У моего инквизиционного костра зелёные глаза

***

   Едва Арсений спускается в трюм, пусть удивление и вырывается резким вздохом, но всё-таки он испытывает облегчение. Успевает в последний момент поддержать спускающегося по лестничке Шаста, которому, с его хромотой, подобные лазания не в особую радость. Арс на мгновение задумывается: в каком виде будут их передвижения в поисках матери Антона, если у того всё ещё так плохо с ногой, и, как показывает опыт, постоянные передвижения состояние ноги ухудшают, то с какими перерывами им придётся передвигаться, чтобы не усугубить самочувствие Шаста, а если так, то насколько затянутся эти поиски?    — Что тут вообще происходит? — изгибает бровь в искреннем удивлении Шаст, смотря на то, как в углу трюма идёт ожесточённая борьба между Сергио и Димитрием, рассевшимися на ящиках и бочках. Ожесточённая борьба игры в кости.    — Играют, — улыбается Арсений, так и приваливаясь к Шасту после обрушившегося облегчения: он-то уже себе напредставлял, зная вспыльчивую натуру Серёжи и умение вывести из себя Димы, боялся, что они тут поубиваются, а сейчас смотрит на них и думает, что они, кажется, даже подружились как будто бы. — А ничего что корабль без капитана? — спрашивает громко Арсений, обращая на себя внимание; ему бы хотелось, чтобы его заметил только Сергио, но на него смотрит вся команда, и Арсу неловко до полыхающих щёк. Антон волну умиления сдержать не может, когда Арсений буквально прячется за него, держа за локоть.    — Арс, иди сюда! — зовёт звонко Оксана, которая сейчас с непривычно распущенными волосами. Арсений иногда и забывает, какая Окс красивая, привык к ней за жизнь, как с сестрой с ней всегда, да и их последняя жизнь заставляла Оксану выглядеть постоянно бледной и уставшей. А сейчас — волосы распущенные, румянец живой на щеках, глаза блестят так счастливо, а потом Арсений находит причину этой живости у Окс в руках.    — Оксану мне спаиваешь? — почти рычит Арсений, подходя к Окс и забирая у неё из рук бутылку рома.    — Арс, не бухти, — отмахивается Сергио. — Там оставалась едва ли половина чарки, она не пьяная.    Арс выдыхает — на слово Серёже верить привык. Сергио не врал ему никогда и причин усомниться в своей честности не давал и не даёт, так что Арсений расслабляется быстро, извиняется за скорость своих выводов чуть смущённо. Но Сергио только машет легкомысленно ладонью, мол, забыли-проехали, это всё неважно. А что важно? Например, то, что он проигрывает греку в кости целый кошель сребреников.    — Ха-ха! — смеётся триумфально Димитрий, которому выпадает ровно пять шестерок на костях.    — Это невозможно! Ты мухлюешь! — отрицает до последнего Сергио, не в силах поверить собственным глазам.    — Мальчик мой, играть научись, — тянет злорадно Дима, подхватывая со стола кошель Сергио и демонстративно подкидывая его на руке, как бы прикидывая, сколько он только что выиграл. — Я в эту игру играю с рождения, — скалится Дима, смотря с переполняющим его превосходством на Сергио. — И когда в римской тюрьме год сидел, — добавляет он с какой-то уж слишком большой гордостью для такого заявления, — только этим и занимался. Таких игроков как ты на завтрак ел и есть продолжаю, — всё не унимается Димитрий, хоть Сергио уже зубами скрипеть начинает.    — Отыграюсь, — тут же говорит Серёжа, буравя гневно глазами Димитрия. — Давай. Прямо сейчас.    — Э, не, — отмахивается Позов, вставая с ящика, на котором сидит, прячет кошель во внутренний карман своего чёрного плаща. — Я с такими, — он демонстративно зевает, — игроками лишних партий не веду.    — Я тебя сейчас за борт!..    — Сер-Сер! Успокойся! — останавливает его Арсений, едва сдерживая смех, почему-то эта манера Позова выводить всех на чувства и провоцировать Арсу всегда симпатизировала, наверно, видел в какой-то степени в Димитрии себя, пляшущего на острие ножа постоянно. Только вот, если у Арсения это были огрызания и издёвки, то у Позова — что-то сродни искусству, как фехтование или езда верхом, словно он был обучен этому в высшей степени. Но при этом всём, Арс знает это точно, Дима не был плохим человеком, даже наоборот, он был таким, что восхищал Арсения каждым своим поступком и решением, он был тем, кто мог измываться над вами до гневно колотящейся на лбу венки, но в вечер того же дня выручить вас, спасти жизнь, успокоить и поддержать. Арсу эта гибкость в поведение и разносторонность нравится до тёплого чувства в груди. Как правило, этим чувством поначалу было раздражение (как и у всех, кто знал Позова недолгое время), но со временем Арсений привязался — вот такая была сила у Димитрия, такой вот человек. Раздражает до жути, но ты его любишь.    — Я пойду проветрюсь, а то такая душная была партия, — присвистывает Позов, уходя к лестнице, что ведёт вверх на палубу.    — Нет, ну он нарывается! — негодует Сергио.    — А ты кто? — спрашивает в лоб Дима, встречаясь у лестницы с Шастом, который, как спустился в трюм, так и не двинулся, ещё и нога болезненно ныла.    — В каком смысле? — хлопает глазами Антон.    Арсений только усмехается. «Ты кто?». Именно так Дима знакомится с людьми, не «Как Вас зовут?», не «Кем Вы будете?», а вот это полное прямоты «Ты кто?». Именно с этим вопросом Дима пришёл в своё время знакомится и с Арсом. О, Арсений помнит тот день, вспоминает его с тихим смехом, продолжая попутно успокаивать Сергио. В тот день постучались в дверь, Арс думал, что кто-то пришёл с какой-то болячкой, открывает, а там вот это чудо-юдо: «Ты кто?». Арсений, как и все, наверно, услышав этот вопрос от Димы, растерялся. Он ещё и глазами всегда так пронизывал, спрашивая это. У Арса в голове каша, но выдавил из себя тогда кое-как: «Лекарь, а Вы?». Позов усмехнулся, сказал, что он тоже и желает познакомиться поближе. Вот такой человек. В будущем Арсений понял, не узнал от Димы, а пришёл к этому пониманию сам: когда Позов задаёт этот вопрос, он действительно спрашивает о том, кто перед ним, но самое интересное — как он делает выводы из ответа. Кто-то представляется по имени, кто-то по профессии, кто-то по тому, чей он сын, кто-то говорит свой титул, свой пол, свою национальность. Это сразу, сходу показывает Димитрию то, как себя человек позиционирует, кем он сам себя считает. Если бы он спрашивал, как кого-то зовут, все бы отвечали ему именем, но нет же, Позову было интересно, кем себя назовёт человек, как ответит на этот вопрос, и ему это каким-то образом показывало, что этот человек из себя представляет. Если отвечает по профессии, значит, род его деятельности для него важнее чего бы там ни было в его биографии, если отвечают титул, то Димитрий закатывает глаза, раздражённо вздыхая, и с этим человеком больше не общается. Арсу становится интересно, что на этот вопрос ответил Сергио, как себя обозначил, но уверен почти на сто процентов, что Сер ляпнул что-то по типу: «Я тот, кто выкинет тебя нахрен за борт, если ты будешь огрызаться как вчера». А ещё Арсу искренне интересно, как ответит на это Шаст.    — В прямом смысле, — давит Димитрий. — Ты кто?    — Э-э, — тянет многозначительно Антон. — Ну… Предположу, что человек?    — Хм, — Дима трёт подбородок задумчиво. — Подозрительный ты тип.        — Чего? — у Шаста брови взлетают удивлённо; он смотрит на Арса в поиске поддержки, но тот отчего-то смеётся.    — Человек, с одной стороны это хорошо, с другой, это самая серая, нейтральная оценка, которую можно было дать, то есть, ты не хочешь раскрыть о себе абсолютно ничего, потому что тебе есть, что скрывать, или же ты так сказал, потому что для тебя важнее всего человечность?    — Я не… Я просто ответил на вопрос, — взмывает руками Шаст.    — Чё с ногой у тебя, человек? — усмехается Позов. — Хромой?    — Есть немного, — кивает Шаст.    — Есть немного? Хм. Есть немного. Человек. Ты до жопы подозрительный, — щурится Позов. — Ни одного прямого ответа. А если спрошу, как хромым стал, ответишь: получилось так?    Шаст только щёки изнутри прикусывает раздражённо, Арсений смеётся громче, просит Диму оставить уже всех в покое и идти дышать воздухом, как он и собирался, а то тут сейчас дышать нечем уже из-за его душности. Димитрий фырчит на Арсения что-то, но совсем тихо, словно и сказать-то ему сейчас в ответ нечего, проходит мимо Шаста к лестнице, щурясь на него подозрительно, а Антон только брови сводит в искреннем непонимании этого человека.    — У него паранойя, не обращай внимания, — посмеивается Арсений.    — Я всё услышал! Нет у меня паранойи, просто он пиздец подозрительный! Не нравится мне это.    — Тебе бы рот с мылом помыть! — кричит в ответ Арсений Диме, что уже забрался вверх по лестнице на палубу.    — О, Арсений, только если тебе такое очень нравится!    — Однажды он договорится и его точно кто-то прибьёт, — у Арса аж глаз дёргается, но он возвращает себе спокойствие, вздохнув полной грудью, и обращает всё своё внимание на Сергио, с которым у них сейчас вместе с Шастом должен пройти действительно важный разговор.    Димитрий же в это время решает, что прогуляться по палубе от нечего делать — не такой плохой вариант. Корабль оказался больше, чем он его почувствовал в ту ночь, когда спрятался в трюме, преследуемый инквизиторами. Ему повезло, крупно повезло. Снова. Дима не может сдержать тяжёлого вздоха при этих мыслях, поднимается на капитанский мостик и затевает совершенно обыденный разговор со штурманом, который на вопрос о том, кто он, отвечает весьма скромным «гроза морей». С пиратами можно поговорить о многом, но не о том, о чём было бы интересно говорить Димитрию, они всё-таки люди морские, водные, так сказать, и все их байки о большой земле сводятся к рассказам о пышных дамах в борделях, которые несомненно являются носительницами целого букета венерических заболеваний, и грабежей прибрежных городов. Димитрий не был законопослушным, не дай Боже, сам попадал за всякое, но не за убийства, не за насилие, поэтому слушать нечто подобное ему никакого удовольствия не доставляет. Он терпеливо дослушивает байку пирата, после чего, не сказав ничего толком, уходит с капитанского мостика.    Димитрию жизненно необходимо с кем-то поговорить, ему слишком скучно, на корабле заняться нечем. Он видит юнгу, который висит на самом верху мачты, но понимает, что разговор с ним вести будет как минимум неудобно за счёт разницы их положения в пространстве. С довольным тихим смехом Димитрий подхватывает стоящую в бочке холодную бутылку рома, откупоривает её, зажав пробку зубами, прикладывает холодное стекло ко лбу, вздыхая блаженно и отплёвывая пробку в сторону. Раз компания в лице людей не нашлась, можно и выпить. Арс явно занят чем-то, Оксана от него никогда не была в восторге, с остальными он поговорить успел, а «человек» его раздражает полнотой своих ответов, так что… Так-так, думает Димитрий, кто тут у нас.    Позов вырывает в самом дальнем углу палубы за какими-то бочками движущуюся красную мантию, алый благодаря католической церкви ассоциируется у Димитрия только с инквизицией. Так, стоп, Позов вдруг вспоминает, что этот «человек» и кто-то ещё, двое, что его держали, пока Арсений шил рану, точно были в форме инквизиции. Диме было не до того в тот момент, он увидел Арсения, увидел свою надежду на выживание, а кто там с ним, кому он верит — Димитрию это не важно, потому что он абсолютно верит Арсу.    Дима подходит ближе к бочкам, за которыми кто-то шевелился, обходит сзади, чтобы не выдать тут же своё присутствие. Точно инквизитор, кивает сам себе Позов. Странно видеть инквизитора, который бежит из Испании, странно видеть его здесь, на пиратском корабле, а ещё странно видеть, что он, кажется, собирается проткнуть себе живот кинжалом.    — Чуть выше, — хмыкает весело Димитрий, отпивая из бутылки, облокачивается на бочку, к которой прижимается спиной инквизитор. Тот дёргается, поворачивает резко голову, смотрит почти испуганно на Диму. — Если хочешь себя прикончить, то удар лезвием в место, к которому ты прижал, заставит истекать тебя кровью и мучиться от боли довольно долго. А вот если чуть выше, то считанные секунды, — Адриан вздыхает прерывисто, ничего не спрашивает, не обращает никакого внимания, разве что кинжал на самом деле упирает в тело выше. — А чё ты так решил? — не успокаивается Димитрий.    — Тебе какое дело? — Адриан прикрывает глаза устало, сил уже никаких нет.    — Любопытно, — пожимает плечами Поз. — Слушай, ну ты это, пожалей команду, кто-то же будет потом твою кровь от палубы оттирать, — кривится он, а Адриан только вздыхает в очередной раз, поднимает глаза к небу страдальчески. — Лучше уж в море тогда прыгай. Хотя, смерть от утопления — одна из самых болезненных, предупреждаю сразу. Но зато ты будешь истинным мучеником, я слышал, в церквях таких любят. Или на тросах можно повеситься, всяко лучше, чем кровью доски марать.    — Господи, да что ты хочешь от меня? — не выдерживает Адриан, подавляя в горле приступ тошноты.    — Не знаю, чего хочет Господь, но лично я поговорить хочу. А тут ещё и самоубийство! Мне кажется, говорить с самоубийцей перед его смертью… Столько интересного узнать можно.    — Например? — Адриан опускает руки, убирает кинжал от груди, и Дима внутри выдыхает облегченно, садится рядом с Адрианом, опираясь спиной на бочки.    — Будешь? — протягивает Позов бутылку рома.    — Алкоголь и церковь не очень…    — Ага, — фырчит Димитрий, уже зная, что ему хотят сказать. — Как и самоубийства. Самоубийство — грех, за который гарантирован ад, а ты пить перед самоубийством не хочешь?    — Справедливо, — усмехается горько Адриан, забирая из рук Позова бутылку и делая несколько глотков.    — Как докатился до смерти такой? — спрашивает непринуждённо Дима.    — От жизни такой, — отвечает со смешком Адриан.    — Э, с такими ответами… — хмурится Позов, а потом рассматривает что-то в лице Адриана. — А ну-ка, ответь. Ты кто?    — Кто? — Адриан пожимает плечами. — Хотелось бы быть человеком. А так трус.    — Ты уже мне нравишься больше, чем второй инквизитор, — снова хмыкает Димитрий.    — Почему?    — Потому что ты честен.    — Я не был честен тогда, когда это было особенно нужно.    — Давай ты мне расскажешь свою историю, а я послушаю, может, вынесу какой вердикт, а потом уж можешь и… Нет, ну, зарезаться — точно плохой вариант, ну, пощади ты тех, кто это мыть будет.    Адриан смеётся только с этих слов. А Димитрию всё рассказывает, всю свою чёртову жизнь чуть ли не с рождения. Есть в этом что-то до безумия освобождающее. Адриан никогда не делился ни с кем вообще ничем, что происходило с ним, никто ничего не знал, а сейчас он говорит это почти что спокойно, может, потому что решил уже всё, может, потому что знает, что себя в живых не оставит после этого разговора.    Димитрий слушает рассказ внимательно, иногда вставляя какие-то комментарии в своём духе, но сейчас не для того, чтобы поддеть, а для того, чтобы поддержать. Странно это, может, лекарский инстинкт или что-то в этом роде, но просто дать человеку умереть, самому лишить себя жизни — Дима так не может.    Адриан рассказывает про то, как с детства всё пошло не в ту сторону, как родился в семье обычной служанки, без отца, как его всё его детство дразнили другие дети, потому что ходил слушок, что он бастард, родители этих детей называли Адриана ублюдком, вот и их дети это переняли. А на нём все только отыгрывались. Дети жестоки, они не знают границ и пощады, одними лишь обзывательствами не обходилось. В пять лет Адриана закидали камнями, не по дороге, нет, ему не дали и шанса на то, чтобы уклониться от камней, сбежать от ударов: двое мальчишек держали, а все остальные дети бросали в Адриан камни, кто-то сильнее, кто-то слабее, кто-то для виду, чтобы показать, что заодно со своими друзьями. Адриан показывает шрам на брови и на носу, что остались с того дня. Рассказывает Димитрию о том, как пришёл в тот день к маме, как она увидела его всего побитого; он рассказал ей, что произошло, плакал так открыто, маленький ещё был, ему хотелось, чтобы она пожалела, приласкала, а она лишь сказала, что любое мучение есть испытание Господне, что всё это терпеть надо со смирением и покорностью.    