У моего инквизиционного костра зелёные глаза

Покой, камин, книги, тишина… Прежде в этом видели одно мещанство. Теперь это мечты о потерянном рае. Эрих Мария Ремарк «Триумфальная арка»

* * *

   — А может, нарисуем ему углём усы? — слышит голос над собой Арс, постепенно просыпаясь.    — Усы и только? — негодует Оксана.    — А что ты ещё хочешь? — шепчет рядом Шаст.    — Бородка, усики и губы ему намажем, — предлагает Сергио.    — Я вам всем потом задницы намажу, — бубнит Арсений, переворачиваясь на бок, пока Оксана, Сер и Шаст заходятся общим смехом. — Пендехос.    — Фу, грубиян, — фыркает показательно Окс. — Антон, Серёж, держите, а я буду его красить.    Арсений разлепляет глаза слишком резко, тут же жалея об этом, потому что солнце ударяет по чувствительной слизистой роговицы слишком болезненно. Арс мычит недовольно, почти гневно, прикрывает глаза обратно, машет рукой от себя, как бы прогоняя всех прочь.    — Ты говорила, что у него плохое настроение с утра, — припоминает Антон, сидящий рядом с Арсом на корточках. — Может, мы сейчас рискуем своими жизнями?    — Моей снисходительностью уж точно, — бурчит Арс.    Никто ему ничего не отвечает, тишина, а потом Арсений слышит смешки, которые Окс с Шастом пытаются подавить в горле, приоткрывает один глаз, тут же замечая кривляющегося Сергио, который передразнивает Его Величество Попова.    — А что случается после того, как капитан корабля оказывается за бортом? — кривится недовольно Арсений, подбираясь с мешков, на которых они спали с Антоном, садится ровно, потирая болящие мышцы задеревеневшей немного поясницы.    — Выбирают нового посредством голосования, — ведёт плечами Сергио, словно от одного этого вопроса ему стало неприятно физически.    — Не злись, Арс, — улыбается мягко Шаст, он устраивает свою ладонь у Арсения на плече, гладит большим пальцем выпирающую косточку ключицы, и Арс вдруг понимает, что у него может быть с утра хорошее настроение, потому что от одного лишь взгляда на Антона в груди всё теплеет и улыбка сама растягивается на губах. — Ты просто заспался, мы немного волноваться начали, Сергио сказал, что на воде из-за того, что укачивает, можно несколько дней проспать.        — А который час? — хлопает глазами Арс, он пытается глянуть на небо, чтобы определить примерное время по расположению солнца, но его всё ещё слепит спросонья.    — Уже перевалило за полдень, я бы даже сказал, что скоро вечер, — щурится Антон, глядя на небо.    — Почему вы меня не разбудили раньше? — тут же подрывается на ноги Арс, из-за качания на корабле его немного ведёт в сторону, он чуть не теряет равновесие, но Шаст успевает его подпереть собой.    — Потому что ты заснул почти на рассвете, армано, — качает головой Сергио. — Дали тебе отдохнуть, каждому надо было отдохнуть этой ночью. Оксана поспала рядом с греком, Антон — с тобой и ещё раньше один, Адриан вон, бедолага… Где он? — вдруг хватается Сергио, он видел, как ужасно Адриана мутило, и он строго-настрого запретил ему подходить к краю борта, чтобы не выпал, не дай Боже. — А вон он… Так вот, Адриан вообще только спит и блюёт, смотреть жалко.    — Пойду посмотрю, чем ему можно помочь, — тут же берётся за работу Арсений, протирая руками со сна лицо. — А Димитрий просыпался?    — Пару часов назад, но снова уснул, — кивает Оксана.    — Как он? — Арсений с Оксаной проходит по палубе в уголок, где, скрючившись, сидит зелёный Адриан.    — Нормально, как и всегда… Когда из него полился сарказм, мне стало жалко, что мы его нашли…    Арсений только смеётся хрипло со слов Оксаны, прося её проверить, в каком сейчас состоянии Дима, пока сам разберётся с «братцем-отравителем». Присаживается на колено рядом с полуживым Адрианом, загораживает его от солнца своей головой, заглядывая в лицо.    — Это жизнь тебя за всё наказывает, — говорит с усмешкой Арсений, заглядывая Адриану в глаза.    — Я знал, что ты это скажешь, — кряхтит Адриан, пытаясь перевернуться на другой бок.    — Что говорит тебе про карму твоя вера, святоша? — продолжает насмехаться Арсений, возвращаясь к Адриану с тряпкой, смоченной в ведре с холодной водой, обтирает аккуратно Адриану лицо и шею.    — Моя вера — христианство. А карма это из буддизма…    — А, — Арсений хмурится немного, продолжает вытирать лицо, а потом, оставляя тряпку на лбу, массирует аккуратно Адриану виски. — Выходит, в вашей вере нет такого?    — Есть кара Божья, ад, — Адриан прикрывает глаза, Арс видит, как его успокаивают разговоры о вере. — Почему?    — Что почему? — не понимает Арсений.    — Мне кажется, словно ты стал каким-то… Словно смягчился ко мне, — Адриану это говорить очевидно неловко, судя по тому, как краснеют, несмотря на всё ещё зелёную бледность, его щёки.    — Тебе плохо, я лекарь, — бурчит тут же Арсений. — Вот и всё.    — Я говорил это как-то Тони, — чуть улыбается Адриан Арсу. — Мне кажется, ты лучший человек, чем пытаешься себя показать.    — Я сейчас эту тряпку тебе в рот засуну, а то сильно ты разговорился.    — Вот, о чём я и говорю, — хмыкает Адриан. — Мне кажется, что ты пытаешься оттолкнуть от себя людей, потому что в прошлом из-за тебя кто-то пострадал, — Арс замирает, пальцы, что массировали виски, останавливаются, чуть дрожа. Адриан убеждается в своей версии, через несколько секунд Арсений снова берёт себя в руки, продолжает массировать виски. — Я хотел сказать, что… Не знаю, насколько я имею право это говорить тебе, но мне кажется, всё, что ты делаешь с Тони, ошибка.    — Прости? — тут же напрягается Арсений.    — Я про то, что пытаешься оттолкнуть его от себя, показывая по привычке клыки, — как пришло в мышцы Арса напряжение, так оно сейчас и уходит. Адриан говорит не о том, о чём Арсений подумал, он, кажется, сейчас стал более честным, наверное, и более открытым по отношению к Арсу после вчерашнего разговора. Он волнуется за Антона, несмотря на всё, что было, в чём он перед братом виноват, Адриан, кажется, искренне желает Шасту счастья. — Мы говорили с ним с утра. Он сказал, что ни с одним человеком не чувствовал себя таким свободным и таким счастливым, каким чувствует себя рядом с тобой.    — Прямо так и сказал? — улыбается Арсений, усаживаясь уже рядом с Адрианом на палубу, понимая, что их разговор явно затянется; он устраивает аккуратно голову Адриана у себя на коленях, чтобы дотягиваться до неё было удобнее, продолжает массаж висков, с довольством отмечая, как у Адриана лицо становится естественного цвета.    — Так и сказал, — кивает Адриан как-то удручённо.    — А говоришь ты мне это с такой мрачной физиономией, потому что?..    — Он не рядом? — Адриан пытается приподнять голову, чтобы оглядеться вокруг, но Арс удерживает его крепко, не позволяя встать.    — А что? — сужает подозрительно глаза Арсений.    — Я хочу посоветоваться с тобой насчёт кое-чего, что ещё не рассказал ему, — шепчет Адриан, прикрывая глаза.    — Ещё не рассказал ему? — у Арса взлетают брови до середины лба, он усиливает нажатие пальцев, заставляя Адриана болезненно ойкать и дёргаться у него на коленях. — Что ещё, крыска в красном, ты умудрился не рассказать и по какой причине?    — Ты зачем Адриана мучаешь? — изгибает бровь Антон, подошедший на звуки болезненного кряхтения.    — Не зачем, иди погуляй.    — С чего бы? — хлопает удивлённо глазами Шаст.    — Спроси, пожалуйста, у Сергио, как долго нам ещё плыть, а то Адриану становится хуже, — Арс давит сильнее на виски Адриана, чтобы тот заохал от того, как хуже ему становится.    — Уже бегу, — тут же кивает Шаст, уходя.    — Я же говорил, что ты смягчился ко мне, — улыбается Адриан, смотря снизу на сильно хмурящегося Арсения. — Раньше ты бы не прикрыл меня, а сказал Тони прямо, что я что-то не рассказал.    — Я узнаю сначала сам, а потом, если что, выкину тебя обещано за борт, а ему скажу, что ты выпал, когда в очередной раз побежал изливать свой желудок в море.    — Какой ты всё-таки неприятный человек…    — Хотя бы семью не травлю.    — Я его не травил.    — Да, только смотрел.    Они замолкают на несколько мгновений, сопя друг на друга ни то раздосадовано, ни то обиженно, но Адриан понимает, что времени всё меньше и в этот раз молчать до последней секунды — точно не вариант.    — Он нашёл счастье, пусть и не с самым приятным человеком…    — Я если надавлю на виски чуть сильнее, ты можешь умереть, — предупреждает Арсений.    — Арсений, он нашёл с тобой счастье, вычеркнул всё, что было, смог сбежать, но, боюсь, что моя новость, моя тайна, моё откровение могут стать тем, что заставит его перечеркнуть теперь не прошлое, а все ваши планы на будущее. Я боюсь, что только скажу ему и он просто… Помчится обратно в Испанию, начнёт лезть, куда лезть нельзя, а это закончится только одним…    — В этот раз тобой движет действительно беспокойство за брата, а не трусость?    — Прежде мной двигало обещание, что я дал одному человеку, сейчас — однозначно беспокойство, — вздыхает тяжело Адриан.    — Что такого может быть, что Антон рванётся обратно в Испанию? — хмурится Арсений, но догадка уже начинает крутиться в его сознании подобно бледному дыму на рассвете, форма этого дыма, этой мысли ещё нечёткая, но её уже можно почувствовать. Что может заставить Антона вернуться туда, где он ненавидит абсолютно всё? Только если окажется, что там осталось что-то, что он любит, чем он дорожит. — Это связано с?..    — Сергио сказал, что только завтра к вечеру причалим, — сообщает Шаст, вернувшись от Сергио. — Адриан, ты как?    — До завтра доживу, — скомкано улыбается в ответ тот.    — Спасибо, Шаст, — кивает Арсений. — Проверь ещё, что там у Димитрия, а то Оксана к нему пошла и там и осталась.    — Хорошо, — соглашается Антон с тяжёлым вздохом, всё равно никакой работы на корабле для него нет, так хоть чем-то помогает остальным.    Арсений дожидается, пока Антон уйдёт, после чего возвращает свой взгляд к Адриану, который заметно грустнеет во взгляде.    — Это связано с Майей, матерью Тони, — вздыхает Адриан, а Арс, у которого его первоначальная догадка только что обрела вполне чёткую форму, вздыхает прерывисто. — Он думает, что она мертва. Все должны были убедить его в этом. И убедили…    — Зачем? — Арс не понимает, качает головой, зажмуривая глаза. Теперь всё было понятно, понятно, почему Адриан боялся говорить это Антону — тот действительно может сорваться обратно в Испанию, он не закроет глаза на это, не смирится с тем, что его мать может быть где-то до сих пор живая. Понятно, почему Адриан и не сказал в тот день, когда они с Шастом расставляли все точки над «и», это бы могло развернуть Антона на сто восемьдесят градусов, он бы не бежал вместе со всеми, он бы отказался от побега. — Зачем было убеждать его в этом?    — Такой был приказ, — глухо отвечает Адриан.    — Его это раздавило.    — Я знаю… Знаю, — Адриан вздыхает тяжело, садится прямо рядом с Арсением, заглядывает ему в глаза. — Мне было девятнадцать, я сделал как велел он, как попросила она… Но ты мне скажи, как лучше поступить сейчас? Это ведь теперь не только счастье Тони, но и твоё. Что будет, если он сорвётся обратно? Ты отправишься с ним? Или отпустишь от себя? Прогонишь, жертвуя тем, что у вас могло бы быть?    — Хочешь, чтобы я ему это рассказал, чтобы взял на себя всю ответственность? — кривится Арсений.    — Нет. Это не тебе ему рассказывать, — сникает окончательно Адриан. — Если рассказывать вообще…    — Что значит, если рассказывать вообще?! — встаёт на дыбы Арсений, подрываясь на ноги. — Ты говоришь так, будто бы есть выбор, — шипит зло Арсений. — Думаешь, я могу скрыть от него такое? Чтобы что, Адриан? Зажить с ним спокойно и счастливо? А буду ли я счастлив, зная, что утаил от него нечто подобное? Меня совесть живьём сожрёт! А тебя нет? Тебя не мучает совесть, Адриан?    — Ты знаешь ответ, — шепчет едва слышно.    — В таком случае, ты знаешь, что у нас с тобой нет выбора. Где она сейчас? В каком-нибудь монастыре? Или как?    — Я не знаю, — качает головой Адриан.    — Белиссимо! А что ты знаешь, Адриан?! В твоих знаниях и тайнах есть хоть что-то, что меня может порадовать, а не заставить выкинуть тебя за борт?! Может, в твоей голове есть хоть что-то полезное, а не грозящееся уничтожить всё, что дорого?!    — Арс-Арс, ты чего? — подлетает сбоку обеспокоенный Шаст, смотрит с испугом то на Арсения в ярости, то на сжавшегося Адриана. — Вы чего ругаетесь?    — Дерзай! — машет ладонью Арсений резко, указывая на Антона, смотря Адриану ровно в глаза. — Давай расскажи теперь уж точно до конца! А может, даже это не всё, а, Адриан?! Может, ещё какие интересные вещи ты решил умолчать?! Может, ещё какой потерянный ваш родственник известен?!    — О чём речь? — хмурится Антон, переводя взгляд от взбешённого Арса к Адриану, который опускает глаза.    — Давай, Адриан. Выбора нет: либо это говоришь ты, собрав хоть какие-то крупицы смелости, что в тебе есть, либо это говорю я, а ты отправишься за борт, клянусь Богом, отправишься!    