С открытым сердцем
27 мая 2023 г., 02:14
***
Антон не понимает, как он дошёл до жизни такой: почему единственный человек, что желает его выслушать, и то не совсем понятно, для чего это ему, единственный, кто готов слушать его оправдания — это тот человек, с которым Шаст вообще разговаривать не хочет. Димитрий вызывает противоречивые чувства, что касается чувств, исходящих из его собственных наблюдений — все они негативные: Димитрий грубый и резкий, острый на язык и преисполненный сарказмом, но что раздражает больше в разы — он умудряется оказываться прав в каждом своём слове, что касается последней ситуации. Да, Шаст подверг Оксану с Арсом серьёзной опасности, но ведь дело не в том, что он ставил для себя правду выше их жизней, всё заключалось в том, что Антон был уверен максимально в том, что он сможет их защитить, спасти, так ведь и случилось. Когда пришли инквизиторы, он защитил Арса, он вытащил из тюрьмы Оксану, он организовал им побег. С другой же стороны, если бы Шаст не выкинул это, то ничего этого в принципе не было бы. Все вопросы и проблемы, что возникают, точнее, начали возникать у Арса с Оксаной, начали возникать из-за Шаста, после его появления в их жизни — палка о двух концах. Продолжая говорить о Димитрии и чувствах, что он вызывает, то с обратной стороны монеты виднеется иная картина, связанная с тем, что успел сказать Арсений. Он рассказал Шасту, что Дима хороший человек, пусть и сложный, что он его друг, что он выручал и спасал, что он помогал Арсению и на него можно рассчитывать. Если Шаст сейчас доверится этому Димитрию, это может повлиять на обиду Арса, словно бы, увидев, что Антон доверяет тому, кому сказал верить Арс, он показывает, насколько ему дорог Арсений? Чёрт. Вот опять, Шаст просчитывает что-то, что касается Арсения, продумывает то, что не имеет никакого права планировать. Как не имел права строить планы, угрожающие жизни Арса, так и не может сейчас вот так цинично просчитывать, что должен сделать, чтобы вызвать у Арсения чувство понимания и заслужить прощение. — Знаешь, в чём твоя проблема? — усмехается Димитрий, разглядывавший всё это время лицо Антона. Он видел каждую мысль, что проскакивала в чужой голове, словно эти мысли были его собственными. Дима часто слышал о том, что у него удивительно получается людей считывать, но вот этот, особенно, когда на эмоциях, а сейчас Шаст точно на эмоциях, выглядит для Позова открытой книгой. — В чём же? — раздражённо ведёт бровью Антон. — В честности. Она — твой главный камень преткновения. Ну, ещё в избыточной самоуверенности. — Быть честным, менее самонадеянным, твой совет услышан, — фырчит Антон, отходя к корме, Димитрий отходит вслед за ним, облокачивается рядом со стоящим Шастом, рассматривает волны. Он слышит, как едва ли в себе подавляет страдальческий стон Шаст, но он его не собирается так легко отпускать. К тому же, Дима наконец начинает хоть как-то понимать, что за человек стоит перед ним. — Я послушал о тебе от Адриана. Я послушал о тебе от Сергио и от Окс. — И когда ты успел? — едва ли сдерживает новую волну раздражения Антон. — Это неважно. Что самое интересное: когда я слушал от них о тебе, я был уверен, что все они говорят о разных людях, потому что картинки, что они рисовали, слишком отличались друг от друга. И когда я увидел тебя, я вообще не срастил в голове, что вот этот человек передо мной — тот, о ком мне говорили другие. Адриан назвал тебя по имени, начал рассказывать подробнее, и до меня дошло, так вот, кто это. Знаешь, почему так? — Дима заглядывает Антону в глаза, тот, кажется, понемногу теряет своё раздражение, только внимательнее слушает Диму. — Ты подстраиваешься под каждого. Может, это и хороший навык, в твоей жизни он был ключевым, это помогало тебе выжить. Но теперь та твоя жизнь — прошлая жизнь. Сейчас ты с людьми, для которых важен и нужен ты настоящий, а ты продолжаешь подстраиваться. Говоря что-то другим, ты словно бы… Сначала взвешиваешь, что именно хочет услышать от тебя человек, потом только думаешь, что сам думаешь об этом, а по итогу выдаёшь что-то искаженное, что-то между своей правдой и тем, что надо ответить, чтобы укрепить доверие со стороны другого человека. Шаст ничего не отвечает, потому что ответить ему на самом деле и нечего. Потому что слова Димитрия, словно стрелы Оксаны, попадают чётко в цель, одно за другим. Даже думая о том, стоит ли ему говорить о чём-либо с Димой, он взвешивал, сможет ли таким образом показать Арсу, что он верит ему и всем его