, что проявляется уже знакомой хромотой, но это не так важно. Значит, чтобы его ноге было хорошо, ему нужно всего лишь нормально спать и есть, а также избегать серьёзных нагрузок, как понимает Шаст. Вроде, не так сложно. Интересно, что по этому поводу думает Арс, может, ему это что-то говорит, может, он сможет понять тогда причину болей? Так, всё, к Арсу надо срочно, понимает Шаст, и не за лечением ноги, а потому что при каждой мысли о нём у Антона начинает гореть в груди от острой необходимости обнять.    Шаст одевается торопливо, натягивая штаны и рубаху, застёгивает ремень, не заправляя рубаху в штаны, а оставляя её висеть на себе немного бесформенным мешком. После того, как сапоги натянуты на ноги, а все ремни достаточно туго затянуты, Шаст наконец выходит из каюты. Морской ветер бьёт в грудь, Антон ёжится, после сна холод ощущается особенно неприятно, рубашка из-за порывов ветра начинает надуваться на теле пузырём, поэтому Шаст её всё-таки заправляет. Он осматривается быстро: за пределами корабля видно только небо да море, уже темно, Шаст понимает, что в каюте было едва ли светло не от естественного света, а от небольших фонариков, которые есть на корабле. Уже ночь, небо сегодня чистое, звёзды и луна светят ярко, и даже свет фонарей не заслоняет собой их сияние.    Шаст осматривает быстро палубу, ориентируясь больше на звуки: на лестнице для подъёма на капитанский мостик сидят Оксана и Сергио, они переговариваются о чём-то едва слышно, только иногда чуть громче начинают говорить, взрываясь смехом. Антон бегает глазами по палубе, пытаясь найти Арса, но не видит его; уже почти сдаётся, хочет подойти к Сергио с Оксаной и спросить, но в последний момент замечает стоящую в самой густой тени корабля фигуру. Шаст подходит беззвучно, убеждается, что это Арс. Ему хочется тут же его обнять, но он боится Арсения напугать, поэтому сначала решает обозначить своё присутствие учтивым покашливанием.    — Ты проснулся, — расплывается в улыбке Арс, едва замечает Шаста, развернувшись на звук. — Как нога?    — Отпустило, — Арсений в ответ кивает, говорит, что это очень хорошо, снова облокачивается на ограждение борта, смотрит куда-то в темноту, а может, на играющий в волнах лунный свет.    — Тут холодно…    — Да? — Арс улыбается тихо, прикрывает глаза, чувствуя, как Шаст обнимает его сзади, обвивая руками поперёк груди и прижимаясь к спине Арса плотнее. — Признайся, только честно, ты правда мерзляк или тебе нужны оправдания твоим объятьям?    — Что такое «мерзляк»? — тут же любопытствует Шаст, тыкаясь поцелуями в шею Арса, вызывая у того довольное урчание.    — Мерзляк, ну, это человек, который постоянно мёрзнет, холодно ему всегда, — объясняет очередное новое для Шаста русское слово Арсений. — Который не переносит чувство холода и даже малейший сквозняк, для него это нестерпимо.    — М, — обозначает своё понимание Антон, обнимая крепче. — Я уже говорил, что мне не нужны какие-то оправдания, чтобы тебя обнимать — обнимаю, потому что хочу.    — Невыносимый…    — А касательно холода, — Шаст задумывается немного. — Я могу переносить холод. Но после сна, когда только проснулся, холод очень неприятен. Мне после сна даже к прохладной воде, чтобы умыться, дотрагиваться не хочется — слишком неприятно.    — Так ты мёрзнешь спросонья, — посмеивается Арс. — Прелесть какая.    — А у тебя такого нет?    — Скорее нет, чем да, — пожимает плечами Арс. — Но могу точно сказать: несмотря на то, что мне не было холодно всё это время, когда ты от меня отойдёшь, я точно тут замёрзну.    — Тогда не отойду, — шепчет Антон, дотягиваясь поцелуем до щеки.    — Когда-то ведь придётся, — смеётся Арс тихо, а его смех просто волшебным образом переплетается со звуком волн и морского ветра; снова у Шаста в груди ураган поднимается.    — Te amo, — снова говорит о том, что любит, Антон. Арс думает, что когда-нибудь эти слова перестанут вызывать в нём такую бурю эмоций, когда-нибудь он привыкнет. Он очень хочет привыкнуть, хочет, чтобы эти слова от Шаста никогда не заканчивались, чтобы это стало чем-то постоянным в жизни Арса. — Это Адриан? — у Шаста вырывается смешок, когда он замечает чуть поодаль заснувшего, сидя у капитанской каюты на каких-то мешках, брата. У Адриана задралась кверху голова, рот открытый, он сопит, иногда шевеля губами, словно разговаривает во сне.    — Ага, — усмехается в ответ Арс, находя глазами спящего Адриана. — Кажется, наш разговор его утомил.    — Ваш разговор?    — Он ведь обещал всё объяснить мне, — бурчит Арс, отворачиваясь снова к морю. — Вот и поговорили.    — Судя по тому, что он до сих пор не за бортом, тебя устроили его объяснения, — хмыкает весело Антон.    — Я до сих пор от него не в восторге, — вздыхает тяжело Арс. — Но я… В жизни понял, что, пожалуй, многие заслуживают второго шанса, и Адриан, пожалуй, тот, кто заслуживает. Я слушал его и… Не было такого, что: «О, маму хотели убить. Ах ты мой несчастный, теперь-то всё понятно», нет… Но я понял многое и… Я его правда понимаю во многих моментах, особенно, что касалось тебя.    — В каком смысле?    — Ты знал, что у Адриана было очень шаткое доверие к тебе? — Шаст молчит; даже если он и знал об этом, если понимал, он не совсем понимает сейчас, как это связано с причастностью Адриана ко всему. — С одной стороны ты был ему очень близок, но каждый раз стоило тебе сменить маску, а это ты делаешь, как мы уже знаем, очень убедительно, он начинал сомневаться: а действительно ли ты ему друг, действительно ли ты на его стороне. Я понимаю это, потому что точно так же… Я ведь не понял, что ты обманывал, когда отдал инквизиторам Оксану, я был готов разорвать тебя на куски. А я видел лишь раз эту твою переменчивость так близко. А Адриан видел её на протяжение всей жизни, он постоянно наблюдал за тем, как ты то замечательный старший брат, то ледышка, готовая сдать кого угодно, чтобы выжить. Это запутывает; даже со всем хорошим, что было, начинаешь сомневаться, что есть твоя истинная сторона. Он боялся. Слишком многого. И от этого страха его ничто никогда не спасало. У тебя была мама, а у него… Его мать была подвержена слишком сильно влиянию церкви и твоего отца чуть ли не боготворила. Его брат постоянно менял обличья, то смеялся рядом с ним, то становился до жути похожим на человека, что вызывал в нём чистый ужас. Он боялся, что маме навредят, боялся, что его самого убьют, боялся, что может произойти с тобой, но при этом он боялся и того, что, если расскажет тебе, предупредит, ты его выставишь предателем, не поверив, что отец может быть причастен ко всему этому. Он… Он просто запуганный мальчишка, Шаст. Мне не доводилось с ним говорить вот так раньше, он казался мне взрослым, потом я подсчитал его возраст, опираясь на твой, понял, что он ещё юноша совсем, а когда поговорил с ним… Испуганный раненый ребёнок и не больше. Я понимаю его, наверно, не только из-за того, что понимаю недоверие к этой твоей переменчивости, наверно, я понимаю его ещё и потому, что вижу в нём себя в мои двадцать пять. Я… Шаст, мой отец убил моего любимого человека у меня на глазах, я ничего не сделал, чтобы его защитить, — Арс чувствует, как становятся крепче объятья Шаста, чувствует шеей, как учащается его дыхание. — И когда выносили его тело, ничего не сделал. От страха ничего сделать не мог. И когда отец сказал семье Окс… Это был её старший брат, когда он сказал им, что его нашли вот таким на дороге, видимо, напали разбойники, я ничего не сделал. Эти люди значили для меня очень много, они всегда были добры ко мне, но я был так напуган… Я ничего не сделал, Шаст. А потом бежал. Адриан, выходит, даже смелее меня. Он хотел остаться, разобраться с отцом, наверняка, ему бы это стоило жизни. Он принял твою сторону, он хотя бы пытался защитить тебя… Я не в восторге от него. Но теперь не потому, что он пытался вот это всё… Я не в восторге, потому что я завидую ему, потому что я не смог… Даже в самый последний миг я не смог сделать всё правильно, попытаться хотя бы.    Арс замолкает, он и так сказал уже слишком много, больше, чем когда-либо говорил о себе другим людям, не считая Сергио, когда выпивал у него раздавленный. Но всё так, как он хотел: Арс хотел рассказать это Шасту, ему было необходимо рассказать это ему, потому что у Арса на первом месте близость именно эмоциональная, а Шаст своим предыдущим признанием разбил у Арсения все защитные стены. Арс хотел, чтобы Антон знал, ему было нужно, ему было важно, чтобы он знал.    