И Адриан рассказывает, тихо, боязливо, не торопясь, последовательно, по порядку, рассказывает Антону всё, пока тот оседает медленно на доски палубы, дыша прерывисто, буравя Адриана непонимающим взглядом. Адриан рассказывает, как сначала Майю планировали убрать, именно убить, но она узнала обо всём, нашла доверенного человека для подстраховки и сказала, что, если её убьют, если она внезапно исчезнет, этот человек разнесёт по всей Испании, а потом и по всей Европе, донеся новость вплоть до папы римского, что испанский Великий инквизитор убил свою жену, что связался со служанкой, имеет бастарда, а родного сына собирается сжить со свету. Как она угрожала ему и Божьей карой, и церковью, и его местом при инквизиции, как она почти донесла на него, но испугалась того, что после этого станет с ней и Антоном. Отец Шаста понял, что пока эта женщина здесь, он не сможет сделать ничего из того, что задумал, а убить её уже и не выйдет, иначе, даже после смерти Майя воздаст ему за всё. И он поставил ей условие, либо она сама исчезнет, либо следующей же ночью Антона не станет. Он знал её больное место, знал, что ради сына она сделает, что угодно. И у Майи не осталось выбора: она нашла за день человека, который устраивал побеги из Барселоны, связалась с ним через своего доверенного, к побегу было всё готово. Она хотела забрать с собой и Шаста, тогда бы ему ничего точно не угрожало, к тому же, она понимала, что рано или поздно Антона так же начнут давить, прессовать, выжимать с его места и дома. Майя хотела забрать его с собой, но в тот день, как и в ту ночь, Шаста не выпускали из комнаты, ему не давали выйти из дома, а стража не подпускала к нему. Она оставила Антону письмо, но то не дошло до него, сгорело в отцовском камине. Адриану и Кристиану было поручено проследить за тем, чтобы Майя убралась из Барселоны. Адриан помнит ту ночь, шёл дождь, она прятала свои вьющиеся светлые волосы под капюшоном серого плаща, бледная и напуганная, в слезах, но даже тогда она была намного сильнее и смелее Адриана. Она знала, что за ней следят, выловила Адриана в переулке на дороге к порту, прижала к его горлу кинжал. Убить хотела со злости и отчаяния, но не смогла, потому что Адриан был другом Антона, потому что был ему братом, пусть и не был её сыном. Но она знала Адриана, знала его всё его детство и юность, рассказывала им с Шастом одни и те же русские байки и легенды, смотрела за ними во время ужина, когда они ели за одним столом. Адриана хотелось сделать виноватым во всём, но тогда, как и всегда, она видела в нём только ребёнка, что не был ей родным, но был братом её сыну. Майя не смогла тронуть его и пальцем, только припугнуть, сказала присматривать за Антоном, сказала втереться в доверие к отцу, только так будет возможно спасти Шаста, только так можно будет ему помочь. «Будь змеёй и ангелом, — говорила она, — помни, что ангелы — не святые, они воины, будь и на той, и на другой стороне. Только так можно выжить и спасти тех, кто дорог. Будь Богом и Дьяволом, убийцей и спасителем. Только так можно спастись». Адриан видел, как она садится на корабль, сжимал покрепче зубы и веки, чтобы не заплакать, пока сбоку ядовито шипел Кристиан о том, что избавились наконец от этой русской ведьмы. Каждый год у собора на рассвете в один и тот же день — девятнадцатое апреля, День рождения Антона — Адриана подкарауливал один и тот же человек, он был в сером плаще, передавал Адриану письмо всегда одного и того же содержания. «Если он мёртв — отдай посланнику свою перчатку, если жив — ничего не отвечай». Адриан ничего не отвечал из раза в раз, передавая таким образом Майе каждый год, что Шаст жив, что всё ещё жив…    Даже когда рассказ подходит к концу и проходит несколько минут абсолютной тишины, Адриан не решается поднять на Антона взгляд, тот молчит, а когда Адриан всё-таки на него смотрит, совсем не понимает, что происходит у того в голове. Ему тяжело, он не может поверить, он рад, он хочет узнать больше? Адриан не видит ничего. Замечает только, как Антон ворочает на своём мизинце материнский перстень, но в глазах — ничего.    — Где она сейчас? — наконец разрывает молчание холодный голос Шаста, он поднимает к Адриану свои глаза, снова этот проклятый малахит, снова тёмная хвоя, от которой у Адриана испуганно заходится сердце.    — Шаст, — строго окликает Арсений. — Я понимаю… Нет, я не знаю, что ты чувствуешь, но могу представить, только давай маску не надевать, — Антон теряется заметно, хлопает глазами, удивлённо таращась на Арсения. — Я не хочу больше видеть вот этот твой взгляд. Не прячь, пожалуйста, эмоции, — эта просьба звучит почти как приказ, удивление Шаста растёт в геометрической прогрессии. — Если злишься на Адриана, я более чем понимаю, но лучше наори на него! — всплёскивает руками Арс. — Тебе только что сказали, что мама жива, а ты решил снова стать холодным камнем? — обречённо вздыхает Арсений. — Радуйся, смейся, ругайся, кричи, врежь ему на крайний случай! Да что угодно лучше, чем если ты просто покажешь, какой ты сильный и холодный, и с таким спокойствием примешь новость о том, что твой самый дорогой человек оказался не убитым! Прекрати уже это делать, тут этот спектакль не перед кем отыгрывать, так что я не понимаю, к чему ты сдерживаешь в себе эти…    Арс не договаривает, каменеет весь, замечая, как у Шаста, всё ещё смотрящего на него, слёзы градом из глаз текут, но лицо совершенно не движется, так и замерев в лёгком удивлении. Боже, Антон же сам совсем не понимает, что сейчас чувствует, его захлестнуло сейчас неимоверно, вот и надел по привычке маску, чтобы хоть как-то себя в руках держать, словно это наигранное спокойствие было его спасательным тросом, а Арс этот трос у него из рук просто-напросто вырвал, если не разрезал, пока Шаст висел над пропастью, вцепившись в него пальцами. Антон ведь только что узнал, а Арс так грубо…    — Прости, прости, пожалуйста, — шепчет Арс, устраиваясь на коленях рядом с Шастом, обнимает его за плечи, прижимая крепче к себе. Шаста не трясёт, он не рыдает в привычном для Арсения виде, но у него слёзы водопадом, а тело всё так же недвижимо, его сознание явно не успевает перерабатывать эмоции, чувства и факты, что получает, Шаст пытался держать хоть какое-то равновесие, а сейчас просто… Совершенно аффективное состояние.    