друзьям, показать таким образом важность чувств Арса, заслужить его прощение. Шаст наблюдает за людьми как будто бы со стороны, делает какие-то выводы и только после этого начинает взаимодействовать с ними сам, давя на те рычаги, на которые надавить было необходимо. Как он узнавал об Арсении, чтобы потом им воспользоваться, как он присматривался к Оксане, чтобы не вызвать никаких подозрений. Только вот это давно было, когда ещё в голове были мысли Арсом воспользоваться, когда сердце ещё не умудрилось в него влюбиться и полюбить. Сейчас Антон без сомнений может сказать, что все чувства к Арсу самые сильные и настоящие, он важен и дорог, и Шаст не рисковал его жизнью ради правды! Дело совсем в другом: Антон был уверен, что вся ситуация под контролем, всё было в его руках. И его минутная растерянность была связана лишь с тем, что он не ожидал причастности ко всему этому Адриана. — И даже сейчас, — хмыкает весело Димитрий, он достаёт из внутреннего кармана плаща курительную трубку, заталкивает в неё табак. Антон наблюдает за этим удивлённо, потому что трубки видел только у приезжих англичан и то очень редко, хотя это последнее, что в Димитрии удивляло со всем, что в нём было. — Я говорю тебе всё это, вместо того, чтобы разговаривать со мной, как говорят нормальные люди, ты примеряешься к моим словам. Говори просто, что думаешь. — А если я просто хочу попросить тебя оставить меня в покое? — Это не то, о чём ты так хмуро думал, — усмехается Димитрий, распаливая трубку щепкой, подожжённой от фонарика на мачте. — Знаешь, человек, тебе придётся мне довериться. Так или иначе, но придётся. Из вас всех только я знаю Грецию, а соответственно, вам придётся верить мне, рассчитывать на меня. Шаст снова молчит. Димитрий прав в том, что сказал до этого, как и прав в своих последних словах. Им всем, включая Антона, особенно Антону, придётся Димитрию довериться. Только он знает Грецию, Сергио, может, и знает воды, проведёт их по Эгейскому морю, но мама точно не на корабле где-то ошивается, она наверняка на земле, на островах, а как показал разговор часом ранее, Дима как раз с тех краёв, он мало того, что знает те места, так и проводить их готов. Он вовсе не обязан, у него нет на то причин; оказывать услугу Арсению, с которым они знакомы и дружат, — понятно, но оказывать услугу Антону, которого видит от силы раз третий и который огрызается на него, он совсем не должен. Тем не менее Позов за это взялся, на оказание этой помощи сам согласился, если не сам вызвался, а Шаст вот так его благодарит, скаля зубы? — Прости, — тихо говорит Шаст, он отворачивается к морю, Дима смотрит удивлённо из-под взлетевших бровей. Он не уверен, что только что сказанное ему не послышалось, может, это вода такой звук издала. — Там, где я рос, не было помощи просто так. Всё, что кто-то делал для меня, делал на самом деле для себя, для того, чтобы получить что-то за это. Наверно, поэтому у меня такое отвратительное отношение, когда мне помочь пытаются. Но ты ведь, по сути, помогаешь ни за что. — Ну, вообще, я вот к твоему изумруду присматриваюсь на мизинце, очень соблазнительный, — усмехается Позов, а когда Антон смотрит на него выпученными глазами, смеётся во весь голос, не сдержавшись. — А. Это была шутка, — выдыхает облегчённо Шаст, пока губ робкая улыбка касается. У Димитрия смех почти беззвучный, он забавно морщится смеясь, возле носа собираются морщинки. Эта улыбка и смех не отрепетированные и не поставленные перед зеркалом, не такие, как Антон привык видеть от незнакомых людей. Димитрий искренний, в своей честности и сарказме, в своей почти что противности и резкости, но до очарования искренний. И сейчас Антон наконец понимает, что имел в виду Арс — к Димитрию очень легко прикипеть, несмотря на всю его противность. — А я уж думал… — Вообще изумруд очень хороший камень, — улыбается Дима. — Я уже рассказывал Адриану, я изучаю камни и минералы, их свойства. Изумруд для глаз хорош. А у тебя так он даже глазам в цвет. В общем, полезный камень. — Правда? — Димитрий даже как-то теряется от того, как заинтересованно начинают у Антона блестеть глаза. О, вот же ж, кажется, он только что нашёл то, что Антону и ему в одинаковой степени интересно, это благой знак. — А что про рубины сказать можешь? На мамином кинжале их было много. — Рубины, — Дима потирает подбородок задумчиво. — Говорят, от бессонницы и страхов помогают. Есть у меня наблюдения: зелёный цвет успокаивает, красный, наоборот, злит. — Как быка красной тряпкой на