У моего инквизиционного костра зелёные глаза

***

   — Хотите сказать, что мать, которая была убита, оказалась не убита, а выжита из города, переправлена невесть когда, кем и куда, русская, которая была женой испанца, Великого инквизитора, который её и выжил из Барселоны, твоя мать, — указывает Сергио на Шаста, пытаясь вообще хоть как-то разобраться в той тонне информации, что ему только что свалили на голову Антон с Арсением. — И есть у вас подозрение, что именно я мог заниматься её побегом. Я всё правильно понял?    — В целом, да, — кивает спокойно Арс.    — В целом, да, — с нервным смешком повторяет Сергио, тяжело вздыхая. — Если Адриан сказал, что в ту ночь был дождь или даже ливень, на воде мог быть шторм, был, скорее всего, вероятность того, что она в ту ночь доплыла куда-то… Я не хочу звучать мрачно, армано, но вероятность того, что она доплыла, будучи преследуемой инквизицией и убийцами, в шторм на дряхлом корабле, кои занимаются побегами…    — Серёжа, я не просил тебя взвешивать вероятности! — вспыхивает Арсений. — Мы хотим знать, был ли ты к этому причастен, знаешь ли об этом — ты наш единственный шанс хоть как-то начать поиски!    — Тише, Арс, — пытается успокоить Шаст, кладя ладонь на плечо взбудораженного Арсения. Тот выглядит таким обеспокоенным и взволнованным, словно речь идёт о поисках его родственника, его близкого человека. Антону это показывает, какой всё-таки Арс хороший человек и как он Шастом и его счастьем дорожит. Арсений удивительный, Антон понял это ещё давно, но Арс не переставал поражать Шаста, не переставал восхищать всё больше. — Сергио, на ум ничего такого не приходит, да?..    — Если бы я переправлял кого-то с Руси, я бы это помнил, — вздыхает тяжело Серёжа. — Но я… Мне кажется, что ваша пропажа, будь даже она одним из моих беглецов, не сказала бы мне правды, для неё бы это выглядело слишком рискованно. Наверняка, представилась какой-нибудь Кармен из обычной семьи, — Сергио разводит беспомощно руками, у него были сведения, информация о каждом беглеце, он помнил их всех в лицо, женщин среди них было не так много, потому что пираты суеверны до чёртиков и брать женщину на корабль в плавание себе дороже. Но даже среди тех семи женщин, что он помнит, он не может сказать, что кто-то из них был с Руси. Только вот проблема Сергио сейчас заключается в том, что он мыслит о русской внешности слишком стереотипно, ему кажется, что у них всех голубые или серые глаза, как у Оксаны с Арсом, все они бледноваты и немного холодны в общении с едва знакомыми людьми. Никого похожего среди тех женщин не было, все были слишком эмоциональны: кто плакал, кто чуть ли не заикался от ужаса, они все были смугловаты, загоревшая под испанским солнцем кожа с золотистым отливом, они все были либо кареглазые, либо…    — Армано, — чуть хмурится Сергио. — А у тебя глаза от мамы или отца?    — Что? — Шаст теряется видимо, краснеет немного, смущаясь. — Ну, они оба были зеленоглазыми, у мамы только чуть светлее и теплее был оттенок, немного с ореховым.    — Хм, — Сергио задумывается, ему очень хочется помочь Арсу и Антону в этих поисках, хочется заверить, мол, да, помогал я бежать какой-то русской, на тебя кстати похожа была, но Сергио не даст из этого желания Антону ложной надежды, ему надо хорошенько напрячь память и, прежде чем сказать нечто подобное, быть уверенным в этом на все сто. — А если описать её, внешность я имею в виду, потому что что-то мне подсказывает — такая женщина не показала бы настоящее лицо в плане характера. Есть какие-то отличительные черты лица? Родинка, ожог, родимое пятно, украшение, что-нибудь выделяющееся?    — Нет, — качает головой Шаст, впадая уже заметно в отчаяние. — Ничего такого, у неё была самая обычная внешность, просто красивая женщина. Но! — вдруг воодушевляется Антон. — У меня есть её портрет!    — Чего? — хмурится тут же Сергио, смотря на Шаста, который ковыляет вверх по лестнице на палубу. Сер переглядывается тревожно с Арсением, поднимается вслед за Антоном и Арсом на палубу, уходит с ними в капитанскую каюту.    В понимании Сергио портрет — это картина на пол стены, где какая-то влиятельная семья изображена: отец сидит на расфуфыренном стуле, ребёнок у него на коленях, а мать стоит сзади, положив ладонь на плечо мужчины, а сбоку ещё какой-то замудрённый натюрморт стоит не понятно, для чего. Поэтому Сергио и удивился: он уверен, что Антон не волок за собой на корабль картину, но и вырезать с холста лицо матери точно не в его духе, тогда что… О. Серёжа понимает, что у него слишком обобщённое понятие о многом, когда из внутреннего кармана своего плаща Шаст достаёт аккуратно сложенный листок пожелтевшей, чуть помятой бумаги, разворачивает пальцами очень аккуратно, протягивая Сергио.    — Ты рисуешь? — удивляется Сергио, предполагая, что это не какой-то незнакомый художник рисовал, тут… Слишком много чувств. Сер не знает, как это объяснить, но в этом портрете действительно чувствуется какое-то тепло, тоска и любовь, слишком личное для наёмного художника.    — Немного, — смущённо кивает Антон. — Что скажешь?    — Скажу, что у тебя отлично получается, — хмыкает Сергио.    — Да не о рисовании. Что по портрету скажешь, видел её?    Сергио рассматривает внимательно рисунок, ему не так легко ответить: какие-то линии стёрлись, где-то размазались пятна штриховки, из-за чего какие-то детали приходится достраивать самому. К тому же, рисунок контурный, без покраса, а Сергио запоминал людей больше по цвету волос и глаз; он представляет это лицо с натуральным оттенком кожи, с зелёными глазами.    — А волосы у неё светлые были? — Сергио поднимает к Шасту глаза, тот кивает активно. Сергио вздыхает ещё раз. — Был кое-кто похожий у Рамиса.    — Кто такой Рамис? — спрашивает нетерпеливо Арсений.    — Баран, который кидать обожает тех, кому бежать обещал, — говорит с переполняющим тело ядом Димитрий, опираясь плечом на проём двери у входа в капитанскую каюту.    — О, знакомы? — хмыкает мрачно Сергио.    — А ты как думаешь? — скрипит зубами Димитрий. — Он говорил, что организует мне корабль, надо только подождать всего одну недельку. А потом ещё одну. А потом ещё одну. И в один день, как раз после того, как я на него вспылил, соверше-е-енно неожиданно в мой дом пришли эти лишайные псы. Без обид, — бросает Дима не особенно искренне, смотря на Шаста, а потом поворачиваясь ко второму инквизитору, который, вроде как, шёл за ним. Поворачивается Позов очень вовремя, потому что Адриан едва ли не валится, заплутав в своих ногах. Дима подлавливает его за локоть, заставляет сесть на кровать, надавив на плечи. — Ты, бля, непутёвый, как вообще ходишь? Гладь же сейчас на воде, не качает почти что.    — Благодаря глади и смог пройтись, так бы вообще не встал, — хрипит Адриан. Он смотрит из-под опущенных ресниц виновато на Антона, но тот глядит в ответ без прежнего укора, даже с какой-то жалостью. Ну да, на Адриана, наверно, сейчас и не получается глядеть по-другому, сложно злиться на человека, который внешне на утопленника похож.    —То есть, он сначала откладывал твой побег, а потом натравил на тебя инквизицию, я правильно понял? — хмурится сильно Арсений, смотря внимательно на Диму.    — Да, — кивает тот. — Либо это просто волшебное совпадение!    — Да уж, — вздыхает Шаст. — Что у нас в итоге: либо она не сбежала, потому что связалась для побега, очевидно, не с тем человеком, либо она разбилась в шторме…    — Шторма не было, — качает головой Адриан. — И она точно села на корабль. Я же говорил, что… — Адриан опускает глаза в пол, замолкает под взглядом Антона.    — Адриан же вам рассказал, что они садили русскую на корабль, — заканчивает вместо Адриана Димитрий, он ловит на себе благодарный взгляд Адриана и лишь незаметно дёргает мизинцем, как бы намекая на их маленькое обещание друг другу. — Они видели, как она отплыла.    — Да, — кивает активно Адриан. — И шторма не было. Дождь шёл, но не было ветрено. Она должна была добраться.    — Добраться куда? — разводит руками Арсений.    — Я… Я не знаю.        — Браво, Адриан, ты не устаёшь меня восхищать, — брызжет ядом Арсений, взмывая ладонями эмоционально.    — Арс, угомонись, — фырчит на него Дима. — Не дави на него, он всего-то ребёнок.    — Ему двадцать пять!    — Напомнить тебе, чем в свои двадцать пять ты был занят? — со звонким смехом спрашивает Оксана, которая кое-как протискивается в каюту и садится рядом с Адрианом на кровати и, перенимая в свои руки его запястья, принимается растирать их, от чего Адриан слышно облегчённо выдыхает. — Как кое-кто сбегал из дома ночью лишь за тем, чтобы…    — Я понял-понял, молчи! — вспыхивает ярко-красным Арсений. — Знаю. Двадцать пять, в голове ещё всякое играет, всё, забыли.    — Я в двадцать пять начал планировать убийство отца, — мрачно сообщает Шаст.    — А я говорил, что он стрёмный тип! — взмахивает ладонью Позов. — Не нравится мне всё это!    — Замолчите! — прикрикивает Сергио. — Вы мешаете мне думать!    — О? А по партии в кости мне показалось, что ты это не умеешь, — хмыкает весело Дима.    — Убью! Стойте, — выставляет ладонь вперёд Сергио, бегая глазами по пространству впереди себя. — Чёрт! Мальчишка!    — Какой мальчишка? — спрашивают одновременно Арсений с Шастом.    Сергио прорывается из каюты, Арсений с Антоном рвутся за ним, а Дима примыкает к ним словно бы по инерции.    — Жучка за внучку, внучка за бабку, бабка за дедку, — хихикает Окс, наблюдая за этой картиной.    — Что, прости? — хмурится Адриан.    — М? О, да так, это…    — Это русская сказка, да? — улыбается Адриан. — Про то, как редиску вытягивали.    — Репку, вообще-то, но ладно, — смеётся Оксана. Она смотрит на Димитрия, который возвращается в каюту, явно вспоминая, что оставил без присмотра Адриана; он видит, что они с Оксаной о чём-то говорят, но решает, что его присутствие никак не помешает их разговору, усаживается на сундуке, что стоит в углу каюты, рассматривает Оксану. — Ты знаешь эту сказку?    — М? Да, — вздыхает с тёплой улыбкой Адриан. — Мама Тони часто рассказывала какие-то сказки, как русские, так и вообще не пойми откуда взявшиеся. Она могла и на ходу придумывать историю, мне это нравилось… Она мне нравилась. И Тони.    — Если так, то почему их предал?    — Оксана, — хмурится резко Позов.    — Что? Я, как и все, пытаюсь хоть немного разобраться в сложившейся ситуации. Арс мне рассказал, что твоей матери угрожали. Но если дело было в страхе за мать, в любви к ней, как ты мог так легко бросить её в Барселоне?    — Не тебе говорить о побегах с кем-либо и оставленных родителях, — закипает Димитрий. — Ты сама с Арсением с Руси бежала, на родителей наплевав.    — Я не плевала на них! Просто Арс!..    — Что Арс? — хмыкает Позов. — Просто Арс оказался важнее, не так ли? Так почему ты, имеющая ровно такую же ситуацию, не понимаешь, почему Адриан бежал? К тому же, насколько я понял из рассказа Адриана, ты прикончила их отца. А так бы Адриан остался. Почему бы ему не бежать из Испании с братом, когда главная угроза для его матери была убрана?    — Это неважно, Димитрий, — говорит тихо Адриан. — То, что ты говоришь, будет ей неважно…    — Почему это?    — Потому что её пальцы на моём запястье, — горько усмехается Адриан. — Ты ведь пальцами тут держишь не для того, чтобы мне легче стало при укачивании, ты просто хотела измерить мой пульс, когда я буду отвечать? — Оксана удивляется, потому что её на самом деле словили на правде. Она смотрит на Адриана, а сердце сжимается в тот же момент: Адриан выглядит, будто ему больно и грустно до невозможности. Но при этом он улыбается, заглядывая Оксане в глаза, убирая её пальцы от своего запястья. — Вот так всегда, — говорит тихо Адриан. — О тебе заботятся лишь для того, чтобы воспользоваться.    Адриан поднимается кое-как с кровати, Оксана смотрит растерянно то на него, то на Димитрия, который смотрит на Адриана с какой-то странной болью, а потом бросает осуждающий взгляд на Оксану.    — А я как тобой воспользоваться собираюсь? — спрашивает, усмехаясь, Димитрий, подставляя Адриану плечо для опоры. — А то я пока сам ещё не придумал, может, подкинешь варианты? А то я, вон, помогаю, а чё взять-то с тебя, понятия не имею.    — Ты невыносим, тебе говорили? — посмеивается Адриан, держась за Диму, выходя из каюты    — О да! — смеётся Позов.