Арсений видит краем глаза, как выходят из капитанской каюты Оксана с Димой, как Окс ведёт Димитрия знакомиться с Сергио на капитанский мостик, пользуется этим случаем моментально, подрываясь на ноги и поднимая аккуратно за собой Шаста, уводит его в освободившуюся каюту, укладывает на кровать, просит прощения и гладит по волосам дрожащими руками. Арсу жаль, но… Почему-то ему кажется, что он сделал всё правильно, потому что сейчас Антон не держит маску, не подавляет в себе чувства, которые естественны, не рвёт себе душу изнутри. Арсений боится, насколько подобные новости здоровы для рассудка. Шаст ведь мать похоронил, прошёл через ужасную боль и злость, продолжал через них проходить, а тут такая перемена… Как пагубно такие новости, даже если они хорошие, могут повлиять на рассудок? Как пагубно может повлиять новость о том, что ты оспаривал в своих мыслях несколько лет, мучаясь кошмарами и глубокой болью утраты? Арсений вдруг думает, а что было бы с ним, если бы ему сказали, что Матвей жив, если бы вот такое вдруг случилось? Арс думает, что, вполне вероятно, он бы спятил. Только вот он бы сошёл с ума, потому что точно видел смерть Матвея, видел его убийство, его труп, его похороны. А Шаст не видел ни тела, ни крови, он мог бы предполагать, что мать сбежала, наверняка думал об этом, это должно было смягчить шок от всего, что он только что узнал. Однако сейчас Арс смотрит на Шаста, который лежит, не шевелясь, с всё ещё катящимися крупными бусинами слёз, и страшно становится. Не дёргается, не моргает, не говорит ничего.    — Шаст… Антон, посмотри на меня, пожалуйста, — зовёт аккуратно Арсений, и Шаст реагирует, слабо, спустя какое-то время, но всё-таки реагирует: переводит на Арса почти что испуганный взгляд. Он приоткрывает губы, и Арсений уверен, что сейчас Шаст попросит его уйти, скажет, что ему надо побыть одному, что ему нужно время подумать обо всём этом и успокоиться. Только Шаст просит совсем о другом, и это сердце рвёт гораздо сильнее.    — Обними меня, — почти шёпот. — Обними меня, пожалуйста, мне кажется, я сейчас задохнусь. Я не могу вдохнуть. Обними меня.    У Арса сердце разбивается, он ложится быстро рядом с Шастом, обнимает его со спины, обвивая всем своим телом, как обнимал его когда-то Антон, обволакивая собой, словно коконом. Арсений помнит, какое чувство спокойствия и защищённости ему подарили те объятия, и сейчас он только и может, что надеяться, что у Шаста это вызовет такие же чувства, успокоит так же.    Шаст прижимается ещё ближе к груди Арса, прижимает к своей груди его ладони, дрожит всем телом, но всё ещё остаётся таким тихим, ужасно тихим. Арсений чувствует, как Антону тяжело дышать, как его трясёт мелко, как Шаст продолжает жаться к нему ближе, словно хочет в Арса влиться, стать частью него, объединиться с ним в нечто неразделимое, спрятаться и потеряться в нём. Арсений гладит мягко пальцами сжатые руки Шаста, утыкается лбом в его затылок, шепчет что-то в попытке, нет, в необходимости успокоить, утешить. Целует у волос, в напряжённую шею, в позвонок, выпирающий у ворота. Арс чувствует, что сам разрывается, самому дышать тяжело, не понимает, что сделать, что сказать, чтобы Антон в себя пришёл, чтобы перестал плакать, чтобы перестал дрожать. Может, нужно только время? На этой мысли Арсений словно спотыкается. Было ли ему самому легче от времени? Нет, никогда время его не лечило. Его лечили и спасали люди, что были рядом с ним: поначалу только Окс, а потом ещё и Сергио. Только человек способен спасти человека, когда он сам себя спасти не может. Не время, не тишина — человек.    Арс отодвигается чуть назад, до тех пор, пока не упирается спиной в стену каюты, Антон рвётся прижаться обратно, но Арсений его останавливает, нажимая ладонью на спину, разворачивает Шаста за плечи к себе, заставляя повернуться лицом к себе. Заглядывает в глаза Антона, держит аккуратно, но крепко в своих руках дрожащие кисти Шаста, удерживает с ним зрительный контакт, не сомневается в своих действиях.    — Сейчас будешь делать то, что я говорю, хорошо? — спрашивает мягко Арс, смотря на Антона с бесконечной поддержкой, дожидается его кивка и продолжает: — Прикрой глаза, — Шаст закрывает веки. — Сделай глубокий вдох, глубокий-глубокий, даже если больно, если тяжело, так глубоко, как только возможно, — Антон снова выполняет то, что Арсений ему говорит, вбирает в лёгкие максимум воздуха, сколько только может, хмурясь от боли и тяжести в груди. — Молодец, ты у меня такой молодец, — шепчет тепло Арсений, не прекращая ни на секунду гладить пальцы Шаста в своих ладонях. — А теперь ещё раз. Да, вот так. И ещё раз, — Арсений просит делать это до тех пор, пока Антона не перестаёт ощутимо трясти, а потом просит открыть его глаза и видит наконец во взгляде Шаста хоть какую-то осознанность. — Ты моё солнце, — улыбается нежно Арс, оставляя короткий поцелуй на родинке на кончике носа. — А теперь надо выпить, — Арсений привстаёт на кровати, дотягивается, перевешиваясь через лежащего Антона, до бутылки с водой, стоящей на столике. — Давай, чудовище, надо пить.    И Шаст пьёт столько, сколько требует Арсений, пусть глотать и тяжело очень, в груди всё горит. Только вот после выпитой воды становится как-то легче в разы, словно она потушила то, что там горело убийственным пламенем, оставляя только тлеющие угли.    — Ты молодец, — кивает Арс, убирая бутылку на столик. — А теперь, — говорит как можно спокойнее Арсений, ложась обратно и заглядывая Антону в глаза, — тебе надо говорить. Всё говорить, Шаст. Всё, что чувствуешь, всё, что думаешь. Не прячась за маской, не пытаясь скрыть всё за сдержанностью.    — Я так не смогу, — качает головой резко Шаст, зажмуриваясь.    — Сможешь, — улыбается мягко Арс, прикасаясь пальцами к щеке. — Ты же всегда находил в себе силы сказать всё мне. Ты всегда открывал мне сердце, даже когда больно было слишком…    — Потому что ты для меня особенный, — шепчет Антон. — Но это… Как вообще это могло произойти? Я ведь думал, что оно может быть так, я пытался найти знаки, намёки на то, что она может быть жива, — Шаст и сам не замечает, как начинает выговариваться, открывать Арсу всё. — У нас было секретное место, я был уверен, что если она и пряталась, то там. Но её там не было. Я искал там какое-то послание, я думал, она могла спрятать где-то записку, но ничего не было. Ничего не было, Арс… Ничего… А он молчал. Почему он всегда молчал? Он никогда не говорил мне, что она мертва, но и не говорил, что… Как он мог молчать? И почему так? Почему я могу оправдать его за то, что он был соучастником моего убийства, но не могу оправдать за это? Как он мог молчать? Он видел, как я разрываюсь, как я превращаюсь в грубую холодную сталь. И молчал. А все остальные? Кристиан — понятно, отцу это было нужно, но почему она не связалась со мной за всё время? Почему с Адрианом связывалась, а со мной нет? Почему этот доверенный человек не мог связаться со мной? — у Шаста вопросы не кончаются, его отчаянием переполняет. — Я всегда так лелеял эту мысль, её жизнь как моя мечта, а сейчас я ничего не понимаю. Я должен вернуться? Пытаться искать её? Пытаться найти её как-то через тех, кто был к этому причастен? А кто знает, куда она уплыла? Она отправилась обратно на Русь? Или же куда-то, где могла бы найти покой и уединение? Она живёт в шумной цивилизации или в густом лесу? Где её искать, как её искать, хочет ли она, чтобы я её находил? А если найду? Что если она увидит, каким я стал, что если увидит во мне отца? Если разочаруется, если расстроится? Если прогонит?    — Тише, — шепчет Арс, прижимая голову Шаста к своей груди, гладит по волосам. Успокаивает, чувствуя, как Антона сейчас может опять прорвать слезами. — Тише, Шаст… Если бы ты её нашёл, она бы не разочаровалась и не прогнала бы, слышишь? Никогда бы такого не случилось. Ты прекрасен, Шаст, ты человечен, у тебя доброе сердце, ты совсем не похож на отца, она бы тебя не прогнала. А найти её как? Не знаю, Шаст, не знаю… Но есть один…    — Я не знаю, хочу ли её искать, — едва шевелит губами. — В том смысле, что… Боже, Арс, ну, почему так? Почему всегда так? Думая о том, должен ли я отправиться на её поиски, я словно думаю: должен ли я бросить тебя. Я не хочу тебя бросать, я не смогу уже без тебя, а её не найти тоже не могу, не узнать, что с ней сейчас, не могу. Почему всё всегда так? Почему я должен выбирать между двумя частями своего сердца? Иначе не назвать — что ни выберу, лишусь половины себя, лишусь части души. Отправлюсь на её поиски — потеряю тебя, стану несчастен. Останусь с тобой, не найдя её, — не смогу быть счастливым. Боже, ну, почему всегда всё так?    — Шаст, — у Арса глаза огненными слезами пробивает, но он промаргивается быстро, эту слабость себе сейчас не позволяет, не в тот момент, когда Антону так нужно, чтобы рядом кто-то был сильнее него. — Ты кое-что из виду упускаешь, — улыбается мягко Арс. — Я от тебя никуда уже не денусь, я сам себя бросить не дам, но и несчастным не сделаю. Если ты решишь твёрдо, что хочешь найти её, если начнёшь искать, я буду искать с тобой. В каждой стране, в каждом уголке, я везде пойду с тобой, Шаст, — Арсению одновременно и плакать, и смеяться хочется от лица, с которым Антон сейчас на него смотрит. Словно подобное было последним, чего он от Арса ждал, словно могло быть на самом деле иначе. — Ну, что же ты так дивишься, — смеётся тихо Арсений, обнимая Антона крепче, прижимая обратно к себе. — Моё чудовище… Куда я теперь без тебя…    — Ты правда на это согласишься? Пойдёшь на это? — всё ещё не может поверить Шаст. — На эти поиски может уйти много лет, может, вся жизнь, это может быть опасно, смертельно после того, как мы из Барселоны сбежали, это может стоить жизни…    — Ради тебя и не на такое пойдёшь, — улыбается мягко Арс. — Но я уже знаю, с чего мы можем начать…    — Я так тебя люблю, так люблю, — Шаст обвивает его резко руками и ногами, сдавливает в объятиях так, что у Арса всё хрустит, он давится вдохом, но всё-таки смеётся. — Арс, — вдруг чуть отстраняется Антон, — ты же понимаешь, что не обязан? Я тебя не заставляю всё это…    — Ты думаешь кто-то способен заставить меня делать то, что я не хочу? — кривится Арс, а у Шаста в глазах слёзы блестят, пока на губах улыбка расползается. — Я хочу тебе помогать, я хочу быть с тобой, Шаст. Как там у вас у алтаря клянутся… И в горе, и в радости.    — Мы венчаемся? — усмехается Шаст.    — Я сейчас передумаю, — хмурится резко Арсений, вызывая у Шаста только новую волну смеха, он снова обнимает крепко-крепко, целует в щёки, шепчет, как любит сильно. — Я правда знаю, с чего можно начать, — возвращается к теме Арсений. — Адриан сказал, что Майя… Я могу её так называть? Или лучше по отчеству?    — Что такое «по отчеству»? — хлопает глазами Шаст.    — Это… Ну, как тебе объяснить. Это как часть твоего имени по отцу. Моего отца зовут Сергей. То есть, я Арсений Сергеевич, — объясняет Арс. — Как звали твоего деда, её отца, знаешь?    — Олег, — припоминает Шаст. — Значит Майя Олегович… на? Олеговична?    — Олеговна, — улыбается Арс. — Майя Олеговна. Интересное, конечно, сочетание, — посмеивается Арс. — Так вот, Адриан сказал, что она обратилась к человеку, который помогал сбегать из Барселоны. Много таких знаешь?    — Не знаю, сколько их могло быть, но одного точно знаю, — воодушевляется Шаст.        — Даже если это был не Сергио, уверен, что он знает всех людей, которые промышляют побегами из Барселоны. У нас есть ниточка, Шаст. Ты готов?    — С тобой, Арс, с тобой ведь?    — Со мной, — кивает Арсений, улыбаясь мягко, поддерживая Антона. — Конечно со мной. Ты же без меня через день вляпаешься во что-то, убьёшься ведь, чудовище.    — Как-то не убился за тридцать лет, — фыркает Шаст, но теплоту, что переполняет изнутри, сдержать не может, потому прижимается нежно к губам Арсения, обхватывая его лицо ладонями. — Люблю тебя.    — Тебе просто понравилось говорить это на русском? — усмехается Арс.    — Забавное сочетание звуков, — кивает серьёзно Шаст. — Люб-лю, звучит, как будто слизь хлюпает.    — Засранец, — возмущается искренне Арс. — Я думал, тебе нравится говорить это мне!    — Ты правда поверил, что мне нравится звук слизи? — смеётся Антон, обнимая крепко Арса. — Пендехо… Милый пендехо. Конечно, мне нравится говорить это тебе.    Они ещё какое-то время нежатся тепло в койке, обнимаются, иногда целуясь, Арсений не может сдержать внутренней радости и восторга от того, что ему действительно удалось успокоить Шаста, привести его в себя. Сейчас он, кажется, переключился на одни только положительные эмоции от известия о том, что мама может быть до сих пор где-то живая. Сейчас в нём остались только радость и рвение, воодушевление и целеустремлённость. Арс надеется, что так будет всегда, надеется, что всегда сможет вывести Антона на свет, всегда сможет его успокоить. Арсения не покидает ощущение, словно есть между ними какая-то особенная связь, это не только про любовь и какое-то сверхъестественное чувствование другого, словно он — часть твоего тела и души. Есть чувство, словно Арс Шаста всю свою жизнь знает, словно и не познакомился с ним только в этом месяце, а был рядом с ним, сколько себя знает, это чувство странное, но однозначно приятное. Арсу, несмотря на то, что он не любит всякую суеверную ересь, определённо нравится мысль о том, что они с Шастом предначертаны друг другу. У Арса от этой сентиментальности и чувств точно умирает логика и рационализм…    — Пойдём к Сергио, — вырывает Арсений самого себя из странных мыслей, поднимается с кровати, только посмеивается, когда недовольный Антон пытается завалить его обратно, повисая на руке. — Пойдём, чудовище, — шепчет ласково, проводя пальцами по щеке.    У Арса в груди всё жаром обливается при созерцании того, как Шаст на него смотрит. Арсений думает, что это невыносимо: как можно куда-то пойти, заняться какими-то делами, когда тебя останавливает человек, смотрящий на тебя, как на самое красивое; даже не так, Антон смотрит с благоговением, чуть ли не боготворя, у Шаста так глаза искрятся, что кажется, дай Арс волю, Антон бы на него молился.    