корриде, — подхватывает Шаст. — Да-да, — кивает, улыбаясь, Димитрий. — Но с людьми так же. Но с людьми не только это. Красный очень интересный цвет. Он как бы достаёт твоих внутренних демонов. — Что это значит? — хлопает глазами Шаст. — Это не про цвет накидок инквизиции и церковь, — отфыркивается Дима. — Красный имеет три основных свойства при влиянии на человека. Вызывает агрессию, вызывает чувство голода и, ко всему прочему, страсть. Другими словами, гнев, обжорство, похоть — какой твой грех сильнее, то и вызовет в тебе красный. Этот цвет уличает, показывает, чего тебе хочется на самом деле. Вот такой цвет. Хм, — задумывается Дима, — это, конечно, только теория, но можно ли тогда сделать вывод, что, увидев тебя в красном плаще, Арсений выбрал не убить, не сожрать тебя, а потрах… Шаст зажимает резко двумя ладонями Димитрию рот — нет, он это точно слышать не хочет, понимает уже, что тот хочет сказать. Антон краснеет неимоверно, убирает кое-как от Позова дрожащие руки, пронизывая взглядом. — У меня с Арсом… — пыхтит не то зло, не то смущённо, не то вообще напугано Антон. — Чувства. У нас не просто вот это вот… — Боже, ты очарователен, когда говоришь честно, тебе говорили? — смеётся хрипло Димитрий. — Я рад, что мы с тобой дошли до этой кондиции, когда ты можешь говорить со мной об Арсе. Так что давай теперь поговорим о том, какого хера ты выкинул? — Тебе обязательно говорить вот эти слова? — Какие слова? — не понимает Димитрий. — Некрасивые… — О? Ты про мат? Малыш мой, — усмехается коварно Позов, — к концу этого путешествия, ты сам будешь так говорить, дядюшка Позов научит тебя словесному самовыражению. Тебя и брата твоего. — Избавь нас от этого. — Не-не. Знаешь, что я думаю? Мат — это проявление честности и душевной искренности! — Сквернословие — грех. — Вы меня бесите, — заявляет Димитрий. — Один говорит, что пить грех, хотя только что себя убить пытался, а это грех посерьёзнее. Другой говорит о сквернословии, будучи погрязшим в клевете и лицемерии. Шаст замирает испуганно. Адриан пытался себя убить? Антон разозлился на него из-за сокрытия вестей о матери, он был обижен, но он никогда не желал и не желает Адриану смерти. Им надо поговорить… — Вот ты как будто бы никогда не матерился? Антон переключает свои мысли обратно на Диму и на их разговор. Матерился ли когда-нибудь Шаст? Да, вроде, нет, он не… Чёрт, разве что в ту ночь, когда Арсений вытворял что-то невообразимое с Шастом своим ртом. Лучше об этом сейчас не думать. — Димитрий, — тихо на выдохе. — Объясни мне, как быть. Ты их чувствуешь, понимаешь. Я обычно тоже, но сейчас, хоть и чувствую, что они не хотят со мной говорить, я всё равно рвусь объясниться им, потому что… Потому что они мне очень дороги, я не выношу разочарования и обид со стороны тех, кто мне важен. — Так ты готов меня слушать? — улыбается тепло Дима, никакой насмешки и язвительности, только какая-то почти отцовская поддержка, в нём чувствуется мужской авторитет, как чувствовался в отце, но совершенно иной. Добрый какой-то, не омрачённый ничем, светлый и тёплый. — Угу, — кивает Шаст, грустный весь такой, Дима не удерживает себя, чтобы не потрепать Антона по плечу, сильно встряхивая, чтобы хоть немного расшевелить. — Начнём с причин. Тот твой поступок, ты ведь до сих пор думаешь, что совсем не рисковал Оксаной и Арсением, да? — Как у вас всех получается выговорить его полное имя?.. — Не юли, человек, отвечай на поставленный вопрос. — Конечно, я был уверен, что смогу их вытянуть, не просто уверен, я знал это наверняка. Темницы, канализация, город в целом — я знаю каждый уголок. У меня есть ключи от каждого важного здания. Каждую щель знаю… — И тем не менее, ты же понимаешь, что всё равно что-то могло пойти не так. А если бы тебя схватили и заперли с Оксаной? Как бы ты выбирался? А если бы не вышло? Я, конечно, могу эту ситуацию собрать из каких-то отрывков только, но даже этого мне хватает, чтобы понять, что ты был в очень шатком положении тогда. Буквально же на следующий день Адриану и ещё парочке инквизиторов был приказ брать тебя живым или мёртвым, а если бы этот приказ был всего на пару часов раньше? Ты понимаешь, что это значит? Понимаешь, что у тебя бы не было никакого шанса их спасти? — Но спас ведь! Я уже извинился перед Арсом за то, что… За то, что собирался его использовать, за то, что я такой! Он сказал мне, что всё понимает. — Но тогда ведь речь была не именно об этом случае, а о том, что было раньше, я правильно понимаю? — Да… Но я не… Всё было