Адриан начал ходить в воскресную школу в тот же год, там познакомился с Тони, тот увидел его разбитое лицо, начал расспрашивать, кто это, что это, почему он терпит. Почему не защищается, а Адриан твердит то, что ему в голову вбили: «Всё это испытания Господни, я не отвечу злом на зло, око за око — и мир ослепнет». А Тони, как потом оказалось, его брат, за Адриана заступился, он его защитил, и Адриан привязался к нему болезненно и необходимо в тот же момент. Потому что никто больше его не защищал, никто не был таким… Они были детьми, и Адриан бы сделал всё ради Антона, но потом тот переменился, вырос и стал другим каким-то. Бывало, он искренен и всей душой нараспашку, а бывает, приходишь к нему, а он от себя прогоняет, рыча злобно. Адриан запутался окончательно.    Потом нашёлся отец, Тони было приказано убрать, Майю выжить из Испании, а Адриан — вечно меж двух огней. Он пришёл в один вечер к Антону, взбудораженный, хотел рассказать ему всё, хотел предупредить, о Майе, о самом Тони, выждал время, проверил, что не следят за ним, рванул к брату, залетел стрелой в его комнату, взбудораженный и смелый, смелый до бесконечности — расскажет, он всё расскажет! А Антон зарычал на него, просто на ровном месте, глазами холодными прожигал, у Адриана сердце в тот день разорвалось. Он велел уйти прочь из комнаты — что вообще Адриан себе позволяет, так вламываясь к нему, он сын служанки, а не обитатель дома, чтобы так в комнаты врываться. Адриан похолодел весь, промямлил испуганно, что это очень важно, что Антон должен знать, а тот просто… Вышвырнул его из комнаты, едва ли не пинком под зад. А уже вечером улыбался ему, а потом извинился за грубое поведение. Адриан понял, что не просто запутался, он потерян окончательно: он совсем не понимал, кто ему друг, а кто враг, кому можно верить, а кто должен быть спасён. У него была вера, но вера заставляла его терпеть боль, сжав зубы. У него была мама, но мама любила его лишь за то, кто его отец. У него был Антон, но Антон то улыбался солнечно, то скалил зубы. Адриан потерялся бесконечно, а ответов никаких так и не нашёл. Продолжал жить и действовать по инерции: что говорили, то и делал. Лишь присматривал за Антоном, потому что помнил, что тот для него когда-то сделал, но не потому что верит ему сейчас. Присматривал за ним из благодарности за то, что было у них в детстве. Как Адриан мог прийти из каморки слуг после кошмара и забраться к Антону в кровать, а тот подбивал подушки, чтобы Адриану было удобнее, а не прогонял его рыком из своей комнаты, говоря, что он тут быть не имеет никакого права. Как Адриан не дотягивался до яблок или персиков на дереве, Антон поднимал, усаживая к себе на плечи, чтобы Адриан дотянулся, а не шарахался от Адриана, когда тот оказывался позади его спины.    — И несмотря на то, сколько противоречий в тебе вызывал братец, — решает уточнить Дима, когда Адриан заканчивает рассказ, — когда он тебе предложил побег, ты ему поверил?    — Сложно сказать. Я был в отчаянии… Хотя, наверное, это уже было моё обычное состояние, я жил в отчаянии с отбытия Майи.    — Не, брат, — качает головой Димитрий, перенимая у Адриана бутылку, отпивает тут же несколько глотков. — Ты ему доверился. Ты наверняка думал, что может быть западня, но ты ему доверился. А я бы не доверился.    — Почему?    — Действительно! Тебе человек постоянно показывает разные лица, то прогоняет, то сам зовёт по городу гулять, а ты ему доверяешь? Знаешь, что, — Дима трёт нервно брови, — я бы с такой жизнью, может, тоже хотел бы себе кинжал в брюхо впихнуть. Только я не понимаю, почему ты во всём винишь себя. Я не про то, что ты ни в чём не виноват. Виноват, конечно, но не столько ты, как обстоятельства и причины.    — Что это значит? — искренне любопытствует Адриан.    — Ты молчал, можно сказать, до последнего момента, а как иначе? Майя эта тебе сказала так действовать, отец давил, мать тебя всю жизнь учила отсутствию силы воли, а брат твой вообще интересный случай. Откуда вот в тебе взяться какому-то бунтарству? А свободе, силе воли? Тебя никто не учил этому никогда. Тебе всю твою жизнь, что дома, что в церкви, говорили слушаться других, тебе не давали выбирать всю жизнь, а потом навалили вот такое? Предать ли человека, что дорог? Предупредить, не зная, что у него в голове происходит, или же защищать тихо, но обеспечивая сразу всем безопасность — этот выбор ты назвал трусостью? Или может трусость из раза в раз вытаскивать с того света человека, который скалит зубы на тебя время от времени? Ты не знал, как брат к тебе относится, ты запутался в нём, в его поведении и поступках, но, несмотря ни на что, ты продолжил его защищать! Тебе дали такую возможность, оп, уберём-ка этого отпрыска, а тебе достанется всё: титул, дом, семья, власть, наследство! А ты махнул на это рукой, продолжил спасать того, чья смерть могла бы облегчить и улучшить твою жизнь! Это ты назвал трусостью? Или держание всё в тайне ото всех? Ты работал как будто и на тех, и на тех, никто не знал, что ты делаешь, ты всё время нёс это только внутри себя, это же спятить можно! Знаешь, если всё-таки решишь зарезаться, я сам за тобой палубу вымою!    — Ты чертовски плох в поддержке, — смеётся тихо Адриан.    — Поддержка? — хмурится Дима. — О чём ты говоришь? Я пришёл сюда за интересной историей смертника. Поддержка, — фыркает он, — как же.    — И что, не остановишь, когда я начну убивать себя?    — Не-а. Зачем оно мне? Ты ведь не начнёшь? — как бы невзначай уточняет Дима, косясь на Адриана, который смеётся отчего-то. — Ну и чего ты ржёшь, самоубиенный? — улыбается Димитрий.    — Да так, — качает головой Адриан. — Меня Адриан зовут, подумал, перед самоубийством было бы неплохо представиться, тебе же надо знать, чью кровь собрался оттирать.    — Димитрий. Подумал, тебе стоит знать, кто будет твою кровь оттирать.    Они сидят в углу палубы, спрятавшись за бочками, Адриан дополняет свою историю жизни, которая, как оказалась, не вместилась в его рассказ, Боже, как же хорошо ему сейчас, когда он может открыть другому человеку абсолютно всё, как хорошо, когда тот, кто тебя слушает, не обвиняет ни в чём и не говорит о смирении. В Димитрии нет ни капли лицемерия, он выдаёт всё как на духу; сарказм, которым пропитано каждое его предложение, Адриана не раздражает, а откровенно веселит, хочется услышать ещё с десяток таких гениальных ответов на самые прямые и простые вопросы.    Адриан рассказывает, как в один день зачем-то спросил у мамы, за что она его любит; он услышал, как Тони спрашивает это у Майи, и она ответила: потому что Антон — её сын, потому что он самое дорогое, что у неё есть. Адриана это так тронуло, он пришёл к матери, задал этот вопрос, а она ответила, что любит его за то, кто его отец, он — божье творение. Адриана разорвало на куски от этого ответа, он хотел, чтобы мама любила его за то, кто он, а не кем был человек, что его, грубо говоря, зачал. Ему хотелось, чтобы она и кто-либо любил Адриана за то, какой он, любил его за то, что это он. Адриан хотел, чтобы хоть кто-то его любил.    Он рассказывает Димитрию про девушку, в которую был влюблён тайно, никогда к ней не приближался, лишь любовался ей, когда она собирала персики в саду, как подслушивал краем уха, как она говорит и смеётся с подругами. Как она была прекрасна. А в один день он не нашёл её по привычке в саду, не мог найти её нигде, нашёл одну её подругу, узнал, что случилось. Её сожгли. У неё нашли книгу, она не смогла оправдаться, соседи подбросили в этот костёр брёвен, рассказывали, как она танцует, что-то напевая, на рассвете и закате, как она купается ночью в реке, как гуляет по саду с распущенными волосами. Сдали всё, что Адриан хранил в тайне, наблюдая исподтишка с тихой влюблённой улыбкой. Всё открыли, сделав из той прекрасной удивительной искренности преступление, превратив всю её красоту в грязь. У Адриана сердце разбито всю его жизнь.    Когда Дима говорит, что Адриану точно не стоит вот это всё, что он там удумал, ссылаясь на его попытку себя убить, а Адриан слышит в его словах, пусть и прикрытую тонной сарказма, но всё-таки искреннюю заботу, и от этого становится не по себе. Об Адриане никто не заботился, только Тони, который чередовал заботу с холодом, сбивая совершенно с толку, а тут… Человек явно старше него на десяток лет минимум, а то и больше, говорит с ним так открыто и честно. Адриан вдруг ловит себя на мысли, что десять раз предпочёл бы себе в отцы вот такого человека, пусть он был бы никем, пусть это были ходячие тридцать три несчастья, что постоянно вынуждены бежать из одной страны в другую, потому что язык за зубами держать не умеют. Лучше бы его отец оказался таким, как Димитрий, чем как Великий инквизитор, у которого нет ни души, ни сердца.    — Раз уж ты всё равно себя убьёшь, — говорит тихо Димитрий, — могу я тебе исповедаться? — это не совсем то, что Дима хочет сделать, он хочет раскрыть эту тайну не для того, чтобы снять груз с души, зная, что мёртвый ничего никому не расскажет, нет; он рассчитывает на то, что его откровение сейчас заставит Адриана передумать, покажет ему, что жизнь такая штука, что не всегда выходит быть сильным и смелым, иногда просто не можешь быть честным с самыми близкими. Пусть Димитрию это откровение и вскроет старые раны, главное ведь, что не просто так. Адриану должно это показать, что его ошибка ещё не так страшна.    — Исповеди это по моей части, — улыбается Адриан. Димитрий заметил какое-то время назад: Адриан растирает массирующими движениями запястья, видимо, морская болезнь. Дима перенимает его кисти, принимаясь растирать запястья чуть ниже.    — Ты массируешь не там, — говорит спокойно Дима в ответ на удивлённый взгляд. — Вся суть этой процедуры в стимулировании именно вот этой точки. Там, где пульс, кровь… В общем, не важно, — вздыхает он. — Я вот, кстати, пытаюсь найти камень, который спасал бы от морской болезни.    — Камень от морской болезни? — не понимает Адриан. — Волшебный какой-то?    — Ага, — смеётся Дима. — Волшебный. Я тебе ведьмак, что ли? Нет… Просто я изучаю это. Мне кажется, точнее, я уверен, что определённые минералы, драгоценные камни имеют целебные свойства, изумруд лечит глаза, помогает при утомляемости зрения, у янтаря так вообще целый кладезь лечебных свойств. У балтов на янтаре делаются настойки, янтарное масло и соль, янтарная кислота. Очень полезный камень. Уверен, что и от морской болезни камень однажды найдётся.    — Интересно, — улыбается Адриан. — Я очень далёк от понимания всего этого — медицина, науки, мне не позволяли к этому приближаться, в руки книг, кроме Библии, никаких не давали. А я потом и пытаться перестал… Каково это, быть лекарем? Смотреть на смерти людей?    — Привыкаешь, — пожимает плечами Позов. — Просто привыкаешь. В городах много заразы, много смертей, но… Мне довелось пару лет жить в деревне, это ужасно. После зимы скапливается целая телега трупов: умершие от голода, от холода. Не здесь. В Испании, таких холодов нет. Вот в Речи Посполитой, там зимой такие холода, что люди мрут от мороза. И самое паршивое, что я там ничем помочь не мог. Но когда умирают от болезней, мне по большей части совсем равнодушно. Не знаю, привык, — пожимает снова плечами, чуть прокашливаясь. — Посуди сам, плачь я над каждым с сифилисом, чумой и проказой, долго бы я протянул? Жизнь такая. Заразы много. И всякого плохого тоже. Я был какое-то время врачом на поле боя, Турецко-венецианская война, не смог там быть долго. Если хотят два короля разбиться друг об друга насмерть за кусок земли, пусть бьются, ради Бога. Я-то там зачем? Вот и поехал к балтам, там тоже войны были, но хоть можно было засесть в деревне и помогать обычным крестьянам.    — А феодал? — хмурится Адриан. — Ты был на его земле ведь…    — А феодал поскакал на войну, — хмыкает мрачно Димитрий. — А крестьяне меня любили, ну как, один раз я, кажется, ответил что-то не то и меня чуть на вилы не подняли, но в целом, нормально, — Адриан смеётся коротко.    — Выходит, — задумчиво тянет Адриан, — если я убьюсь у тебя на глазах, ты будешь равнодушен, ничего особо и не почувствуешь, потому что привык?    — При самоубийствах несколько другая картина, тут можно отговорить. И будет обидно, если не получится.    — Обидно? — усмехается Адриан. — Обидно… А когда все остальные люди, что не проходят у тебя удачно лечение и умирают, за них не обидно?    — Если они пришли ко мне, а я сделал всё, что мог — а я всегда так делаю, когда ко мне приходят — мне не будет за них обидно, — качает головой Димитрий. — Я сделал то, что мог. То, что мог… Я не могу убиваться жалостью по всем, по никому из них.    — Даже по детям? — глухо спрашивает Адриан, а потом замечает, как меняется в лице Дима, как становятся стеклянными его глаза, как чуть бледнеет лицо.    — За детей не берусь, — вздыхает Димитрий, прикладываясь к бутылке весьма пугающе.    — Кого-то не спас, — это не вопрос. Адриан это не спрашивает, а видит в глазах Димы наверняка; он не сомневается в своём предположении, чувствует в Димитрии какую-то утрату. А ещё Адриан понимает, что это то самое откровение, которое хотел ему поведать Позов в своей исповеди. — Как это произошло?    — Не доглядели, — говорит совсем тихо Дима. — Дети малые же всё в рот пихают, черти бы их побрали. Проглотила… Целиком проглотила игрушку, из дерева вырезанную. Она вот такая была, — показывает размер игрушки пальцами Дима, указывая длину в четверть своей ладони. — Не такая уж и большая, а… Малышка угасать начала, проклятая деревяшка застряла поперёк пищевода где-то. Надо было резать. Иначе никак не достать. Полноценная операция. Я так волновался, боялся, руки тряслись, вот и подвели меня, — судорожно вздыхает Димитрий, пряча лицо за ладонью. — Задел артерию — и всё… Смерть на месте. Под моими руками умерла. Ужасная ошибка, которую никак не исправить… Никак. Выхожу к её матери, смотрю в глаза, руки в крови, чуть ли не по локоть… А сказать ей, что это я ошибся, не смог. Сказал ей тогда, что не выдержала операции, скончалась на столе, а голос таким чужим кажется. Нет ничего страшнее, лгать матери, которая только что потеряла ребёнка… Как и нет сильнее предательства, чем солгать о таком своей сестре…    — Сестре? — переспрашивает глухо Адриан, бледнея, смотрит на Димитрия, который кивает отрывисто. — Тот ребёнок — твоя племянница?..    — Моя покойная племянница, — поправляет Позов. — Да… Твоя ошибка, Адриан, по итогу не стоила никому жизни. Твоё молчание было разрушено, а моё нет, я так и не сказал ей об этом и сказать не смогу — она умерла через месяц после смерти дочери, не выдержала удара. Казалось бы, деревня, дети мрут часто, как и взрослые, только это никак не облегчает мучений матери. Мне было тогда двадцать с небольшим хвостом. Я только начинал это всё изучать, а оправдать себя до сих пор всё равно не могу. Ни за ту ошибку, ни за своё молчание — мне оправдания нет и не будет. Она ведь мне как дочь была, я растил её с сестрой, я её любил как своего ребёнка, она была мне как дочь… Всего одно вздрагивание пальцев — и её не стало.    — Мне очень жаль, — шепчет Адриан, опуская глаза в пол, отводя взгляд от Димитрия. — Но ты не виноват так, как себя винишь. Ты был не таким опытным, у тебя не было тех знаний и умений, что есть сейчас, ты волновался, потому что у тебя на столе лежала твоя родня, ты не должен винить себя за волнение и страх, ты хотел, как лучше, ты пытался помочь, спасти её. Ты не виноват, Димитрий, — Адриан держит крепко за плечо. — А в том, что струсил говорить, что умолчал, такая наша вина, молчание — наше проклятие, но разве мы не расплатились за него сполна?    — Я не хочу, чтобы меня успокаивал самоубийца, — отфыркивается Дима, толкая усмехнувшегося добро Адриана плечом в бок. — Того и гляди, будем прыгать в море, за ручку взявшись.    — Мне сказал один лекарь, что смерть от утопления — одна из самых болезненных, — улыбается Адриан. —Так что всё-таки лучше зарезаться.    — Так, а если я с тобой зарежусь, кто будет доски отмывать? — не соглашается резко Позов, хмурясь, заставляя Адриана смеяться.    — Думаю, тогда повременим с самоубийством. До тех пор, пока не найдём того, кто подотрёт за нами кровь. Найдём доверенного, а там уже можно.    — Найдём доверенного, а там уже можно, — повторяет Дима. — А искать будем вместе? — Адриан кивает. — Обещаешь? — Димитрий протягивает мизинец, а Адриан едва ли слёзы сдерживает — когда-то так ему в верности и дружбе поклялся Антонио. Он смеётся коротко, сцепливает их с Димитрием мизинцы.    — Обещаю.    Отец, что не смог спасти. Сын, что не был любим. Потерянные души находят друг друга.