Арсений прикрывает глаза, лишь бы с ума не сойти от этого взгляда, дышит тяжело, пытаясь как-то успокоить лихорадочно колотящееся сердце. Он присаживается обратно на край койки, пытается дышать. Шаст пользуется тем, что Арс сел обратно, подползает чуть ближе, обвиваясь вокруг сидящего Арса, устраивая голову у него на ногах. Чувство, как твоё тело что-то полностью окружает — живое и тёплое — чувство лежащей головы на ногах Арсу напоминает о детстве. Когда ему было лет шесть, у него был огромный чёрный пёс, раза в два больше него, он так же обвивался, ложась рядом с сидящим Арсом, устраивал мордочку на ногах. С этими воспоминаниями к Арсению приходит неожиданное осознание, то, что было на самом деле всегда, но он старался об этом не думать, не хотел обращать на это чувство внимания, но это всё равно было: Арс скучал по дому. Безумно скучал. Нет, не по особняку, в котором рос, не по своей комнате, где убили его любовь, не по тому городу и деревне рядом с ней. Арс скучал по Руси. Очень странно осознавать это сейчас, вот так внезапно, совершенно не вовремя. Но вдруг с этим осознанием приходит и понимание того чувства тоски, что были в Арсе всегда после уезда в Испанию, не только боль от утраты Матвея, не только страх перед родителями и злость на них. Была ещё именно тоска, и тоска эта была по дому, по холоду, по зиме с сугробами до середины бедра, по блинам на Масленицу и прыжкам через костёр в Купальскую ночь. По василькам и клеверу.    — Когда всё закончится, — говорит тихо Арс. — Когда нам будет не от кого и не от чего бежать, когда мы найдём твою маму… Что бы ты хотел? Есть ли у тебя какая-то мечта?    — Мечта? — переспрашивает Антон с чуть дрожащим вздохом. Он смотрит на Арса внимательно уже какое-то время, чувствует его грусть и тоску кончиками пальцев. Чтобы значило такое понимание другого человека? — Я хочу жить спокойно. Без лишнего шума. Раньше я думал, что, когда сбегу, буду жить один в каком-нибудь лесу, что не принадлежит никому. Сначала сделаю землянку, чтобы можно было ночевать, потом построю себе маленькую лачугу. Буду жить вдали от всего… Так я думал раньше. Но сейчас у меня в голове совсем другая картина. Потому что появился ты, — губ Шаста касается мягкая улыбка, и уста Арсения словно бы отражают этот едва заметный изгиб, повторяя. — Арс, ты особенный, я даже боюсь признать в полную меру, насколько ты особенный для меня, — Арсений посмеивается тихо с этих слов. Он зарывается пальцами в пушистую кудрявую чёлку. Антон, видимо, всегда зачёсывал волосы, а во время отравления она постоянно была мокрая от пота. А сейчас в мокром морском воздухе она совсем распушилась, пряди подлиннее превратились в кудряшки, а ветер это всё растрепал во что-то до безумия очаровательное, такое, что у Арса сердце заходится лишь при одном взгляде на Антона. — Я должен кое-что тебе рассказать, наверно, должен был гораздо раньше… Ты разозлишься на меня, наверно, но я пойму, ты имеешь все причины злиться, у тебя все основания разозлиться…    — Что такое? — Арсений бы раньше нахмурился, напрягся бы, а сейчас только улыбается нежно, продолжая Шаста по волосам гладить. Антону от этого доверия почти больно становится, особенно с учётом того, что он хочет Арсу рассказать.    — Я хочу сразу сказать, что мне жаль, очень жаль, Арс… — шепчет Антон, потираясь щекой о коленку совсем как зверёк какой-то.    — Шаст, это было давно? Что бы там ни было.    — Угу. Ну как. Это было до того, как у нас с тобой всё это… До того, как ты мне близок стал, до того, как я понял, что нравишься безумно и никуда от тебя уже не денусь. А это произошло очень быстро. То есть… — Антон хмурится сильно, не может собрать мысли в кучу, никак не может сформулировать, жалеет сейчас, что не отрепетировал этот разговор заранее.    — Можешь на испанском, если на русском тяжело.    — Тяжело это говорить, но не из-за языка, — качает головой Шаст, продолжая говорить по-русски. — Арс, я хотел бежать из Барселоны, я планировал это какое-то время, но никак не удавалось найти подходящее время, чтобы… В общем, мне нужно было, чтобы в городе была шумиха на почве чего-то, чтобы инквизиция была настолько занята чем-то, что я бы испарился из города совершенно незамеченный. И когда я пришёл с Кристианом и Адрианом в тот день в твой дом, я подумал… Прости, Арс, но я увидел, как ты рвёшься к конфликту, к насилию, к смерти, как ты плюёшься ядом, и я подумал, что вот тот, кто смог бы привлечь на себя всё внимание…    Шаст замолкает, поднимает на Арсения глаза боязливо, но тот не злится, смотрит на него спокойно, выжидает, чуть склонив голову набок, понимает, что это ещё не конец рассказа. И от того, как прямо, но без единой негативной эмоции на него смотрит Арс, Шасту ещё сложнее становится. Он не может отделаться от мысли, что предаёт самое ценное, что нашёл: предаёт доверие Арса. Пусть и было это в самом начале их знакомства, пусть и в прошлом остались и те мысли, и те намерения. Только вот совесть всё равно грызёт, потому что есть понимание чёткое: Шаст хотел воспользоваться тягой к смерти Арсения, он хотел воспользоваться жизнью любимого человека. От этого больно, но от спокойствия и доверия, что Арсений умудряется продолжать показывать, ещё хуже становится.    — Когда я вернулся домой, начал искать информацию, — продолжает Шаст, пока голос дрожит лишь от того, что Арс по волосам гладить продолжает, несмотря ни на что. — Бесился, когда ничего не получалось найти. А потом всё-таки нашёл. В тот день я сказал, что хочу помочь, но я… Я хотел помочь Оксане, потому что она правда маму напоминала, а тебе помогать не считал нужным, не понимал, зачем спасать того, кто сам к смерти тянется… Мне так жаль. А потом какие-то детали, какие-то твои поступки, как ты мне улыбнулся, когда я перебирал травы, как по волосам потрепал, и я как-то… Растерялся весь, Арс. То, какой ты был, когда мы пришли в первый раз, и какой ты был потом… Я понял, что ты тоже за маской прячешься, а за этой маской — человек, что не тянется к смерти, а пытается с ней бороться. Спасает каждого к нему приходящего, как может. И меня спасать начал. Меня так раздражало то, что ты буквально насквозь меня видишь, а себя настоящего не показываешь. Столько раз почти подлавливал меня, а я думал, что вот-вот поймёшь всё. И когда я понял, что боюсь этого, не потому что какие-то планы рухнут, а потому что ты прогонишь от себя, я понял, насколько всё плохо… Мы гуляли с тобой по собору в тот день, когда пошёл ливень, ты отрицал религию и всё, что с ней связано, но там, в соборе… Я смотрел на тебя и… В тебе было столько тёплого