чётко спланировано, Адриан бы помог, а там оказалось, что Адриан с ними, вот, что меня напугало, вот, что единственное не по плану пошло. И я не знал наверняка, что это не Адриан доложил! То есть, я, конечно, бросил кость отцу, чтобы посмотреть, нападёт ли он, но я не мог знать наверняка, что в тот момент та толпа собралась по его приказу, а не по доносу Адриана. — Вы все такие мальчишки, — вздыхает с улыбкой Димитрий. — Знаешь, я думаю, что это всё не важно. — В смысле? — Всё, что было, уже неважно. Ты здесь, окружён новыми людьми, свободен, найдёшь мать, устроишься где-то со своей любовью подальше от Испании. Начнёте новую жизнь. — Как ты так быстро понял, что мы с Арсом?.. — А что тут понимать? — хмыкает весело Позов. — Он по мужикам, в глазах всё видно, на лице написано. — А как ты узнал, что Арс по мужчинам? — спрашивает, открыто смущаясь. — Знал про них с Пабло, — кривится Димитрий. — Мне вообще всё равно, какой набор гениталий предпочитает любой человек, кто по душе Арсу, но Пабло… Будь он женщиной, я бы относился так же. Мне мерзко от этого человека, а вместе с этим мерзко и от того, что у них было. — Это был серьёзный роман? — Шаст не уверен, что хочет знать ответ на этот вопрос, но и любопытства сдержать не может. — Если приходить каждый вечер сугубо потрахаться — это серьёзно, — тянет многозначительно Позов. Он видит, как становится мрачнее тучи Шаст, как ходят раздражённо желваки у него под кожей, только вздыхает тяжко, на это глядя. — Я, наверно, не должен был это говорить. Просто не могу я от ответов прямых уходить и врать, как некоторые. Я ничего не умалчиваю, не скрываю, говорю, как есть, как было и что думаю на этот счёт. Моё молчание, моя ложь слишком дорого стоили моей совести, искупить уже не получится, я себе поклялся: ни одной лжи больше, не молчать. Сарказм — не ложь, там по интонации всё понятно. У меня много проблем из-за этой прямоты, но лучше так. В тюрьму садили, кочергой протыкали, избивали, из деревни и города прогоняли — вот она людская благодарность за честность. — Ты сказал инквизиторам, что на… кхм, вертел церковь. — Да! И это правда! Вертел и верчу! Пошли они нахер, те записи были очень важны, а они сожгли их! — Наверно, этим ты и нравишься Арсу, — улыбается грустно Антон. — Вот этой своей прямотой и честностью. — Да, — отвечает неожиданно Димитрий. — Люди не могут отличить честность от грубости, прямоту от хамства, но Арс может. Арсений удивителен, но он так… Его так подводили те, кто его окружал. Семья, друзья, любовники. Его слишком часто предавали, и доверие такого человека особенно хрупко. Но вместе с этим, знаешь, какое оно ещё? Оно бесценное. Это не стоит и десятка таких изумрудов, как у тебя в перстне. Он тебе доверяет. Он расстроен, но он не перестал верить, я знаю, поверь, я видел, как выглядит Арсений, когда перестаёт верить, я видел его глаза, когда в них тухнет доверие, а в тебя вера в нём не угасла. Он знает, что ты сделал это не из зла, он понимает, ему обидно, за Оксану больше, наверняка, но он понимает, что… Знаешь, он такой человек, который больше смотрит на то, что было сделано в итоге, чем на то, что могло бы быть сделано. Он потерял свою любовь, он бы мог скатиться в пучину терзаний, думать, что он бы мог сделать, как его спасти, как защитить, но нет. Вместо этого он дал себе обещание на будущее, что больше никто из-за него не пострадает. Спасал сотни людей, спасал Оксану, меня спасал. Понимаешь, о чём я? К чему я это веду? — К тому, что Арс — самый прекрасный человек, которого я повстречал, — грустно шепчет Антон. — Дурак, нихрена не понял! — фыркает громко Димитрий, отвешивая Антону подзатыльник. — Он смотрит больше не на прошлое, а на настоящее и будущее. Он угрызается тем, что может быть, а не тем, что было когда-то. И чтобы его успокоить, чтобы извиниться перед ним, тебе не надо говорить о том, что было сделано тогда, он это сам понимает, поверь мне. Не оправдывайся за прошлое, заверь его о будущем! Скажи, что такого не будет никогда больше и на самом деле больше никогда не рискуй, не торгуй его доверием. Будь с ним сейчас и дальше. Он смотрит на сейчас и будущее. Ему важно, какой ты с ним в настоящем, важно, какой ты будешь с ним дальше. Вот, что ему важно и нужно услышать, вот, в чём его уверить надо. Не в том, что не предавал его когда-то, а в том, что не предашь больше никогда! Говоря об Оксане, она не привязана ни ко времени, ни к действиям, для неё нет разницы меж поступком и помыслом, плохая мысль, дурное