Шаст не знает, что сказать, не знает, нужно ли вообще сейчас что-то говорить. Сердце колотится в горле, глаза жжёт, за Арса больно, за него обидно и страшно. Антон думает, что всё не так: Арс говорит, что Адриан проявил большую смелость чем он, но Адриан знал о покушениях на Антона и успевал их предотвратить, как теперь Антон понимает, только благодаря тому, что знал о них заранее. Если бы Арс знал о том, что случится с ним, с его любимым, он бы наверняка всё изменил, а он мало того, что не знал, так ещё и увидел своими глазами, как его любимого человека лишают жизни. Адриан боялся смерти брата, но смог в последний момент под его давлением сделать верный выбор, он знал о покушениях заранее и всегда находил в себе смелость помочь, хоть и не находил смелости предупредить. Шаст не знал, что станет с его матерью, не видел её смерти, но одно лишь знание раздавило его, убило на тот момент в нём всё человеческое, оставив в груди одну только боль. Арс не знал, что случится, заранее. И Арс видел всё своими глазами. Если сравнивать это со страхом потери Адриана, если сравнивать с утратой Антона, то у Арсения остались куда более глубокие раны, его страх не сравнится ни со страхом Адриана, ни со страхом Шаста.    Антон уже предполагал, что случилось в жизни Арсения, но что это было вот так жестоко, что он это всё видел… Шасту очень тяжело об этом думать, за Арса слишком больно.    — Я уберегу тебя от всех и всего, — это первая клятва, которую Шаст даёт Арсу; он уже говорил эти слова Арсению раньше, немного в другой форме, и тогда для него это клятвой не ощущалось, а сейчас именно так.    Арсений разворачивается к Шасту лицом, опирается бёдрами на ограждение, подставляя спину ночному морскому ветру — и правда было теперь холодно. Арс разглядывает Шаста какое-то время, в свете луны видно, как у него блестят глаза от выступивших немного слёз, но это лишь мокрота, это очень старая боль, старый страх, который уже не заставляет плакать навзрыд, не рвёт душу как раньше, только напоминает о себе иногда кошмарами и бессонными ночами, угрызениями совести и попойками в трактире. Это больше не острая боль, но Арс чувствует, как сейчас она как будто бы становится ярче, но не потому что он открыл всё вот так Шасту, не потому что устал, а потому что рядом с Антоном позволяет себе не быть таким сильным, каким всегда старается быть, потому что рядом с ним Арсу хочется почувствовать себя живым человеком.    — Я защищу тебя от всего, — шепчет Антон, обнимая своими ладонями чужое лицо. — Можно?    — Пожалуйста, — это не просто согласие, это просьба на выдохе, потому что именно в этом Арс и нуждается сейчас: в защите, в заботе, в такой вот острой, но при этом нежной абсолютной любви. Арсению это всё нужно до дрожащего дыхания.    Шаст прижимается губами к губам совсем невесомо, Арсений даже не сразу понимает, что это именно губы, больше похоже на касание к коже тёплого ветра. Арс зажмуривает крепко глаза, чтобы точно не выпустить ни слезинки, не надо, они сейчас ни к чему; как бы ни было больно, он счастлив, здесь, посреди моря, посреди воды и ветра, Арс действительно счастлив. Шаст обнимает крепко, повисая на плечах у Арса, бубнит что-то сзади, Арс его плохо слышит за шумом волн, но вырывает одну фразу и понимает, что Антон на полном серьёзе сейчас проклинает всех, что посмел Арсу навредить.    — Ну-ну, — смеётся тихо Арс, отлепливая Антона от себя, держит его за голову, всё ещё смеясь, а потом уже смеётся и в голос, видя в край надутого и несчастного Антона. — Не надо никого проклинать, разве вера это не запрещает?    — Ничего не знаю, — бубнит Шаст, а у него глаза на мокром месте. И как вот этот эмоциональный паренёк умеет превращаться во что-то абсолютно холодное и дико расчётливое за секунды? Загадка.    — Я люблю тебя, — говорит с улыбкой Арс, прижимаясь губами к кончику носа. — Ты замёрз, нос ледяной, надо найти что-то, чтобы накинуть тебе на плечи, у Сергио там были плащи в каюте, в сундуке. Давай…    Арсений не договаривает, потому что относительную тишину корабля разбивает грохот открывшегося люка трюма, а оттуда с криком вылезает один из пиратов, мальчишка ещё совсем, тот самый, что сидел сверху мачты и смотрел в подзорную трубу, юнга. Он зовёт взволнованным криком капитана, Сергио отрывается от разговора с Оксаной, переглядывается встревоженно то с ней, то с юнгой, тут же поднимаясь на ноги и быстрым шагом приближаясь к мальчонке. Адриан, разбуженный грохотом и криком, вскакивает на ноги, как и Антон, спросонок, видимо, теряется в пространстве, моргает глазами по отдельности, лихорадочно соображая, где он находится. Арсений с Шастом отстраняются друг от друга, переглядываясь настороженно, подходят тут же ближе к Сергио и мальчику, чтобы слышать их разговор.    — Вынесите на палубу, — командует Сергио.    — Капитан, звиняйте, но как? — морщится юнга. — Он больше меня в два раза!    — Пусть Бурый поднимет, да черти вас всех побрали, мне спустится проще, я понимаю, но с ним же надо что-то делать, за борт или…    — С кем? — спрашивает взволнованно Адриан, подошедший, как и Арс с Антоном, к Сергио.    — Не тебя, не боись, — отмахивается Сергио.    — Сер, что происходит? — хмурится Арсений, зная, что от него Сергио точно так не отмахнётся.    — Кого-то нашли в трюме за мешками, — говорит шёпотом Оксана, которая подошла одновременно с Сергио.    — Лишний пассажир, так сказать, — кривится Сергио.    Они дожидаются, пока пират, именуемый Бурым, вместе со своим другом вытянут кого-то из трюма, они усаживают его, уперев спиной на мачту. Арсу сначала кажется, что это труп, потому что «лишний пассажир» не издаёт ни единого звука поначалу и не шевелится, но, когда Бурый всё-таки бухает его на палубу, тот болезненно взвывает, чуть дёргаясь. Арсений никак не может увидеть его лица из-за темноты и опущенной головы, но даже не видя в лицо, он может сказать, что человек этот в очень дрянном самочувствии.    — Откуда он взялся? — негодует Серёжа, садясь на корточки возле нежданного спутника, всматривается в его лицо, убеждаясь, что это не кто-то из его людей. Тёмные волосы с кое-где пробивающейся сединой, такая же тёмная с белым бородка, чуть кривоватый нос, цвет глаз в темноте не разобрать, да и он взгляд не поднимает. Он весь в чёрном: рубашка, сапоги, штаны, плащ — всё чёрное. Сергио этот тип кажется крайне подозрительным. — Кто такой будешь? — Сергио щёлкает пальцами перед лицом мужчины, пытается заставить его посмотреть на себя, но тот как-то странно качает головой. — Язык проглотил или что? — Сергио чужое молчание откровенно злит, он не любит пугать людей, но обостряющееся недоверие заставляет вытянуть из-за пояса кинжал; он не будет этого человека кромсать, но надеется, что тот со страху начнёт хоть что-то говорить. А тот продолжает молчать.    — Может, он не знает испанский? — предполагает Адриан.    — Единственное место, где мы могли подцепить лишнюю блоху, был порт Барселоны, там не могло быть человека, не знающего испанский, очень маловероятно, для сбежавшего раба выглядит слишком дорого.    — Пошёл ты, — хрипит мужчина.    — О! Так мы умеем говорить! — рычит Сергио.    — Стой-стой-стой! — вопит Арс, отодвигая Серёжу от найденного. Арсений снимает быстро с крюка на мачте фонарик, приседает рядом с мужчиной, подносит свет к его лицу. Поверить не может.    — Арсений?    — А ты как всегда в самой заднице, да? — смеётся громко Арс. Оксана падает на колени рядом с ними, вглядывается в лицо мужчины.    — Димитрий! — неверяще восклицает Окс. — Ты стал таким старым…    — Она совсем не изменилась, да? — хрипит Дима.    — Вы его знаете? — спрашивает Сергио, приподнимая скептично одну бровь.    — Да, мы его знаем, да, Окс не изменилась, — посмеивается Арс.    — Я безумно рад тебя видеть, — улыбается Дима, держа Арсения за плечо. — Теперь у меня есть шанс, — он отводит край своего плаща в сторону, Арсений подносит фонарик к чужому телу и понимает причину дурного состояния старого друга: у Димитрия колотая рана чуть ниже груди, он потерял много крови.    — Как тебя угораздило? — качает головой Арсений. Он отдаёт фонарик Оксане, чтобы она светила на рану, сам поднимает рубаху, чтобы лучше осмотреть, становится понятно, что дело плохо.    — Оказывается, нельзя сказать инквизитору, что на хуе я вертел всю их церковь, после того, как у меня забрали и сожгли мои записи о растениях Греции…    — Ты, конечно, не перестаёшь впечатлять, — негодует Арсений, тяжело вздыхая. — Могут все лишние уйти? — просит Арс, поднимая глаза на Сергио, имея в виду переполошенную команду.    — Народ, рассос, — командует странно Сергио, прогоняя всех дальше спать. — Быстро-быстро, — прихлопывает в ладоши.    — Адриан, ты не торопись, — усмехается Арсений, замечая, как Адриан тоже хотел отойти. Он замирает, смотрит на Арса удивлённо. — Как показал случай, у тебя просто талант таскать на своём горбу людей, перенеси, пожалуйста, в капитанскую каюту Диму, у него большая кровопотеря, сам не дойдёт.    — Ладно, — быстро соглашается Адриан, подбирая аккуратно кряхтящего Диму себе на руки.    — Теперь будешь над ним издеваться? — усмехается Антон, смотря на Адриана, тащащего Димитрия.    — Не-е-ет, что ты, — тянет Арс, вызывая у Шаста смех.    — Этот Димитрий… С Руси тоже?    — Что? А, нет. Он грек. С нами он познакомился просто по случайности. В Барселоне всегда было туго с лекарями; в то время как все остальные убивались конкуренцией, Димитрий ходил знакомился со всеми лекарями и делился своими знаниями, говорил, что только так мы сможем со всем справиться, я долго думал, в чём же подвох, а потом понял, что вот такой он просто человек. Пришибленный немного.    — Из-за того, что хотел поделиться своими знаниями? — удивляется Шаст.    — Хм. Ага. В наше время делиться знаниями это же так разумно, вон, как ему отплатили за эти знания, — вздыхает Арс. — Я научил его пользоваться своим химическим аппаратом, раньше мы много времени проводили вместе, с ним очень интересно, и он правда удивительный человек… Ой… Только не подумай. Ничего такого…    — Я и не думал, — улыбается мягко Шаст, тут же трепля Арса по волосам. — Не волнуйся. Твои друзья — мои друзья. Ему повезло, что он смог попасть на корабль, что смог прибиться к нам, повезло, что ты его знаешь, повезло, что ты лекарь и сейчас ему поможешь.    — Как много «повезло», — посмеивается Арсений, проходя в каюту к Диме, которого Адриан положил на кровать. — Так… Ну, рассказывай, Димка, как докатился ты до жизни такой? — смеётся Арс, задирая рубаху и тут же принимаясь промывать рану водой, что принесла Оксана.    — Ай! Это, что, морская вода?! — шипит Дима. — Убить меня хочешь?    — Не помрёшь, — фырчит на него Арсений. — Пресной мало, если промоем ей твою рану, обречём команду на жажду. Так что терпи. Так… Судя по тому, что ты до сих пор живой, внутренние органы не повреждены, кровопотеря большая.    — Скажи мне то, чего я сам не знаю, — фырчит Димитрий.    — Козёл ты, — фырчит Арс.    — Сказал. Спасибо.    — Не человек, а тонна сарказма с язвительностью, — бурчит Арс, продолжая промывать рану.    — Кто бы говорил, ай!    — Антон, Адриан, держите его за руки и ноги, чтобы не дёргался, у меня так ничего не получается, Окс, ближе свет, — командует Арсений.    — Не надо меня держать! — барахтается Дима.    — Держите-держите, крепко, — повторяет Арс. — Чем пырнули?    — Кочергой, — бурчит Дима.    — Серьёзно? — Арсений аж замирает, прерывая промывание раны, чтобы посмотреть Диме в глаза.    — Нет, тут же конкурс, кто забавнее смерть придумает!    — Мне кажется, или он стал ещё более невыносим с нашей предыдущей встречи? — супится недовольно Оксана.    — Кажется, отвыкли от него просто, давно не виделись, — отмахивается Арс. Из-за сажи, что была, вероятно, на кочерге, воспаления как такового быть не должно, а вот то, насколько открытой является рана, Арсению не нравится. — Давай зашьём.    — А нахер не сходим?! — орёт Дима. — Может, ты мне сразу шею свернёшь?    — Надо шить, — кивает Арсений, убеждаясь в своём решении, видя, как при движениях Димы рана расходится шире. — Сер! — кричит из каюты Арсений, дожидается, пока Сергио появится в дверях. — Нитка, иголка есть?    — Конечно, мы же тут все вышиваем, когда заняться нечем, — фыркает Сергио.    — А мы с тобой подружимся, — смеётся хрипло Димитрий, тут же начиная кряхтеть от боли.    — Ну, крючок-то с леской есть?!    — Нахер иди, Арс, нахер! — Дима уже жалеет, что не умер под теми мешками в трюме, где прятался.    Арсению приносят крючок и моток лески; он пытается в потёмках, пусть и разбавляемых лёгким свечением фонаря, продеть леску в крючок, а потом открывает створку фонарика и подогревает крючок, чтобы сделать его хоть немного стерильным. Шипит, обжигая пальцы, командует Оксане достать из его сумки настойку тысячелистника и обработать ей быстро рану Димитрия. Оксана выполняет всё быстро и чётко, без секундных промедлений, отставляя фонарь на столик. Адриан с Антоном всё так же держат крепко Диму за руки и ноги, не дают дёрнуться.    — Зажми зубами, — требует Арсений, всовывает Диме в рот скрученную ткань одеяла.    — Да нахер, Арс, просто перевяжи, просто перевя-м-м-мх!    Арсений принимается шить, он замечает краем глаза, как Шаст с Адрианом отворачивают свои лица в другую сторону, чтобы этого не видеть. Какие, оказывается, нежные, фыркает Арс про себя. Оксана держит твёрдой рукой фонарь над животом Димитрия, пока Арс накладывает один шов за другим, стягивает между собой края раны. Диме повезло, что не были повреждены органы, а с остальным Арс уж справится, поможет. Он делает последний шов, натягивая леску так, чтобы края раны плотно сошлись, а потом делает плотный узел. Оксана тут же ставит фонарик снова на стол, накладывает Диме на рану ткань, смоченную настойкой тысячелистника, достаёт одеяло из его рта. Димитрий очень громко и шумно дышит, скулит немного сквозь сжатые зубы, оно и понятно — шить на живое, когда ты в сознании, конечно, боль адская, только вот Арс знает, что Дима и не такое терпел. Если бы у Арсения было хоть одно сомнение касательно того, сможет ли Дима вытерпеть такую боль, он бы за это не взялся. Но было много в их прошлом, что показывало, какую боль он мог стерпеть, это… Это ещё ничего.    — Как ты? — спрашивает хрипло Арс, у него по лбу пот течёт из-за волнения и сосредоточенности, что были при процедуре, он утирает его порывистым движением рукавом. — Дим?    — Когда тебя пырнут, я тоже тебя зашью, — сипит Дима, а Арс только смеётся, Дима огрызается и язвит — значит, всё в порядке.    — Надеюсь, не пырнут, — улыбается Арс и одним лишь взглядом говорит Адриану с Шастом, что они могут Диму отпустить.    Арсений дотягивается до бутылки с пресной водой, что стоит на столике, протягивает Диме, будучи готовым к тому, что у того не будет сил и его придётся отпаивать. Но Димитрий привстаёт, опираясь на локоть, берёт бутылку, делает несколько больших глотков и укладывается обратно, поставив бутылку на столик. Он благодарит тихо всех за помощь, прикрывает глаза, а через несколько минут становится ясно, что он ушёл в восстановительный сон.    — Вот так, да, — вздыхает тихо Арс. — Давайте его оставим на эту ночь уж точно в капитанской каюте, ему нужна кровать сейчас, как никому из нас.    — Да без проблем, — пожимает плечами Сергио. — Это тот лекарь, про которого вы с Окс как-то рассказывали? Грек с Центрального квартала?    — Да, — кивает Арс. — Хорошо, что он с нами. Перед побегом буквально я вспоминал его, когда думал, куда бы деть аппарат и кому его можно было бы доверить. Я ещё подумал, интересно, что с ним сейчас, — и вот он здесь.    — Мысли материальны, — усмехается немного нервно Окс. — Давайте выйдем, чтобы не мешать ему спать.    — Да, верно, — снова кивает Арс, тут же поднимаясь на ноги, чуть поправляя на Диме одеяло. Антон смотрит на это и какое-то странное восхищение заполняет всю его суть. Арс так заботлив и внимателен к своим близким, друзьям. Кажется, эта забота и неравнодушие — какая-то простейшая его составляющая, но такая необычная для Шаста. Необычная, потому что в его мире всем было плевать друг на друга по большей части. А Арс никогда не был равнодушным. С самой первой их встречи Арс проявлял какие-то эмоции к нему, пусть сначала и не самые приятные, но даже в тот день, когда Антон пришёл в их дом со словами, что будет здесь за ними присматривать, в самый первый день Арса уже начала переполнять какая-то забота… Что Шасту с этим человеком делать? Любить? Так он уже. По уши самые. Сердце из груди и так выпрыгивает при каждой мысли о нём, а о касаниях, объятиях и поцелуях даже речи никакой не идёт. Хранить и оберегать? В этом Антон уже поклялся. И он эту клятву сдержит, любой ценой.    — Шаст, — Арсений касается аккуратно плеча, замечая перемены эмоций у Антона на лице, — всё в порядке?    — Да, — отвечает Шаст, кивая порывисто, а потом добавляет на русском, чтобы никто лишний не услышал и не понял: — Просто я люблю тебя слишком сильно.    У Арса брови взлетают удивлённо, это в первый раз, когда Антон говорит о чувствах на русском, отчего всё снова ощущается, как в первый раз. Он краснеет, открывая рот, снова его прикрывает, хлопает губами как рыба, не знает, что и сказать.    — Ага, как же его не любить, — заходится хохотом Оксана, проходящая мимо, и хлопает Шаста по плечу. — Ты слишком часто ему это не говори, а то у него сердце откажет.    — Оксана! — восклицает Антон, краснея до ушей.    — Не слушай, — фырчит смущённо Арс. — Говори, когда захочешь…    — Ну, постоянно я это говорить по ситуации не смогу.    — Чудовище, — пыхтит Арс, толкая уже смеющегося Шаста в плечи, разворачивая его.    — Куда ты меня толкаешь? За борт?    — Именно! — категорично заявляет Арс. — Сил моих уже на тебя нет.    — То есть ты готов промокнуть?    — В каком смысле? — не понимает Арс.    — Я-то знаю, что, если я окажусь за бортом, ты первый прыгнешь меня доставать, — смеётся заливисто Шаст, на сердце так легко, так свободно было разве что в тот дождливый день, когда он впервые Арса целовал. — Я тебя люблю…    — Ради Бога, ты нарываешься, — ворчит Арс, подталкивая Антона к краю борта, Шаст выворачивается резко из его рук, из-за чего Арсений по инерции чуть падает вперёд, спотыкается и сам чуть не валится за борт. Антон его ловит, перехватывая поперёк груди, смеётся звонко, пока Арс то ли в шутку, то ли всерьёз принимается колотить его по плечам.    — Отойдите от кормы, пока не вывалились, пендехос! — кричит Сергио, наблюдающий с тихой улыбкой за этим актом одновременно и чистейший любви, и откровеннейшей дурости. Ну, правда ведь вывалятся, что с ними потом делать? Утопнут ведь идиоты несчастные и даже не в любви друг к другу.    — Так точно, капитан! — отзывается Арсений, которого Шаст в шутку начинает наклонять над ограждением, показывая Сергио, что сейчас скинет Арса за борт. — О не-е-ет, убийство на корабле!    — Они пьяные или что? — не понимает Сергио, смотря на этих двух кретинов, что снова принимаются драться не всерьёз в опасной близости от края кормы.    — Влюблённые просто, — посмеивается Оксана, взбегая на мостик.    — Ну да, — вздыхает Серёжа, поднимаясь вслед за Окс. — А этому, как его, греку уже ничего не угрожает?    — С ним всё будет нормально, — заверяет Оксана. — Его телу нужно время, чтобы восстановить запас крови. Ему лучше бы есть сейчас побольше рыбы, мяса, может, бобы какие есть?    — Всё есть, а рыбы наловим, сколько надо, — улыбается Сергио.    — Арс, а ты сам когда спал в последний раз? — Шаст обнимает крепко за плечи, останавливая дурачества, которые уже правда становятся опасными.    — Наверно… Сутки назад, когда ты меня уложил спать, — улыбается мягко, говоря последние слова едва слышно. — Спать хочется, но я как-то не знаю… Вниз к команде мне идти как-то не хочется, а в каюте спит Дима. Я бы, конечно, прилёг рядом с ним, заодно бы и следил за ним, если вдруг что, но я хочу с тобой рядом, а втроём мы там не поместимся, — посмеивается Арс, пока Шаст забавно качает его в своих объятиях.    — Давай приляжем там, где Адриан спал, он ведь уже поспал немного, сменим его? — предлагает Шаст. — Адриан!    — А? — Адриан подходит, странно качаясь, к Арсу с Шастом, смотрит на них, стоящих в объятьях, и улыбается как-то странно.    — Ты чего такой… Зелёный? Или мне кажется? — а потом до Антона доходит, что это была за странная улыбка: Адриан пытался сдержать рвоту, а сейчас перевешивается через ограждение палубы и его выворачивает.    — Кажется, у меня морская болезнь, — кряхтит Адриан. — Мне что-то совсем нехорошо…    — Когда же это закончится? — вздыхает Арсений, отходя от Антона; он хлопает Адриана по спине, пока того ещё выворачивает какое-то время, а потом, придерживая за плечи, отводит к носу корабля, усаживает там на палубу и принимается массировать большими пальцами запястья Адриана у того места, где можно нащупать биение пульса.    — Ух ты, — усмехается вяло Адриан. — Волшебство какое-то…    — Ага, самое настоящее. Поведёшь меня на костёр?    — Очень смешно, — кривится Адриан.    — Вот так и массируй, — наставляет Арсений, убирая от Адриана свои руки, что тот тут же заменяет собственными касаниями пальцев, принимаясь массировать указанное место, как это делал Арс. — Если начнёт болеть голова, массируешь вот так виски, — Арсений показывает, каким образом надо делать массаж висков, касаясь ощутимо, но мягко круговыми движениями. — Понял?    — Спасибо большое, правда полегчало, — кивает Адриан. — Я постараюсь уснуть, пока спал, легче было, — Адриан, не прекращая массаж запястий, укладывается, чуть скрутившись.    — Зови, если совсем плохо будет, — просит Арс с тяжёлым вздохом.    Арсений с Шастом отходят в сторону. Антон выглядит так, словно хочет что-то сказать, но его искрящиеся глаза выдают все его мысли, поэтому Арс только качает головой, посмеиваясь, призывая Шаста к молчанию, и тот соглашается, расплываясь в улыбке. Они устраиваются на мешках, где до этого лежал Адриан, возятся долго, пытаясь найти удобное положение, чтобы при этом лежать бок к боку. Через неопределённое время возня наконец стихает — устроились.    — Я сначала подумал, что его вывернуло, потому что он нас в объятиях увидел, — фыркает Арс, а Шаст заходится тихим смехом.    — Адриан знает, как я люблю жаться к людям, которые мне нравятся, так что я думаю, он не подумал ни о чём таком, — смеётся Антон тихо, он пододвигается чуть ближе к Арсу, чтобы плотнее прижиматься своим боком к его боку. — Не холодно?    — С тобой рядом — нет, — улыбается Арс. — А тебе?    — А я бы ещё накрылся. О… — Шаст находит сбоку от мешков кусок какой-то ткани, накидывает её на них с Арсением. — Вот так идеально, — довольно заявляет Антон, а этот детский восторг в его голосе снова заставляет Арса смеяться.    — Звёзды сегодня такие яркие, — говорит шёпотом Арсений.    — Ты знаешь созвездия? — в голосе Шаста сквозит чётко слышное любопытство, у Арса уже лицо болит улыбаться.    — Всего несколько, — тихо говорит Арс. — Большая и Малая медведицы, Пояс Ориона и Кассиопея.    — А где что?    Арсений посмеивается тихо, а потом принимается показывать Антону определённые места, скопления звёзд, указывая пальцем в нужном направлении, соединяя их воображаемыми линиями вместе: вот ковшик Большой медведицы, вот что-то похожее на мясницкий топорик — это Малая, вот линия Пояса Ориона, а Кассиопея похожа на перевёрнутую букву «М».    — Не похоже это на перевёрнутую «М», — бурчит Антон, наконец найдя созвездие, что ему показывает Арс.    — А на что похоже?    — На поломанную кочергу или сломанную ногу.    — Да, романтик из тебя, конечно… — тяжко вздыхает Арсений.    — А что романтичного в перевёрнутой букве? — супится Шаст.    — Хорошо, давай придумаем что-нибудь романтичное, на что это будет похоже. Молния? — предлагает Арсений.    — Да ну, кривая какая-то молния, — не соглашается Шаст. — Может… Бабочка?    — Чего? То есть, молния кривая, а бабочка… Где ты там вообще видишь бабочку?    — Смотри, мы привыкли смотреть на бабочек сверху, но тебе не сверху на неё смотреть надо, а прямо, и изгиб крыльев в полёте…    — У них не гнуться крылья в полёте, это только у птиц, у бабочек же нет суставов…    — Какой ты нудный, — ворчит Шаст. — А ты представь, что гнутся.    — Тебе просто хочется, чтобы это была бабочка? — смеётся Арсений с очередного ворчания Антона. — Ладно, пусть бабочка. Хоть я всё ещё там не вижу. Но ладно. Считай, что вижу. Твоими глазами.    — Моими глазами, — улыбается тепло Шаст, прикрывая веки. — Если жизнь после смерти и существует… Хочу всегда находить тебя в звёздах.    У Арса внутри всё содрогается от этой фразы, сердце скачет прерывисто, к глазам резко подступают слёзы.    — Хочу всегда находить тебя в звёздах, — повторяет Арс тихо на выдохе. — Думаешь, это было бы возможно? Их ведь так много… Звёзд…    — Как и людей в мире, но мы же нашлись, — улыбается Шаст, придвигаясь к Арсу вплотную, обнимает его поперёк груди, устраивая голову на плече. Антон прикрывает глаза, чувствует, как сон снова начинает его забирать.    — И всегда будем находиться? — Арсений сам не понимает, о чём именно он спрашивает.    — Всегда-всегда, — обещает Шаст. — Несмотря на время и пространство.    Шаст имеет в виду сложности жизни в их время и то, что с Арсом они большую часть их жизней жили в совершенно разных частях света, но всё равно сейчас вместе, нашлись. Арс смотрит на звёзды и думает немного о другом.    «Если жизнь после смерти возможна… Смогу ли я и дальше быть с тобой? По ту сторону моря, в аду или в раю, да хоть в чистилище, в другой жизни, в другом времени… Я смогу найти тебя везде? Я смогу найти твою любовь везде?»    Арсу от этой мысли становится совсем тоскливо, он прикрывает слезящиеся глаза. Думает о других мирах, перерождениях и другой жизни. Всё такое разное, всё меняется, а они с Шастом остаются вместе…    Что может быть прекраснее?