* * *

   Сергио же, едва выбежав из капитанской каюты, лихорадочно осматривает палубу, подбегает к штурману, спрашивает, где Бурый, спускает голову в трюм, чтобы спросить у Бурого, где тот, кто ему нужен. А точнее узнать, тут ли он, в трюме, или же болтается там, где и всегда.    — Бурый! — орёт Сергио, стоя на корячках посреди палубы с опущенной в трюм головой.    — Такое не подрывает капитанский авторитет? — хмыкает Шаст, разглядывая Серёжу, стоящего на коленях с оттопыренной задницей и опущенной в люк головой.    — Тихо ты, — фырчит со смеху Арсений, толкая Шаста плечом. — Язва, он же тебе помогает.    — Так и я не со зла, просто выглядит забавно, — улыбается широко Антон, а Арс не сдерживает себя, подскакивает быстро на носочки и целует Шаста в лучики с правой стороны, что образуются вокруг его глаз при улыбке. — Я люблю тебя, — шепчет Антон. — И, если ты ещё раз сделаешь что-то настолько очаровательное, я прыгну в море от чувства своей беспомощности из-за того, что ничего не могу сделать с тобой на корабле.    — Это было твоё решение, я был не против чего-то на корабле, — улыбается Арсений. Он видит, как Шаст разворачивается резко на месте и делает широкий шаг в сторону борта, явно показывая, что идёт топиться от своей «беспомощности», Арс только смехом заливается, хватая Шаста за руку и притягивая его обратно к себе. — Дотерпи до вечера и всё будет, — усмехается Арс.    — До завтрашнего вечера! — взвывает Антон, обнимая Арса двумя руками и повисая на нём всем своим телом.        — Шаст, — зовёт Арсений тихо, и Антону откровенно не нравится голос, которым его только что позвали. Арс явно напряжён из-за чего, то есть, понятно, из-за чего он может быть напряжён, но его голос сейчас другой какой-то, а ещё есть ощущение, что он хочет Антона о чём-то серьёзно попросить.    — Да?    — Я понимаю, что ты на Адриана немного обижен или даже зол и, возможно, отнюдь не немного, но я хочу, чтобы ты поговорил с ним.    — С чего такие просьбы вдруг? — хмурится Антон. Вот такого он от Арса ожидал в последнюю очередь; он видел, как Арсений к Адриану относился поначалу, как потом скептично был к нему настроен, как злился на него, когда узнавал тайны Адриана, но потом Арс, вроде как, сказал, что видит какие-то схожие вещи в их с Адрианом жизни, не совсем параллели, но смежные, которые заставляли Арсения Адриану сочувствовать. Но с утра, Антон уверен в этом, Адриан снова Арсения разозлил, причём разозлил не слабо, а сейчас он так спокойно просит Шаста поговорить с братом.    — Я вижу, чувствую теперь, что он тебе важен.    — То есть, когда я не поверил, что он меня травил, когда предложил ему бежать с нами, ты этого не чувствовал, а сейчас?..    — Шаст, — прерывает Арсений, чуть хмурясь. — Не юли, он тебе дорог, и я вижу, что эти ваши недоговорки друг другу явно тебя удручают и изматывают. У тебя ведь наверняка у самого от Адриана тайн хватает, я прав? — Шаст в ответ только вздыхает тяжело. — Поговоришь с ним?    — Арс…    — Пожалуйста, — просит Арсений, а смотрит так, что у Антона и шанса возразить не остаётся. — В мире осталось так мало людей, которым мы могли бы открыть сердце. У нас их так мало, разве можем мы отворачиваться от тех, кто у нас остался? — Арсений берёт бережно ладонь Шаста в свои руки, подносит к своим губам, оставляет короткий поцелуй на костяшках. — Поговоришь?    — Обязательно, — улыбается немного грустно Шаст, прижимает Арса за пояс к себе так близко, как это только возможно, оставляет поцелуй в тёмных волосах, пряча его в этой бесконечной ночи. — Я люблю тебя.    — Кажется, ты уже говорил, — смеётся тихо Арс, пока Антон принимается щекотать мстительно ему кончиком носа шею.    — Так! — резко высовывает голову Сергио. — Воу, мне засунуться обратно? — смеётся хрипло он, понимая, в какой интимный момент застал Арса с Антоном.    — Что ты узнал? — возвращает себе всю серьёзность Арс.    — Дай минутку, — Сергио встаёт на ноги, отряхивает штаны на коленях, после чего смотрит куда-то наверх, а Арсений понимает, что Серёжа высматривает что-то в парусах. — Хорхе!    — Да?! — высовывается из-за парусов чумазая головешка мальчишки, что вчера докладывал Сергио о найденном в трюме Димитрии.    — Спускайся! Разговор есть!    Хорхе смеётся звонко, соскакивает ловко сначала на рею, а потом, скользя по одному из тросов, прыгает вниз, приземляясь по-кошачьи прямо перед Сергио.    — Сколько раз говорить, не скачи так, пока ноги целы, — бурчит на мальчонку Сергио. — Разговор есть.    — Да, Вы сказали уже, — улыбается Хорхе, рассматривая с любопытством Арсения с Шастом, что стоят рядом с капитаном, отвлекается потом и на выходящих с капитанской каюты Димитрия с Адрианом, которые плетутся кое-как к середине палубы, чтобы Адриана не так сильно укачивало. — О чём говорить будем? — улыбается шире Хорхе, переключая снова всё своё внимание на Сергио.    — Так, для начала, — хмурится Серёжа, обходит мальчишку сзади, распускает его отросшие волосы, после чего собирает их туже и выше, протягивая хвост ещё раз, но не до конца, чтобы получился пучок. — Запутаются патлы в тросах — повесишься на этой мачте, — хмуро наставляет Серёжа, а Арс в этот момент не может сдержать какой-то безграничной волны тепла и любви: как Сергио удаётся это — вот так непосредственно заботится об абсолютно всех своих ближних? — А теперь, — он возвращается к Арсу и Шасту, смотрит на юнгу прямо. — Расскажи мне о своей работе на Рамиса.    — Капитан…    — Не юли, Хорхе, — приказывает строго Серёжа.    — Брось, Сер, — качает головой Антон, — мама сбегала пять лет назад, он тогда пешком под стол ходил.    — Мне тринадцать, я пять лет назад уже ставил швартовы и помогал паруса поднимать, — спесиво выплёвывает Хорхе, прожигая Антона глазами.    — Ладно-ладно, — выставляет вперёд ладони Шаст.    — С детьми ты явно общаться не умеешь, — смеётся тихо Арс.    — С пиратёнышами уж точно, — вздыхает Шаст.    — Что по работе на Рамиса, Хорхе? — повторяет Сергио.    — Ну, было дело, — бубнит мальчишка. — Давно это было, Вы меня ещё к себе не взяли, а жить как-то надо было.    — Я же не ругаю тебя, птенчик ты мой, — воркует тепло Серёжа. — Мне просто надо узнать о кое-каких деталях. Пять лет назад. Помнишь, кого Рамис переправлял тогда?    — Много кого, — вздыхает Хорхе. — Но лишь тех, кто мог отвалить кошеля два золотых.    — Конечно, — едва ли не скрипит зубами Сергио. — Женщины среди них были?    — Пальцев одной руки много будет, чтобы перечислить, — хмыкает юнга. — Разве что у Трёхпалого их будет как раз, — улыбается он весело Серёже, который его улыбку подхватывает.    — Выходит, три женщины?    — Ага, — кивает Хорхе, мрачнея как-то, кусает нервно губы. — Одна другой краше.    — В каком смысле?    — Вот этот шрам, — мальчишка показывает белую полоску, что разрезает его бровь, — одна из них оставила. Ударила меня…    — Мама бы не подняла руку на ребёнка, — качает головой Шаст.        — За что она тебя так? — сводит жалобно брови Серёжа.    — Я зашёл вечером спросить, нужна ли ей помощь, а она назвала меня… Я не помню, я таких слов не знаю, она подумала, что я подсматривал за ней. Но это было не так! Я правда ей помочь хотел!    — Тише-тише, Хорхе, — улыбается Сергио, успокаивающе беря Хорхе за плечо. — Я тебя ни в чём не виню и не подозреваю, я знаю, что ты у нас хороший малый. Это была одна из женщин, две другие, какие были?    — Они все были богатые, все были капризные, одну из них… Рамис одну из них…    — Я понял, — сжимает зубы крепче Сергио. Он Рамиса знает, понимает, какой тот ублюдок и на что способен, и по одному лишь взгляду на Хорхе сейчас понимает, что какую-то женщину изнасиловали на корабле, видимо, прямо у Хорхе на глазах.    — Это было ужасно, она так кричала…    — Хорхе, тише, не надо, не вспоминай… — просит ласково Сергио.    — Я к Рамису больше не вернусь, я не…    — Хорхе, пожалуйста, успокойся, всё нормально. Я тебя сам никогда к Рамису не отпущу, вообще никому тебя не отдам, понял? — юнга кивает чуть отрывисто, пытаясь выбраться из неприятных, омерзительных воспоминаний.    Пока картина получается отнюдь не радостная. Либо мать Шаста — третья женщина, либо её взяли силой на корабле, либо же её вообще не было в памяти Хорхе.    — Кто ещё? Третья женщина, кто она?    — Обычная, но она… У неё была рана, она умерла на корабле. Не пережила плавание.    Шаст качает головой, зажмуриваясь. Он не знает, что и думать. Могла ли быть той женщиной, что ударила мальчишку, мама? Могла ли она быть раненной и умереть на корабле? Или же она была той, которую Рамис лишил чести? Ничто из этого не радовало, ничто не давало надежд на лучшее.    — Если верить Адриану, он довёл Майю до корабля, она не была ранена, они с Кристианом проследили за ней до самого судна, — говорит спокойно Арсений, и это его спокойствие успокаивает и Антона. Нельзя впадать в отчаяние.    — Был кое-кто… — говорит Хорхе, чуть краснея. — Мне стыдно как-то, но я тогда так и не смог понять: мужчина это был или женщина.    — Чего? Как это? — не понимает Сергио, хлопая глазами.    — Волосы были короткие, но обстрижены как-то криво, словно он себе их ножом, не глядя, обрезал. Выражение лица такое… Спокойное и уверенное. Голос грубый, но его как будто бы пытались сделать грубее, ниже. А ещё голос сипел как-то.    — Думаешь, это могла быть женщина, претворившаяся мужчиной?    — Ну, на ней или нём были штаны, груди не было. Я думал, что не было, а потом увидел на свете, что под рубашкой, когда он снял плащ, просвечивается очень тугая перевязь. Я подумал, что грудь ведь можно спрятать, если обмотать её плотно тканью, но с таким затяжением дышать должно быть очень тяжело.    — Из-за этого мог и голос сипеть, — говорит Арсений, а в голове уже начинает складываться мозаика.    — Я пытался присмотреться к движениям, но он ходил с такой тяжёлой хромотой, было сложно прочитать женскую лёгкость за этим. Но в один момент я заметил, как он прошёл по палубе ночью и словно…    — Забыл, что ему надо хромать? — догадывается Арсений, смотря на Антона с усмешкой.    — Да, — щёлкает пальцами Хорхе. — Но женского всё равно мало. Подбородок выдвинут вперёд, не женский склад челюсти.    — Челюсть можно выдвинуть, это влияет и на форму лица и, опять же на голос, мышцы шеи напряжены неестественным образом, голосовые связки начинают работать под давлением.    — Но это не всё! — не унимается Хорхе. — Женщины так не ведут себя, они не такие… Не такие угрожающие…    — В каком смысле? — нервно спрашивает Сергио, косясь на Оксану, которая сейчас стоит у края кормы, упёршись локтями в борт.    — Они плыли с той женщиной, которую Рамис взял силой. Когда он только начал… Он держал её за лицо, её крики были очень приглушёнными, почти неслышными. А потом, кажется, ему даже нравилось, как она кричала…    — Хорхе, — Сергио давит в себе острую жалость, бедный ребёнок, что же он сразу к нему в команду не попал, у них тоже, конечно, не райская сказка, но тут Хорхе все действительно любят и следят за его питанием, его настроением, тут к нему все относятся как к сыну, ни к одному преступлению не подпускают, лелеют, а у Рамиса, вон, чего насмотрелся. — Сконцентрируйся, пожалуйста, давай же, амиго, — улыбается добро Серёжа, трепля мальчика по плечу.    — Когда она начала кричать, тот тип поднялся на палубу посмотреть, что происходит. И… Я не думаю, что видел ещё когда-то такую злость. Он оттолкнул Рамиса и прижал к его горлу кинжал, Рамис растерялся, испугался. Ему стоило только крикнуть, и команда бы сбежалась, выкинула бы того сеньора за борт. Но Рамис словно язык проглотил. Я видел это всё с мачты, сидел там тихо, но я понимаю Рамиса: если бы так посмотрели на меня, я бы тоже язык проглотил. Тот тип зашипел на него что-то злобно, я был уверен, что он убьёт Рамиса, но он сказал что-то вроде… Сказал, что убивать таких, как Рамис, только грех на душу брать.    Шаст не может отделаться от ощущения, что это была именно она, это была мама. Такая смелость, такое неравнодушие и при этом умение менять лица, полностью адаптироваться под окружающую среду. Это у него было от мамы… А ещё щадить и не убивать, давать шанс. Не убей — это тоже было от мамы у Антона в голове.    — Рамис попытался на него напасть, когда чуть в себя пришёл, но тот сеньор успел уклониться и, да видит Фортуна, не мог хромой человек так двигаться! Так поднырнуть под ударом, сделать такой выпад и ударить локтем в живот, обезоружить за секунды… Не могла это быть женщина!    Мама умела фехтовать, точно помнит Шаст, она упражнялась с ним иногда и фехтовала очень агрессивно, более агрессивный стиль Антон видел разве что у Арсения.    — Да что ты? — усмехается Арс, как и Сергио, косясь на Оксану, которая стоит у борта.    — Если это была женщина, то одержимая какая…    — Ты видел, как Оксана стрелой пробила череп Великому инквизитору? — хмыкает Сергио, усмехаясь. — От женщин и не такое ждать можно. Но что было потом?    — Рамис начал обходить этого типа за пять шагов, боялся к нему приблизиться, а он с Рамиса глаз не сводил, не моргал даже как будто. До конца плавания хромой не спал, глаз не смыкал, следил внимательно за всем, что на борту происходило. Помогал той женщине, кормил её, а она увидела в нём спасителя и защиту, не отходила ни на шаг, до конца плавания ни на метр от него не отошла. У них даже какой-то роман назревал, как мне кажется.    — Оу, — Арс краснеет, смотрит быстро на Шаста, у которого вместе с зарождением надежды только что произошёл разрыв картины мира. — Ну, может, показалось просто, — пытается сбавить напряжение в Антоне Арсений. — Ты сам сказал: «как тебе показалось».    — Да, — кивает Шаст, — показалось.    — Даже если и роман… — дёргает бровью Сергио. Он не понимает, что в этом такого: то есть, когда у них с Арсом вот это всё, — это правильно, да, а у женщины с женщиной — это проблема? А. Речь ведь о матери, тут всё этим несколько осложняется, наверно. — Ладно, Хорхе, что потом то?    — Я им помогал, еду приносил, мне было стыдно перед той женщиной, что я ничего… Что я не помог ей никак…    — Тебе было восемь лет, Хорхе, — улыбается мягко Арсений.    — Восемь-девять. Это неважно. Видел ведь, что плохое происходит… Надо было как-то… Надо было его остановить, спрыгнуть ему на голову с реи.    — Ага, и оказался бы ты за бортом после этого, — хмурится резко Сергио. — Хороший ты малый, но не геройствуй, когда силы не равны. Жизнь всего дороже.    «Не геройствуй, когда силы не равны. Жизнь всего дороже», — повторяет про себя Шаст, думая в это время об Адриане. Стоило ли ему вступить в борьбу, которая бы однозначно закончилась бы его смертью, а, возможно, и не только его. Это стоило бы его жизни, жизни его матери, Шаст бы остался без сокрытой защиты Адриана и погиб бы при следующем же покушении. Правда Адриана стоило бы слишком дорого, но и цена эта была бы неоправданной. Антон понимает, что ему точно надо поговорить с Адрианом теперь абсолютно открыто и, может, даже поблагодарить его за всё то, что он делал всё это время, будучи совершенно одинок…    — Когда мы причалили к берегу, тот сеньор, сопровождаемый той самой сеньоритой, сошли на берег. Кажется, та женщина, её Ирине звали, решила, что теперь обязана тому сеньору всем, по ней было видно, что она отправится за ним вослед куда угодно. Не знаю, куда они отправились в итоге, но точно отправились вместе. Мы готовились отплывать сразу же, разве что только припасы пополнить. Тот сеньор подозвал меня к себе и сказал, что я слишком хороший, чтобы оставаться на этом корабле, вот я и перешёл к Вам, капитан, едва в Барселону вернулся.    — Ну и молодчина, — улыбается солнечно Сергио, обнимая Хорхе за плечи. — Всё правильно сделал.    — Он мне ещё свой кинжал подарил, сказал использовать только для защиты себя или кого дорогого, не убивать им, не нападать. Такой красивый, такой соблазн продать его был, но не смог. Слишком значимый подарок. Очень большой смысл в него вложили.    — Кинжал, — волнительно спрашивает Антон, — он всё ещё у тебя?    — Да, — кивает Хорхе.    — А ты можешь его показать мне, пожалуйста? — просит чуть дрожащим голосом Шаст.    — Да, сейчас! — Хорхе взбирается вверх по мачте к своей сумке, что там привязана.    — Хорхе! — кричит вверх Арсений, задирая голову. — А тот сеньор назвал себя каким-нибудь именем?! Как звали его?!    Хорхе возится наверху какое-то время, спрыгивает на палубу, тут же получая от Сергио подзатыльник: просил же его не скакать так, а он ещё додумался спрыгнуть, держа кинжал в зубах.    — А-о-ы-о, — непонятно говорит Хорхе, тут же достаёт кинжал из зубов, повторяет нормально: — Антонио. Так он себя назвал.    — Есть ещё какие-то сомнения? — с радостной улыбкой спрашивает Арсений, поворачиваясь к Шасту, а у того дыхание сбивается, ресницы дрожат, он перенимает кинжал из рук Хорхе.    — Теперь никаких, — шепчет Антон, рассматривая знакомый до боли кинжал: серебряное лезвие и рукоять, украшенная орнаментом и драгоценными камнями. — Рубин и изумруд… А здесь, — усмехается со слезами на глазах Антон, поворачивая кинжал другой стороной, на которой прямо на лезвие вычерчено неглубокой резьбой размашистым прописными буквами на русском: «Шастун».    — Он сказал, что эти символы, — стучит Хорхе по надписи на лезвии, — что-то вроде оберегающего заклятья.    — Да, вроде того, — смеётся Антон. — Быть не может… А ведь… Я мог это всё просто не узнать… Если бы Адриан не бежал с нами, если бы остался и сражался с отцом, если бы погиб, я, будучи на одном корабле с этой вещью, никогда бы не узнал ничего…    — Я не совсем понимаю, — наклоняет набок голову Хорхе. — Вы его знали?    — Её. Её знал, да, — улыбается Шаст.    — О-о, так это всё-таки была женщина, — краснеет Хорхе.    — Да, моя мать, меня, кстати, Антонио зовут, — смеётся тихо Шаст.    — Вот как, ну, Ваша мать, конечно, поприятнее Вас будет.    — Спасибо, Хорхе, — усмехается кисло Антон.    — Вы, наверно, забрать его хотите, да? — сникает Хорхе. — Если бы от моей мамы осталась такая вещь, я бы хотел её забрать или выкупить… Или украсть.    — Нет, — качает головой Шаст. — То есть, хочу, соблазн его забрать велик, но она хотела, чтобы он был у тебя, так что пусть так и будет, — Антон кивает сам себе. — Только дай мне ещё минуту, я так давно не видел его…    — Ты уверен? — шёпотом спрашивает Арс. — Может, всё-таки выкупим его у мальчишки? Выменяем на что-нибудь?    — Я уверен, — снова кивает Шаст. — Она так хотела. Значит, так тому и быть. Хорхе, — зовёт Антон, протягивая обратно мальчишке кинжал, тот берёт, смотря на Шаста как-то нерешительно, словно тот в любую секунду может своё решение изменить и отобрать у Хорхе этот талисман. — Бери, не бойся, ты ведь держишь слово, что она с тебя взяла? Не убиваешь им?    — Эм, — Хорхе краснеет заметно, — вообще, он крови никогда не видел, я им томаты на половинки разрезаю.    — Замечательно, — смеётся тепло Шаст, трепля Хорхе по плечу. — Пусть так и будет.    — Порт, где они сошли на берег, что это была за земля? — спрашивает Арсений, с трудом отводя глаза от расчувствовавшегося Антона обратно к Хорхе.    — Греция, — с какой-то мечтательной улыбкой тянет Хорхе.    — Что, Греция? — любопытно встревает Димитрий, держа под руку Адриана, которого качает невыносимо.    — Господи, ты себе зверушку нашёл или что? — стонет Арс. — Что ты его мучаешь, посади его на палубу!    — Ему надо ходить! Так он только блюёт и лежит! — не соглашается Позов.    — А так он блюёт и ходит!    — На самом деле, чем больше хожу, тем легче становится, — сипит Адриан. — Словно голова как-то к качке при ходьбе привыкает.    — О! Я ж говорил! — победно вскрикивает Дима. — Так что там с Грецией?    — Майя уплыла туда, — сообщает Арс.    — Греция? — переспрашивает Адриан. — Но там ведь… Так неспокойно сейчас, Османская империя… Стой, ты ведь грек, да? — спрашивает он у Димы, тот кивает в ответ. — Ты говорил про Турецко-венецианскую войну, на которой был. Ты был там на территории Греции?    — Да, там у меня всё началось, оттуда пошло, — кивает Позов.    — Мы знали, что в Греции неспокойно, но не на Ионических островах, — встревает Хорхе.    — Ионические острова?    — Ага, — кивает Дима. — Они так и не были заняты турками, до сих пор под властью Венеции, которая сейчас пусть и ослабла, но держится. Она не так фанатична, как Рим, Барселона, тоже со своими сдвигами, но в целом терпима. Но Ионические острова — понятие растяжимое. Где именно?    — Я не помню название того острова, — сникает Хорхе.    — Ну, давай попробуем, вспомнить, — хмыкает Димитрий, принимаясь перечислять Ионические острова: — Это может быть Китира, Кефалиния, Атокос, Итака, — Дима останавливается, мальчик качает головой, и он продолжает: — Птихия, Скорпиос, Закинф? — мальчик снова мотает головой. — Лефкас, Керкира, Кастос…    — Керкира! — хлопает в ладоши Хорхе. — Это был остров Керкира! Он ещё на карте был на погнутый гарпун похож!    — Точно Керкира, — кивает Позов. — Так что, — оскаливается он, — плывём в Грецию?    — Не зря мы тебя в трюме нашли, — усмехается Сергио. — Хорошо, что ты нашёлся.    — Да, — улыбается Адриан, крепко держась за плечи Димы, улыбается ему чуть ломано из-за тошноты, — хорошо, что ты нашёлся.    — Димитрий, — обращается тихо к Позову Антон, — могу я у тебя Адриана одолжить? Разговор у нас есть.    Адриан смотрит удивлённо, почти испуганно на Шаста, поднимая глаза вверх. Цепляется сильнее пальцами за плечи Димы, косясь на Арсения, решив, видимо, что эти двое решили всё-таки от него избавиться.    — Нет, — в лоб заявляет Димитрий. — Я тебе его не отдам, это теперь мой амиго, а ты подозрительный хер. Мне это всё не нравится.    — Димитрий…    — Я ничего ему не сделаю, он мой брат! — удивляется Антон в голос. — Я хочу с ним поговорить!    — О чём? — щурится Позов, видит, как Антон едва открывает рот для ответа и говорит быстро, плюясь ядом: — Ну давай, «человек», ляпни что-то неоднозначное и размытое, и я тебя с Адрианом ни на секунду одного не оставлю.    — Димитрий, будет тебе, — взмаливается Адриан, заметно краснея.    — Вот и как удаётся ему с таким характером так быстро привязывать к себе? — усмехается Арс.    — Ты про Адриана или Димитрия? — не понимает Сергио.    — Про… А, вот в чём дело… Они оба такие, вот и притянулись. Знаешь, что самое смешное? Уверен, уже через пару дней они с Антоном, на которого он сейчас ядом брызжет, будут сидеть в обнимку и ром распивать, что-то напевая. И с тобой тоже. Димитрий такой…    — Надеюсь, нет, он невыносим, — фырчит недовольно Сергио. — Пойду я к Оксане, устал от вас всех, а Дева Туманных полей грустит отчего-то.    — Ветер и вода постоянно соприкасаются в природе, — задумчиво говорит Арсений, смотря в спину уходящему к Оксане Серёже. — Но способны ли соприкоснуться поле и море?    — Что это значит? — склоняет голову набок Хорхе.    — Боже, ты ещё здесь? — улыбается Арсений. — Ты очень помог, тебя бы отблагодарить как-то…    — Я помог капитану, для меня он делает гораздо больше, чем сделал я, поделившись старой историей, — улыбается Хорхе. — Мне ничего не надо, — он запрыгивает на мачту, забирается на неё, обхватывая ногами и руками, держа кинжал, что Шаст разрешил оставить, в зубах. Арсений смотрит за мальчишкой, пока тот не скрывается за парусами, а потом возвращает своё внимание к Антону, Димитрию и Адриану.    — Что ты от меня хочешь? — не понимает Антон, вперевшись в Позова взглядом, полным возмущения. — Адриан, ну скажи ты ему!    — Он тобой манипулирует, — заявляет Дима, испепеляя Антона глазами. — Я буду учить тебя силе воли, раз никто до сих пор не научил, — заявляет героично Димитрий. — Скажи ему, что не хочешь с ним сейчас говорить, тебя слишком сильно качает и тошнит.    — А он, то есть, тобой не манипулирует?! — взрывается Шаст.    Арсу на это смотреть и смешно, и горько. Но сейчас ему после всего как-то не совсем рационально наиболее жалко Адриана, который стоит между, наверно, своим первым в жизни другом и своим братом, которые взъелись один на другого и заставляют Адриана принять сторону. Арс вдруг понимает, как Адриана уже должно было утомить это: вечный выбор стороны и того, кого он должен слушать — а потому Арсений делает то, чего от себя не особенно ожидает: он решает Адриана от этого выбора и компании Позова с Шастом избавить.    — Дай-ка сюда, — вздыхает Арсений, перебрасывая руку Адриана с плеча Димы к себе, а на возмущённый взгляд Позова, отвечает только: — Что? Мне же ты доверяешь? Пойдём, братец, пусть эти договорятся как-то, а мы с тобой пока послушаем тишину от них подальше.    — Арс! — возмущается Антон.    — Давайте, давайте, — отмахивается Арсений. — Ищите общий язык, нам ещё до Греции вместе плыть, — добавляет он чуть тише.    — Ты же не ведёшь меня за борт выталкивать? — усмехается нервно Адриан.    — Нет. Жалко мне тебя. И Антона жалко. И всех мне почему-то жалко в последнее время, абсурд какой-то.    — Ты смягчился, — улыбается Адриан. — И потеплел. Любовь тебя отогревает.    — А ты сильно за борт хочешь, я смотрю, — бурчит Арсений.    — Не верится, что вы правда смогли найти следы, — улыбается Адриан; он уже почти не опирается на подставленное плечо при ходьбе, только держится за локоть, чтобы иметь какую-то поддержку, когда его начнёт снова заносить в сторону. — Логичнее всего, как мне казалось, было бы дождаться девятнадцатого апреля и вытрясти из её доверенного человека, который бы пришёл ко мне, информацию о том, где Майя сейчас, всё равно Тони уже всё знает…    — Я тоже об этом думал, — вздыхает глубоко Арс, — но этот план уже не в силе. После того, что мы там устроили, наверняка её доверенный человек больше не появится в Барселоне, наверняка, знает, что Антона и тебя там больше нет.    — Арсений, — зовёт Адриан.    — Да? О, ты можешь выговорить моё имя, — улыбается Арс. — А Шаст не может, ну, Антон.    — Я понял, — улыбается Адриан. — Хотя мне кажется, что я немного твоё имя коверкаю…    — Акцент — да, коверканье — я бы не сказал.    — Когда твоё имя говорит Оксана, оно звучит красивее, — всё же не соглашается Адриан.    — Будет тебе, — Арс смущается заметно, и Адриан робкой улыбки сдержать не может: всё-таки, чтобы там Арсений ни говорил, он к Адриану потеплел. И это странно с учётом всего. — Скажи, твоя склонность верить тем, кто вызывал в тебе раздражение и опаску, это какое-то проявление твоих суицидальных рвений?    — Не понял.    — Только не говори, что в тебе этого нет. Рыбак рыбака видит издалека, — вздыхает Адриан тяжело. Арс думает в этот момент, что они действительно с Адрианом во многом похожи, только вот их рвение к смерти объясняется по-разному. Адриан тогда, в порту, хотел остаться, несмотря на абсолютно точно неравные силы, для того, чтобы доказать самому себе и остальным, что не трус, что он способен на ответственные и серьёзные решения. Арс же рвался к смерти лишь от того, что в жизни своей потерял всё и не видел в ней больше радости. Сергио ему всегда говорил, что у Арса есть он, есть Оксана, у Арсения есть дело в виде лекарства, что несёт неоспоримую пользу и благо для всех людей. Только вот, если поставить это на некую чашу весов, а на другую — то, что Арс потерял, эти весы всё-таки склонятся для Арсения в сторону потерь, что и обуславливает его суицидальное рвение, как называет это Адриан. — Арсений.    — Да? Прости, я задумался, ты спрашивал что-то ещё?    — Нет, но и предыдущий вопрос ты оставил без ответа.    — Ты отправишься с нами или же сойдёшь в порту? — игнорируя вопрос, меняет окончательно тему Арс. Адриан только вздыхает, но ничего не говорит, не ему судить кого-то за молчание.    — Отправлюсь, конечно, я не знаю, что и кого мы можем найти, но Тони я так не оставлю. Ты же и так это понимаешь. Как никто другой…    — В каком смысле? — хмурится Арс.    — Когда любишь человека, ты идёшь вслед за ним, не важно, как тяжело тебе самому дастся эта дорога, не важно, чего тебе всё это будет стоить. Когда речь о настоящей любви, ты просто, — Адриан вдыхает глубоко носом, подавляя приступ тошноты и головокружения. — Ты просто идёшь за ним. Любой ценой.    Арсений помогает Адриану встать прямо, опёршись спиной на стену капитанской каюты, вдумывается в его слова, бросая быстрый взгляд на Антона, который, сильно хмурясь, пытается что-то доказать Позову. Был ли у Арса хоть один шанс не пойти вслед за Шастом, не только сейчас в этих поисках, но и вообще: не сбегать с ним, не довериться ему, не впустить его в своё сердце — был ли у Арсения хоть один шанс Антона не полюбить? Это странные мысли, непонятно откуда взявшиеся, но они дают Арсу понять нечто важное: он ещё никогда так сильно не любил. И от этого неожиданно страшно становится до встрепенувшегося в горле сердца. Арсу так хочется, чтобы Шаст был счастлив, чтобы у него всё было хорошо, что со здоровьем, что с его личными делами и семьёй. Он принял Адриана не потому, что, как он выразился, они самоубийцы, а потому что Адриан — брат Антона. Потому что он дорог ему и важен, а Арсу очень важно, чтобы у Антона было хорошо со всем. Арсений видел, как Шаста тогда напрягло отношение Арса к Адриану, как он расстраивался из-за того, что Арс с Адрианом ссорятся. Арсений понял, насколько Антону важно, чтобы Арс принимал не только его, но и его семью. А у Арсения и шанса ни осталось, чтобы остаться равнодушным к Адриану, потому что он важен Шасту, дорог ему. Это Адриан и имел в виду, когда сказал, что любовь Арса отогревает? Выходит, что так.    — Если мы не сможем её найти, если она окажется мертва уже… — шёпотом говорит Арсений рядом стоящему Адриану. — Если увижу его слёзы ещё раз, я, наверно, умру…    — Мы найдём её, — обещает Адриан неожиданно уверенно и решительно. — Она не из тех, кто даст себя в обиду, с её упрямством, — улыбается тепло Адриан. — Я уверен, приплывём, а окажется, что она королева Керкиры.    — Она такая? — улыбается Арс.    — О-о да, — смеётся тихо Адриан. — Ты думаешь, в кого он такой? — Адриан переглядывается коротко с Арсением, обмениваясь тёплыми улыбками, а потом они смотрят в основном на Шаста.    — Она сказала тебе молчать о том, что жива, потом, когда уже узнала, что Антон считает её мёртвой, — Адриан кивает медленно, пока улыбка с лица сходит. — Зачем?    — Все решения, что были приняты, все обещания, что были даны, — отвечает тихо Адриан. — Всё было только в интересах его безопасности… Мне сказали быть и обидчиком, и защитником. Я долго не мог понять: для чего мне играть сразу белыми и чёрными фигурами…    — Белыми и чёрными?.. Ты сравнил это с шахматами? — удивляется Арс.    — Да, потому что Тони так сказал. Он сказал, что я лишь пешка. И так и было. Почти, — тут же добавляет Адриан с горьким смешком. — Кем становится пешка, которая оказывается на заднем ряду вражеской половины доски?    — Королевой…    — Не находишь в этом некий символизм? Пешка оказывается в тылу противника, стоит среди чёрных фигур, но на самом деле остаётся белой, не просто белой пешкой, а становится королевой. Я мог защищать его. Мог узнавать все планы заранее, потому что был в их рядах. Мне доверяли. Он и ты говорите мне о том, что стоило быть честным. Посмотри на него, — кивает Адриан на Антона, который с бьющейся венкой на лбу доказывает что-то Димитрию. — Он прекрасно меняет лица, подстраивается, не так ли? Но при этом он способен на это, пока находится в трезвом рассудке. Он может контролировать страх, отчаяние, но он совершенно не умеет справляться с гневом и даже малейшим раздражением. Скажи я ему, как всё есть и кто за всем этим стоит, чем бы это закончилось? Я знаю, что это звучит так, словно я оправдываю себя. Но это не оправдания, это объяснения. Я порывался первое время раскрыть все карты, даже хорошо, что у меня не вышло, потому что потом я понял, чего стоит моё место… Я не знал, кого спасаю, чьи выполняю приказы по большей части, я не знал, кому верить, но я защищал его.    — Одного не пойму, — качает головой Арс. — Зачем тогда ты натравил на нас инквизицию?    — Что? — хмурится резко Адриан.    — Когда мы поняли, что ты отравитель, ты сбежал, а едва я вышел из дома, всё было окружено инквизиторами!    — Нет… — качает головой Адриан, бледнея. — Я… Я никому не докладывал. Я вылетел из дома, седлал лошадь и помчался в костёл за город. Я никому не докладывал, Арсений…    — Шаст!    Антон с Димитрием отвлекаются от своей крайне эмоциональной дискуссии касательно открытости и честности Антона. Димитрий прямо-таки предъявлял Шасту за это полноценные претензии, а Антон в это время пытался узнать, с какой стати он должен быть открыт душой нараспашку с человеком, которого он видит буквально первый раз в жизни! На что Димитрий сказал, что они виделись уже раза четыре минимум на корабле, но он, так уж и быть, прощает Шасту его никудышные знания в простейшей арифметике, говоря, что святош ведь только святые книги читать учат, а больше в жизни ничего и не надо. Димитрий раздражает Антона всё сильнее, а Шаст не замечает, как, споря с ним и что-то ему доказывая, открывает Позову всё больше личного и сокровенного. Димитрий только улыбается про себя: вот они, настоящие эмоции и непосредственная честность в надрывной речи — теперь-то он Антона видит и… Если честно, что-то в нём есть. Димитрий хочет поговорить с ним, когда тот чуть остынет, с Антоном точно будет о чём поболтать интересном, в отличие от штурмана корабля.    Оксана реагирует на общую возню, подходит к Арсению, становясь рядом с ним, смотрит жалобно на Адриана, словно одним лишь взглядом прощения просит за ту свою выходку с пульсом. Адриан улыбается ей коротко, кивает незаметно — он не в обиде.    — Что такое? — встревоженно спрашивает Шаст, подходя к Арсению с Адрианом. Димитрий подходит вслед за ним, сейчас Позов может наконец сказать, что Антона видит: его эмоции, его внутреннюю составляющую, а ещё он видит, как после ссоры с ним Шаст смотрит на Арсения и Адриана. Этот контраст эмоций во взгляде даёт Диме понять окончательно, что он хочет с Антоном поговорить о чём-то интересном и сокровенном в более спокойных чувствах, потому что те тепло и забота, с которыми он смотрит на Арса с Адрианом, показывают во всей красе, что у Антона на самом деле не ледяное сердце и холодная голова, которые он старательно пытался показать Позову до начала спора с ним.    — Адриан только что сказал, что не докладывал инквизиторам о том, что… В общем, он нас не сдавал, Шаст, — растеряно говорит Арсений, а Шасту так внезапно хорошо становится лишь от того, что Арс Адриану на слово поверил без каких-либо сомнений. Только вот в груди у Шаста от осознания смысла чужих слов подпрыгивает и леденеет…    — Но кто тогда? — заставляет себя собраться Шаст.    — Ты правда думал, что я могу натравить на вас толпу инквизиторов?! — возмущается Адриан.    — А как это должно было выглядеть?! — в тон ему восклицает Шаст. — Тебя словили на отравлении. Ты начал нападать!    — Я только защищался! — вспыхивает Адриан. — Из раза в раз! Только защита была с моей стороны! Может, я и бежать не должен был?! Может, надо было дать себя рапирой проткнуть?    — Стойте-стойте, — заставляет успокоиться Арсений. — Но, если так. Кто тогда… А ведь правда… — вдруг задумывается Арс. — Между моментом, когда дом окружили, и моментом, когда сбежал Адриан, была слишком маленькая разбежка во времени… Он бы не то, что донести, он бы даже добраться до Великого инквизитора не успел бы, — Арс хмурится, бегая глазами по полу палубы, соображает лихорадочно, а когда поднимает взгляд на Шаста, успевает заметить у того нервный жест в виде порывистого облизывания губы. — Чтобы успеть собрать инквизиторов, чтобы они добрались, окружили, кто-то должен был донести гораздо раньше…    — Может, дело в том, что Антон всё рассказал отцу? — предполагает Окс. — Помнишь? — спрашивает она у Арса, касаясь его плеча. — Антон сказал в тот день, что уведомил отца о новой попытке отравления. Рассказал про какую-то фигуру в плаще, ну, которой по факту Адриан оказался. А ещё он рассказал отцу о том, что мы его вылечили. Если за всем изначально стоял Великий инквизитор, то и никаких доносов не надо. То есть… фактически рассказ Антона и стал доносом. До этого у Шаста, в понимании Великого инквизитора, не было союзников, а тут он рассказывает ему о том, что мы его спасли. Как это для него выглядит?    — Будто нашлись те, кто будет портить его планы, — Арс прикусывает губу, задумываясь о словах Оксаны.    — Прости, Тони, но это было неразумно, — говорит вдруг Адриан, привлекая к себе внимание Арса и Оксаны. — То есть, я не совсем понимаю, что было в твоей голове, когда ты решил рассказать это отцу. Ты ведь наверняка его подозревал, а так подставить под удар Арсения с… — Адриан замолкает резко, зажмуривается; все думают, что у него новый приступ тошноты, только Дима видит: что-то другое, а потом понимает, что Адриан только что понял что-то, что ему самому совсем не нравится. И когда Адриан поднимает до ужаса разозлённый взгляд на Антона, Димитрий в своей догадке утверждается: он понял что-то важное.    — Адриан? — тихо спрашивает Шаст, сглатывает гулко, пока по спине мурашки бегут от этого взгляда.    — Один брат готов скрывать правду, чтобы защитить всех. А второй — жертвовать кем угодно, чтобы открыть правду для себя, да? — зло спрашивает Адриан. — Вот такая семья, получается?    — Адриан…    — Что это значит? — не понимает Арс, сильно хмурясь.    — Это было очень неразумно, — повторяет сквозь зубы Адриан. — Рассказать отцу о людях, что спасли тебе жизнь, подозревая при этом отца. Ты очень умный, Тони, ты не мог не понимать, чем это рискует обернуться. Разве что… Ты сделал это совершенно осознанно. Не так ли? Ты рассказал ему обо всём. Чтобы проверить: если на Арсения с Оксаной нападут, значит, действительно отец виноват в каждом покушении на тебя, ведь ты только ему это говорил. Ты сказал мне в тот день, что я должен пойти с тобой. Не понятно, зачем это было, зачем ты, который не доверяет мне абсолютно, который хотел попросить меня выйти, когда говорил с Арсением, зачем ты взял меня с собой тогда, Тони? — Шаст делает шаг назад, скорее, интуитивно, чем осознанно, выставляет чуть вперёд ладони, потому что Адриан выглядит так, словно сейчас набросится на него с кулаками. — Ты сказал взять клинок «на всякий случай». Ты знал. Ты был уверен, что это отец, но тебе, как и всегда, было необходимо убедиться в своей правоте. Ты же с детства был таким. Любые средства оправдывают цель. Ты взял меня с собой, надеясь, что, если на вас там нападут, я помогу дать отпор. Ты рассказал ему, подставил своих близких под удар, лишь бы убедиться в своей догадке!    — Поэтому Антон был так спокоен, когда пришли инквизиторы, — тихо говорит Оксана, понимая, что произошло. — Он их ждал… А поначалу растерялся лишь от того, что не думал, что Адриан ко всему был тоже причастен. Это не Адриан донёс на нас, Арс… Это был Антон.    — В-вы чего? — отнекивается Шаст. — Да, я рассказал ему, но я не… — Антон проглатывает собственные слова, едва пересекается глазами с Арсом.    — Уж лучше быть пешкой на другой стороне доски, чем королём, что пешками торгует, чтобы мат поставить, — выплёвывает Адриан, уходя ото всех в капитанскую каюту; он слишком злится на Шаста сейчас, не может продолжать на него смотреть. Он всё это время поступал гораздо хуже Адриана лишь для удовлетворения собственного любопытства и из жажды правды, но при этом посмел выставить Адриана главным злодеем. Он был уверен в его невиновности не от большого сердца, не от братской любви, а лишь от того, что знал — он сам всё это устроил, но даже сейчас, когда Арсений подозвал его к себе, он был готов до последнего отыгрывать незнание и продолжил обвинять Адриана. Теперь, Адриан видит это ясно, Антон — последний человек, что имеет право винить и осуждать его за сокрытие лжи.    — В этой семейке все друг друга стоят, — выдыхает Арс раздражённо с ощутимым разочарованием.    Арсений уходит, поднимаясь на капитанский мостик к Серёже. Ему есть, о чем поговорить с Сергио, вот уж кто точно никогда не предаст и не подставит под удар. Антон ещё смел высказывать своё недоверие к Сергио, ведь он, видите ли, пират, в то время как?.. Да пошёл бы он к чёрту со своей правдой!    Шаст рвётся за Арсом, ему нужно объясниться, нужно сказать, что всё было под контролем, что всё…    — А если бы не получилось? — останавливает его Оксана, преграждая собой путь к Арсу. — Если бы не вышло защитить Арса, вытащить меня из тюрьмы? Это бы всё того стоило? — спрашивает резко Оксана, смотря Шасту ровно в глаза.    — Нет… — Шаст качает порывисто головой, тянется к плечам Оксаны, чтобы уверить её, но она от его рук отшатывается, делая резкий шаг назад. — Всё было… Окс, я знал, что смогу вас защитить, как бы всё ни сложилось. Оксана… — просит Шаст, пока изнутри трясёт всего.    — Поверить не могу, — выдыхает Оксана с таким же разочарованием, с котором смотрел на Антона Арсений минутой ранее. — Хотя ведь чувствовала что-то не то. Тогда ещё, когда Арс показывал тебе фокус с искрами, когда ты ведро чинил. Арс задал тебе этот вопрос! Про цену честности и то, что цель оправдывает средства. Ты уже тогда всё это собирался сделать, да? И ты был напуган, когда Арс чуть не понял все твои мысли, но ты смог его отвлечь… Я же видела твоё лицо тогда…    — Оксан, всё не… Я всё спланировал, не было и шанса, что кто-то из вас расплатится жизнью!    — Всё спланировал? — ядовито переспрашивает Оксана. — А чувства к Арсу ты случайно не спланировал? Мне плевать на себя, — цедит сквозь зубы Окс, — но, если узнаю, что ты просто воспользовался сердцем Арса, я убью тебя своими руками. Клинком, стрелой — не важно. И братец в этот раз тебе не поможет, будь уверен.    Оксана уходит вслед за Арсением вверх по лестнице на капитанский мостик, садится рядом с ним, пока тот что-то грустно рассказывает Сергио, обнимает Арса за плечи, улыбаясь мягко, шепчет что-то на ухо, вызывая пусть и совсем короткую, но всё же улыбку. А Шаст стоит. Так и остаётся, словно его ноги стали корнями и вросли в доски палубы, не может ни шевельнуться, ни на Арса с Оксаной смотреть.    — Умеешь к себе расположить, я посмотрю, — усмехается Позов, единственный оставшийся рядом с Антоном; он пододвигает бочку, ставит её недалеко от Антона, усаживается на неё, смотрит на Шаста выжидающе. — Много знаешь. Интересно, может, ещё окажется, что ты и о матери знал всё с самого начала, а сейчас этот спектакль только для того, чтобы Адриана пристыдить, был?    — Я, по-твоему, настолько конченный человек? — раздражённо спрашивает Антон, отмирая, поворачиваясь резко на Диму.    — Ну, видимо, настолько, чтобы рисковать своей любовью и его самым дорогим человеком, — усмехается Позов. — Ты понимаешь, что с тобой сейчас было бы, если бы тут не было Оксаны?    — В смысле?    — Если бы, скажем, в тот день у тебя не получилось её спасти, и она сгорела бы на костре? Но при этом мы все, за вычетом сгоревшей Оксаны, были здесь и только что пришли бы к вот этому открытию, знаешь, что с тобой было бы? Он бы убил тебя, святоша, жестоко и болезненно. Неважно, как тебя он любит, они с Оксаной всю жизнь, он бы убил тебя за неё, ни секунды ни медля.    — Спасибо за ораторскую речь, пойду попытаюсь наладить отношения со всеми, — раздражённо выплёвывает Шаст.    — Они не будут с тобой говорить сейчас, — усмехается Дима. — Никто из них. Арс скажет что-то нейтральное по типу: «Мне надо подумать» или «Оставь меня пока одного». Адриан же осыпет тебя обвинениями, ведь ты, несмотря на то, что знал всё, продолжал перед всеми виноватым выставлять именно его. Оксана будет поддерживать Арса, и если тот от себя прогонит, то и она прогонит тебя от себя. Сергио, судя по тому, что я успел в нём увидеть, едва Арс расскажет историю, полезет на тебя с кулаками и хорошо, если не выбросит за борт.    — Говоришь так, словно знаешь всех и вся, — рычит Антон.    — А ты знаешь, что я прав, — улыбается Димитрий. — Ну так что? Поговорим?