действие — предательство в любом случае. Но знаешь, что? Она очень зависима от мнения Арса, несмотря на то, что иногда кажется, будто бы Арс мальчишка душой, а Окс бегает за ним как мамочка. Всё не так. Она заботится о нём, защищает, конечно, это всё да. Но если присмотреться, нетрудно понять, что для Оксаны Арсений — авторитет. Он её друг, но вместе с тем, не забывай, она была его служанкой, это что-то на уровне дрессировки, глубоко в сознании в Оксане есть момент послушания Арсению, это звучит плохо, я знаю. Но так есть, Оксана долгое время была слугой в доме Арса, он был её барином, он старше неё, он научил её всему, что она сейчас знает. Она очень сильная, она восхищает, но она зависима от Арса очень сильно, она ставит его выше себя. Даже в тот момент, когда она узнала о том, что ты натравил на них инквизиторов, как тебе показалось, что её больше задело? То, что она могла умереть? Нет, её больше разозлило то, что ты мог быть неискренним с Арсением, она испугалась, что Арсу опять разобьют сердце, и она всегда думает о нём в первую очередь. Уверен, что Оксана всегда наблюдала за вашим романом со стороны и взвешивала, насколько это безопасно для Арса, насколько его это может подкосить, она всегда волнуется о нём в первую очередь. И если Оксана увидит, что ты относишься к Арсению серьёзно, ты будешь ею прощён. Антон только поражается всё больше с каждым словом Димитрия. Нет какого-то возмущения по типу: раскомандовался тут, я сам разберусь — нет, Шаста искренне восхищает, в равной степени, как и пугает то, насколько Дима понимает людей, словно бы видит всё их глазами и знает каждое их чувство. — Говоря об Адриане, — Позов вздыхает. — Тут точно надо применить тактику «Забыли-проехали». Вам надо поговорить открыто, но при этом с расчётом на то… В общем, вам обоим надо признать, что вы оба натворили выше крыши херни в сторону друг друга. Не обвинять один одного и не оправдываться. А просто говорить об этом, мол, да было такое, я поступил как козёл, ага, а я поступил как баран, вот собственно и всё, братья всё-таки. — Твои советы касательно Арса и Окс звучали куда лучше, — кисло усмехается Шаст. — Антон, — хмурится строго Димитрий. — Я же могу тебя так называть? Или лучше Тони? Или Антонио? Или человек? — Шаст, — улыбается Антон. — Ну, Антон можно, и Тони можно, как хочешь в общем, но не Антонио. — Хорошо, — кивает Димитрий. — С Адрианом нет особого совета, потому что всё, что вам с ним нужно, это конец всяческих головных заёбов. Вам надо просто поговорить: открыто, честно, вы, блять, не в шахматы играете, не в карты и кости. Вам надо говорить то, что приходит в голову, говорить с открытым сердцем. И начать надо тебе. Я заметил за Адрианом кое-что… Он словно бы… Чёрт, не знаю, как это назвать. Он честен только тогда, когда честны с ним. Он как-то чувствует это, а едва от него что-то утаивают или лицемерят, он начинает лицемерить в ответ. Но если ты честен, быть лицемерным у него не получается, даже если хочется слишком. Его буквально обезоруживает честность. Понимаешь, о чём я? — Шаст кивает. — Да, и раз уж мы говорим честно уже… Что с твоей ногой? Давно хромота такая? — Больше недели чуть, — вздыхает Антон. — После отравления мышьяком. Арс сказал, кровь застоялась. — Но в таком случае хромота проходит через два дня, — хмурится Позов. — Мышьяк, да? Хм, странно. А ты уверен, что боль от мышц? — Как я могу быть уверен в этом? — А покажи-ка, откуда боль стреляет? — Дима смотрит внимательно, куда чуть смущённо ребром ладони указывает Шаст, тыкаясь в место между внутренней частью бедра и пахом. — Интересно, — Дима трёт подбородок задумчиво. — Надо бы обмозговать, с Арсом это обдумаем, а ты пока иди с Адрианом поговори. — Что? — пугается Антон, сам не знает, чего больше: то, что Димитрий собрался обсуждать ногу Антона с Арсом, когда тот на него обижен, или же то, что надо идти говорить с Адрианом. — Иди-иди, Арс пока всё равно не говорибельный. — Какой? — Блять, ну, не захочет он сейчас говорить, сам подойдёт к тебе попозже наверняка, а я как раз его к этому разговору подтолкну. Иди с братом разберись. — Я не… — Что, Шаст, — усмехается Димитрий, — страшно быть честным, да? А братика упрекать во лжи мы мо-о-ожем. — Да пошёл я! — Так бы сразу, — вздыхает Позов самодовольно. — Я бесподобен, — улыбается он, складывая ладони в молитвенном жесте, после чего убегает на капитанский мостик к Арсу. Шаст же, подойдя ко двери капитанской каюты, так и стоит, замерев. Димитрий прав, пора быть более