умиротворения, столько смирения и света, сколько нет ни в одном священнослужителе. Я смотрел, как ты с улыбкой рассматриваешь своды и витражи, а у меня сердце из груди выпрыгивало. Я подумал, что с ума схожу. А когда в голову ударила мысль, что спасу тебя любой ценой от всего и всех, включая тебя самого, я понял, что с ума сошёл уже давно, видимо. Когда ты поцеловал в тот вечер, я… На несколько секунд я поверил в существование ведьм в нашем мире, думал, что ты точно ведьма какая-нибудь, потому что, Арс, я целовался раньше, никогда это не было… Никогда вот такой бури в груди это не вызывало, думал, что правда заклятье какое-то, а потом понял, что даже если и так, то я не против… Быть околдованным тобой я совсем не против. Лишь бы для тебя это значило не меньше…    — Только ты мог в одном монологе признаться и в предательстве, и в том, как влюбился, — посмеивается Арсений, а Шаст жмурится расстроенно. Всё-таки это предательство, Арс назвал это именно так. — Шаст, мне даже не нужно спрашивать, в прошлом ли это всё, не пользуешься ли ты мной до сих пор — мне эти вопросы не нужны. Я вижу, что сейчас ты совсем другого мнения обо всём, — Арс гладит пальцами контуры лица, давит указательным пальцем меж сведённых бровей Шаста, чтобы перестал так сильно хмурится, разглаживает морщинку. — Думаю, мы все когда-то, в той или иной степени хотели друг другом воспользоваться. Только вот важно то, что этого всё-таки не произошло. Ты этого не сделал, Шаст. Ты не сделал мне ничего дурного, столько раз спасал… И не только от смерти. Ты мне никогда не вредил и навредить не пытался.    — Но я…    — Думал об этом? — хмыкает Арс. — Так что же, теперь за каждую мысль извиняться? Я вон, сколько раз говорил, что Окс прибью, когда у меня сил и терпения уже на неё не оставалось. Ну и что? Жива всё ещё.    — Это другое.    — Я понимаю, — вздыхает Арс. — Я просто к тому, что, главное, то, о чём ты думал, ты не сделал. Ты прислушался снова к сердцу, а оно, вон, как всё решило, и я рад бесконечно, что оно вот так всё решило, — Арсений улыбается мягко, гладя пальцами по бровям. Шаст смотрит на него, всё ещё лёжа головой на коленях, снизу-вверх, выражение лица такое жалобное. — Скажи честно, тогда, на краю Барселоны, ты же выплеснул те откровения на меня, чтобы манипулировать через жалость? Думал, что я так быстрее тебе доверюсь?    — Думал, — бурчит Шаст. — Кто ж знал, что ты обниматься полезешь… Вот и свернуло всё не в ту сторону, едва обнял.    — Я очень рад, что обнял, но мне кажется, что всё пошло не в ту сторону ещё раньше, — улыбается Арс. — План у тебя был один, а вот чувства другие — ты хотел мне понравиться, Шаст. Потому что на самом деле глубоко внутри я сразу понравился тебе.    — Не понимаю, о чём ты говоришь, — ворчит Шаст, прикрывая свою голову подушкой, пока Арс смеётся с него. — Не было ничего такого.    — Ты пытался мне угодить, потому что хотел втереться в доверие по плану, но не надо было настолько вкладывать душу в помощь, чтобы заслужить расположение. Тебе же была нужна моя симпатия, другие чувства, Тош, — смеётся тихо Арс, а Шаст не выдерживает, опрокидывает его на кровать, ложась сверху, придавливая своим телом.    — Я не понимаю, я тебе рассказал о том, что чуть ли не променял твою жизнь на свой побег, а ты тут шутки шутишь и ещё меня краснеть заставляешь, что с тобой не так? — продолжает бухтеть Шаст теперь Арсу в шею, пока тот начинает гладить по лопаткам. — Что ты делаешь? — чуть ли не хнычет. — Злись на меня, разозлись на меня, ну, пожалуйста, я так паршиво себя чувствую из-за того, что ты относишься к этому, как будто это нормальное что-то, будто нет ничего такого в том, что ты мог жизнью расплатиться.    — Не буду я на тебя злиться, — улыбается Арс, продолжая гладить по спине. Оставляет на макушке короткий поцелуй. — Ты же не сделал ничего, с чего мне на тебя злиться? За мысли, старые помыслы? Есть такое выражение: кто старое помянет — тому глаз вон.    — Ну так давай, мне надо выбить глаз.    — Я тебе сейчас откушу голову, — хмурится Арс. — Что за тяга к самоповреждению и наказанию? Прекращай это давай. Вместо того, чтобы ругать тебя за то, что ты не сделал, я предпочитаю хвалить тебя за то, что было тобой всё-таки сделано. Так что перестань.    — Ты слишком хороший для меня, — Шаст всё не успокаивается, и Арс уже и вправду начинает раздражаться. Он дотягивается до плеча Шаста и кусает его, как ему кажется, не так сильно, но Антон ойкает болезненно, чуть дёргаясь.    — Всё, считай, это расчёт за все твои помыслы, — говорит серьёзно Арс, заглядывая Антону в глаза.        — Маленький укус за жизнь?    — Ещё укусить?    — Не надо! — дёргается Шаст, а Арс смеётся хрипло: Антон всё ещё не понимает, видимо, в полную меру, насколько он всё-таки в этом всём тонет. В груди нет покоя, в глазах — искры. Если Арсений и околдовал его, Шаст не против…    — Так какое у тебя теперь представление о покое? — спрашивает с улыбкой Арсений. — Ты сказал, что всё со мной изменилось несколько.    — Несколько, — повторяет заворожённо, глаз от ямочек на щеках оторвать не может, от милых клыков, что видны при улыбке, дышать тяжело. — Я не хочу быть один, теперь всё вижу только с тобой, — тихо говорит Шаст, думает в этот момент, что гипноз точно существует, потому что от глаз Арсения взгляд отвести не может, а вместе с этим и всю правду выговаривает, словно нет никакой возможности умолчать о чём-либо. — Больше не вижу леса, вижу какой-то домик на окраине бора, там много солнца, ты собираешь в поле рядом травы, а потом сушишь их возле дома. А я рисую… Зарисовываю в твоих книжечках соцветия, рядом с которыми ты пишешь их названия и свойства лечебные, настоек рецепты. Там много солнца… А зимой холодно до смерти, но ты греешь, делаешь чаи из трав заготовленных, обнимаешь, не позволяешь заболеть, простудиться от холода… Вот что вижу, — смущённо в край заканчивает Антон, у него щёки горят розово, глаза прячутся за ресницами, всё такие же искрящие невероятно.    — Мне очень нравится, — мурлычет Арсений, а у Шаста внутри не то сад, не то пропасть — как удержать равновесие между тем, чтобы в эту пропасть с головой и остаться в саду, где благоухают соцветия яблонь. — Мы обязательно найдём такое место, как найдём твою маму.    — Обещаешь?    — Обещаю, — улыбается мягко, сгибается кое-как, чтобы оставить поцелуй на чуть дрожащих сейчас от избытка чувств губах. — А ты… Умеешь рисовать? — всё-таки не сдерживает в себе любопытства Арсений.    Шаст ничего не отвечает, краснеет ещё сильнее, дотягивается до своего плаща, что валялся в углу кровати, нащупывает слепо тайный карман, достаёт оттуда книжицу, маленькую совсем и потрёпанную.    — Не так хорошо и не особенно часто, но мне нравится, — вместо ответа говорит Шаст, протягивая книжицу Арсению.    Тот перенимает её как нечто особенно ценное, смотрит на Антона с вопросом: может ли он открыть, посмотреть? Шаст кивает, мол, для этого и даёт. Арс раскрывает книжонку, удивляется сразу — это Антон назвал «не так хорошо»? Арсений не видел чужих рисунков, что были бы красивее этих: Антон зарисовывает явно быстро, всегда угольным карандашом, по линиям Арсу кажется, что сначала он набрасывает что-то чуть ли не на ходу, а потом дорабатывает, когда есть время. А может, рисует и по памяти, из головы. Арсений смотрит каждый рисунок очень долго, как кажется Антону, слишком уж внимательно их разглядывает; прошлый человек, которому Шаст раскрыл это своё увлечение, пролистал этот блокнот полностью за минуты три, а у Арса три минуты минимум уходят на разглядывание только одного рисунка. И от этого у Антона тоже что-то неважное с сердцем твориться начинает, он хочет сказать Арсу, что не надо так уж там всё рассматривать, нет там ничего особенно интересного, но у Арса так глаза блестят — невероятно. Арсений рассматривает зарисовки угольным карандашом, словно наброски городских храмов и цветов — самое красивое, что он видел. Иногда отводит глаза от страниц, чтобы взглянуть на Антона, поражённый такой, словно спросить хочет: «Это правда ты нарисовал?» — но молчит, улыбается с чуть приоткрытыми губами и продолжает смотреть дальше. Замирает весь с дрожащим сердцем, бухающимся о рёбра изнутри, смотрит неверяще на страницу со своим портретом. Тут Шаст, очевидно, не выдерживает, забирает аккуратно из рук Арса книжонку, цвет щёк — мак, а Арсений точно под опиумом.    — Меня никто никогда не рисовал, — всё, что Арс сейчас в силах из себя выдавить.    — Ну, меня рисовали, в детстве ещё, звали художника, чтобы написать семью Великого инквизитора, — усмехается нервно Шаст. — Но я там себе не нравлюсь совсем…    — А я на твоём рисунке себе нравлюсь, — выдаёт честно Арс, краснея вслед за Шастом. — Красивый…    — Потому что ты на самом деле красивый, — у Антона кровь, прилившая к щекам, уже пульсирует, лицу слишком жарко, будто он сейчас под открытым солнцем лежит. — Очень, Арс…    — Уверен, что не настолько, как на твоём портрете, — неловко смеётся Арс, пряча лицо на секунду за ладонью, вздыхает прерывисто.    — Нет, не настолько… Намного больше, — это откровение звучит почти как лепет, Арс и ответить ничего не успевает, как Шаст встаёт, тут же пересаживаясь к Арсению на колени, обвивая ногами за пояс, держит пальцами лицо, аккуратно так, что внутри всё сдавливает от этой нежности. — Неимоверно больше, Арс.    Арс первый целует, не так нежно, как ему бы хотелось Шаста целовать, — слишком отчаянно и порывисто. Впивается в губы с какой-то жаждой, с необходимостью, только что обострённой до предела. И что с этим всем делать? Арсений не знает, но он продолжает целовать Антона так, словно, если оторвётся на секунду, ему это будет жизни стоить. Арс пробирается ладонями под рубашку, оглаживает словно бы высеченные лопатки, одновременно с этим мажет горячо языком по припухлой нижней губе. Шаст мычит, отстраняется кое-как, вид у него такой загнанный, испуганный почти что, но желающий немыслимо.    — Не надо, — просит Антон совсем уж охрипло, а Арс своих рук остановить не может, продолжает гладить лопатки, спускаясь к пояснице. Шаст его руки перехватывает, чуть сжимает у локтей, заставляя Арса всё-таки замереть и посмотреть в глаза. — Не надо, Арс, — повторяет шёпотом. — Не забывай про место, про то, сколько людей тут, в целом, вот это всё не забывай… Пока могу думать, остановись, потому что чуть дальше — и я уже сам не остановлюсь.    — И как после таких слов можно остановиться? — скулит обречённо Арсений, прижимаясь лбом к плечу Шаста, дышит тяжело, в паху уже жаром всё исходит, бёдрами хочется вверх толкнуться. — Я закрыл дверь на щеколду, там за водой и ветром ничего не слышно, а здесь…    — Арс, — предупредительно шипит Шаст, — завтра причалим в гавани, найдём комнату в трактире — и всё что душе угодно.    — Издеваешься надо мной, да? Шаст, молчи лучше, а то ты как скажешь, так у меня вообще никакого внутреннего контроля не остаётся.    — Правда? — лыбится Шаст довольно. — Значит, я тоже действую на тебя как ведьма.    — Дурной ты, — фыркает Арсений.    Они договариваются, что подождут до следующего вечера, а сейчас надо для начала успокоиться, остыть, не лезть друг к другу, что получается у них далеко не с первого раза. Они рассаживаются по разные стороны койки, смотрят на противоположную стену, стараясь не смотреть друг на друга, пока не успокоятся окончательно. Сначала срывается снова Арсений, который лезет целоваться слишком откровенно, Шаст кое-как его от себя отрывает, усаживает обратно, а через пару минут уже сам к Арсению лезет с поцелуями, но теперь проявляет стойкость Арс. Оба думают, что это ни в какие ворота не лезет, с этим делать надо что-то и срочно, потому что сил и терпения, ну, никак не хватает.    Через почти что час (час! им понадобился час, чтобы успокоиться!) они наконец выбираются из каюты, пытаются найти на палубе и капитанском мостике Сергио, но на палубе сейчас только полумёртвый зелёный Адриан, с которым Шаст не готов говорить, точно не так скоро, ещё слишком сильная обида за тайну. Пусть это и было распоряжением мамы, но почему всё надо было обязательно делать так? Почему Адриан всегда делал только так, как ему говорили?! Хотя в то время ему едва ли девятнадцать исполнилось… Нет, ругает себя Шаст, не оправдывать, не сейчас. Потом он поговорит с Адрианом, очень долго и сурово, но поговорит с ним открыто; но прямо сейчас он к этому разговору не готов. Да и Антону хочется поговорить с Адрианом, а не смотреть, как он пытается слушать его, подавляя рвотные позывы. Вот сойдут с корабля, там и поговорят — точно, так Шаст и сделает.    Арсений взбегает на капитанский мостик, здоровается смущённо со штурманом, спрашивает, где капитан и Оксана, он говорит, что их выбесил лекарь, которого они вчера нашли в мешках, и они пошли о чём-то говорить в трюм. Арсу эта новость совсем не нравится, он знает, как Дима умеет людей вывести из себя, причём делает он это специально, осознанно, чтобы проверить людей на прочность. Выбесил он Сергио — это-то ясно, а вот Оксана чего?    Арсений машет ладонью, подзывая Шаста к себе, остановившись у открытого люка трюма, откуда доносятся какие-то сомнительные звуки и возгласы команды. Арсений с Антоном переглядываются тревожно: только каких-то ссор и неурядиц на корабле им не хватало.    Арс решает спуститься в трюм первый.