честным и открытым, люди, что его сейчас окружают, этого заслуживают. Адриан, лишённый этого по жизни, честности заслуживает не меньше остальных. Что Шаст должен ему сказать? С чего начать? Какие слова подбирать? — Никакие, — тут же одёргивает себя Антон. — Просто говорить. Он стучится, слыша непонятный ответ, заходит в капитанскую каюту. Адриан, увидев Шаста, заметно подавляет в себе раздражение и желание развернуться к стене на койке, отворачиваясь от Шаста. Но всё-таки сдерживается, садится на кровати, пододвигаясь в сторону. Антон садится рядом с ним, смотрит как-то уж больно жалостливо. — Адриан, — Шаст отключает голову абсолютно. В этой каюте рядом с Адрианом остаётся только его сердце. — Мне очень жаль. Шаст говорит всё, что было в его голове когда-то, говорит о своих старых поступках, о своём поведении, отношении к Адриану. У него не получается держаться спокойно, как Димитрий советовал, не получается говорить о том, что было, словно это что-то давно забытое. У Шаста сипит голос время от времени от переполняющих его эмоций, он говорит, говорит и говорит. От Адриана глаз не отводит, а у того во взгляде раздражение тает с каждым словом заметно. Адриан не может перестать думать, что, несмотря на возраст, они оба просто два заплутавших ребёнка, что не смогли разобраться, кому верить, а от кого держаться на расстоянии, они оба просто потерялись, а вывести на свет было некому. Антон потерял свой свет, потерял маму, потерялся сам, а он был единственным светом для Адриана, и когда свет потух в одном, в другом его тоже не стало. Им всегда стоило держаться вместе. Шаст ошибся, ошибался постоянно, он лишь человек, который оступался, как оступался и Адриан. Как и говорил Димитрий, Адриан чужую честность зеркалит, говорит с Антоном открыто, они не могут контролировать свои эмоции, но это и не нужно сейчас, любой контроль чувств будет приравнен к лицемерию, а этого с них обоих хватит, по горло уже сыты этим. Это ведь то, о чём говорил Арсений минимум дважды: им надо поговорить открыто, срываясь где-то на охриплый крик, едва ли не доходя до драк, со слезами на глазах — неважно, главное — быть открытыми душой друг перед другом. Жаль, дошло до них это так поздно. Но дошло ведь. — Мы же можем… — Шаст захлёбывается почти что собственным резким судорожным вздохом. — Мы можем всё вернуть, как было в детстве. Мы же можем попытаться заново стать друзьями, братьями, забыть то, что было, построить нормальные отношения. Тебе всё ещё нужен дурной старший брат? — Никогда не переставал быть нужным, — улыбается со слезящимися глазами Адриан. Шаст встаёт с кровати, берёт кинжал, лежащий на столе, смотрит на Адриана с минуту. Он в своих действиях не сомневается, но согласится ли Адриан? Только у того в карих глазах понимание и радость искрятся, Шаст улыбается коротко, а потом сжимает в своей ладони лезвие, проводит коротко, разрезая кожу на ладони, морщится, чуть вскрикивая от боли. — Я клянусь не предавать, не кривить душой, во мраке не бросить, выводить на свет всегда. Не брошу, не предам, клянусь. Адриан перенимает дрожащей рукой кинжал, повторяет за Шастом все слова, проливая свою кровь. А потом они сцепливают свои ладони крепко, смотря только в глаза. Шаст первый убирает свою ладонь, но делает это только для того, чтобы обнять Адриана со всей дури, так, что у того хрустит звучно позвоночник. — Я тебе рубашку испачкал, — виновато кряхтит Адриан. — Лучше кровь от клятв верности, чем какая-либо другая, — улыбается солнечно Шаст, отстраняясь. — Улыбайся так всегда, пожалуйста, — смущённо выдаёт Адриан. — А если не хочется улыбаться, не дави из себя ту страшную улыбку… — Обещаю, — продолжается улыбаться тепло Антон. — К вам можно? — заглядывает Димитрий. — Твою мать, что вы натворили?! — первое, что он видит, — кровь, пугается, а потом до него доходит, но злость ещё сильнее становится. — Вы совсем пендехос или как?! Нахера вы резались?! Ну да, два лекаря же есть! — Что такое? — хмурится Арс, проходя в каюту, прикрывая за собой дверь. У Антона сердце подпрыгивает, он успел по Арсу соскучиться, а ещё он будто с каждым разом становится всё красивее, а ещё волнительно и страшно от предстоящего разговора. — Боже, что вы наделали? — лепечет испуганно Арс, хватая в свои руки ладонь Шаста, разглядывая порез. Антон смотрит только на него, Арс поднимает глаза, ругаться хочет на эту дурость; вот Антону нравится, видимо, травмироваться — один порез зажил, новый себе нанёс сам. — Ты идёшь со мной! — приказывает хмуро Димитрий, вытаскивая Адриана чуть ли не за ухо из каюты. — Пойдём тебе ладонь солёной водой мыть! — Щипать же будет. — В следующий раз подумаешь трижды! — У каждого заплутавшего инквизитора должен быть свой ворчливый лекарь, — пытается улыбнуться Шаст, а потом вспоминает слова Адриана про искреннюю улыбку, и та, что он пытался натянуть на губы, растворяется, только грусть в глазах остаётся. — Арс… — Молчи, я сам скажу, — приказывает Арсений, садит Шаста на койку, достаёт из своей сумки оставшуюся настойку тысячелистника, обрабатывает Антону руку. — Я могу понять, что ты сделал, — вздыхает Арсений, перематывая Антону ладонь своим тканевым поясом от рубахи. — Я злюсь за то, как ты рисковал Оксаной. Молчи, — снова требует Арс, замечая, как Шаст открывает рот. — Я понимаю, что ты был уверен в себе и своей способности всех спасти. Настолько уверен, что не считал, что делаешь что-то дурное. И злиться на тебя получается с трудом. Что на дурака злиться, — фыркает Арс. — Знаешь, Шаст… Я говорил тебе, скажу ещё раз: я за Оксану убью своими руками. Она была и есть для меня самый родной человек. Я знаю, что ты не хотел зла ей, не торговал нашими жизнями, просто ты слишком уж самоуверен… Не смей рисковать Оксаной, понял? — хмуро говорит Арсений, затягивая перевязь, поднимает к Шасту глаза, тот кивает, а потом у Арса в глазах проскакивает что-то, Антон не может это пока определить, но ему это не нравится. — Но ты можешь… Ты можешь пользоваться мной, если тебе это нужно, — Арс опускает глаза, а у Шаста в груди буря несогласия поднимается, чуть ли не со злостью. — Ты мне важен, и, если тебе что-то нужно, просто… Просто скажи, я сделаю всё, — Арс пытается улыбнуться, но выходит из ряда вон. — Ты издеваешься? — Арс совершенно не ожидает услышать сейчас в Шасте такую сильную злость, вздёргивает на него лицо резко, смотрит почти напугано. — Я же сказал, я говорил, что это в прошлом! — Шаст подрывается на ноги, его хромота усилилась, но он её сейчас отчаянно игнорирует, поглощённый чувствами из-за того, что Арс ему сказал. — Я хотел тобой воспользоваться, Арс, это правда! В самом начале! Но и то, я хотел воспользоваться шумихой, которую ты мог создать! Ты же сказал, что понимаешь — я не торговался вашими жизнями, я был уверен в том, что вас спасу! Я знал, я хотел вас защитить, вы мне важны! Могу тобой пользоваться? Что ты в это вкладываешь? — Шаст, кажется, злится уже ни на шутку, но Арс пока не понимает, что именно его задело так сильно. — Я не пользуюсь тобой, Арс, я люблю тебя! Я возвращаюсь к тебе, я забочусь о тебе, липну к тебе не потому, что мне что-то от тебя нужно! — чёрт, кажется, Арс понимает: Шаст воспринял эти слова на счёт собственных чувств, словно Арс поставил под сомнение всю его любовь. — Мне не нужны какие-то услуги, — зло выплёвывает Шаст, а Арс понимает, что в нём говорит ещё и то, что сам Антон сравнивает себя, очевидно, с прошлыми любовниками Арсения, потому что эта формулировка про услуги — её ведь Шаст услышал от Пабло и срастил у себя в голове всё правильно. В нём говорит отчасти и ревность. Антону важно, чтобы Арс был о нём хорошего мнения, важно, потому что он его любит. Только вот Арс совсем не это имел в виду… — Ты сказал, что тебе важно иметь душевную связь с тем, кого любишь, я стал более открытым, честным, я стараюсь узнавать больше о тебе, я стараюсь заботиться о тебе и позволять заботится обо мне, хоть мне это не то чтобы легко даётся с моим упрямством и гордостью! Или ты думаешь, что я это делаю, чтобы побыстрее в кровать с тобой лечь, Арс? Да ради Бога! Я готов хоть полностью от этого отказаться, если ты этого не хочешь, потому что мне ты важен, а не эти «услуги». Потому что я люблю тебя, и, если тебе вот такая близость неприятна, я могу и без!.. Арсений встаёт с кровати слишком резко, и Шаст всерьёз думает, что ему сейчас прилетит, только Арс явно вцепливается ему в шею не для того, чтобы придушить, — он притягивает к себе, целует слишком неожиданно и напористо, прижимая Антона к стене. Тот плавится весь под чужими руками и губами, урчит что-то утробно в поцелуй, вызывая улыбку. Шаст хватается за плечи в попытке на ногах устоять, потому что от губ Арса голова кругом и коленки подгибаются, а руки, гладящие широко по бокам, ситуацию лучше ничуть не делают. — Во-первых, — шепчет Арс, мазнув языком по нижней губе, вызывая резкий вздох. — Я не это имел в виду, а то, что если тебе что-то взбредёт в голову провернуть с моим и Оксаниным участием, ты должен предупреждать и просить помочь, а не то, что я твоей какой-то куклой стану. Ты должен быть честен со мной, иначе я откушу тебе голову, ясно? — Шаст угукает быстро, не раздумывает ни секунды, давая это обещание. — У каждого инквизитора должен быть ворчливый лекарь, который научит жить по-человечески, — хмыкает весело Арс, но быстро возвращает себе серьёзность. — Во-вторых, не смей, слышишь, не думай даже сравнивать себя с Пабло или ещё с кем, понял? Ты лучше него, Шаст, в тысячи и миллионы раз, даже сравнивать нечего. И с тобой всё по-другому, всё иначе, ты особенный. Выбрось из головы всё остальное, услышал меня? Я, наверное, ещё никогда так не любил, и, сравнивая себя с кем-то вроде Пабло, ты принижаешь значимость всего, что у нас с тобой. — Я не то чтобы прямо сравнивал, — смущённо лепечет Антон. — И всё же. — Я понял, — кивает порывисто Шаст. — И последнее, в-третьих, я тебя хочу, — Арс усмешки сдержать не может, видя, как у Антона вспыхивает лицо, пусть и у самого лицо горит сейчас. — Разве это не очевидно? — словно бы в доказательство Арс прижимается пахом к Шасту, и тот чувствует своим бедром, что Арс пусть и не сильно, но возбуждён, а это говорит о том, что всё-таки желания близости постоянные и сильные у Арса к Шасту имеются. Антон прикрывает глаза, чуть вздёргивая подбородок, пытается дышать ровно. — Не выдумывай, пожалуйста, всякую ерунду. У нас и так проблем хоть утопись, не хватало ещё придумывать какие-то, которых нет отнюдь. Мы услышали друг друга? — Да, — сипит Шаст. — Вполне. — Мы с Позом, Димитрием, обсудили кое-что касательно твоей ноги, — говорит собрано Арс, отходя от Шаста. — Он думает, что это может быть не связано с мышцами, есть мысль, что мы можем вылечить твою ногу, в порядок её привести, возможно, не окончательно, но ей станет лучше, чем она сейчас. Арс уже направляется к двери, ему надо с Шастом и Димитрием обсудить ногу Антона, надо провести повторный осмотр вместе с Димой, может… У Арса все мысли обрываются на половине, когда Шаст прижимается всем телом, обнимая со спины, повисая у Арса на плечах. — Мне в задницу ведь не клинок упирается? — усмехается Арс. — Очень смешно, — бурчит Шаст, покрывая шею сбоку поцелуями. — Шаст, не на корабле… Мы договорились. — Я знаю, я просто, не мог не обнять, — искренне говорит Шаст. — И прости за то, что упирается, я безнадёжен… — Всё нормально, — смеётся Арс тихо. — Я рад, что мы поговорили и всё нормально. Мне не нравится быть с тобой в каких-то ссорах или что-то в этом роде. — Мне тоже, — кивает Антон. — Совсем не нравится. Прости, Арс, я правда не предавал тебя с Оксаной. И я не предам никогда, слышишь? Я никогда не предам тебя и пользоваться тобой я не буду, я обещаю тебе, Арс, веришь? — Верю, — Шаст не видит его лица, но слышит в голосе Арсения тёплую улыбку. Нежность переполняет. — Я люблю тебя, я безумно тебя люблю, — морщась от переполняющих эмоций, бубнит Шаст в шею, покрывая её поцелуями. — Как и я люблю тебя, — продолжает улыбаться, как ему кажется, как полный дурак, Арсений. — Всё, пойдём, разберёмся с твоей ногой. — Арс, а в завершение этого разговора, — как бы между делом, интересуется Антон. — Ты обещаешь мне быть таким же честным в мою сторону? — Конечно, — серьёзно говорит Арс, пытаясь повернуться к Шасту, но тот удерживает в объятиях, не давая шевельнуться. — Тогда ответь на вопрос. — Что такое? — спрашивает мягко Арс, устраивая свои ладони на руках Шаста, оплетённых вокруг его груди. — Ты обещал быть честным, — повторяет Антон, напуская на себя всю свою серьёзность, склоняется к уху, спрашивая шёпотом: — Сколько тебе лет? — Господи, за что мне это? — взывает Арс обречённо. — Всё! Пошли с ногой разбираться! — Арс! — Сорок! Мне сорок, ясно? — вскрикивает Арс, оборачиваясь резко на Шаста, краснеет слишком заметно. — Какие-то проблемы? — Вау, — выдыхает Антон, а по его лицу вообще не понятно, о чём он сейчас думает, только улыбается, как будто его в детстве уронили раз пять. — Вау? — встаёт на дыбы Арс. — Мне сорок, Шаст. — Да, я услышал, — продолжает тот улыбаться. — И… Вау. — Что значит это вообще? — Арса уже чуть ли не трясёт, возраст — одна из его «любимейших» тем для разговора. А говорить это Шасту он вообще не планировал, это казалось чем-то смущающим: сообщать Антону, что тот влюбился в человека, который старше него на восемь лет. Короли, конечно, в шестьдесят могли жениться на десятилетней, только вот это ненормально, да и они от королей далеки. — Всё, неважно, — отмахивается Арс, хмурясь. — Пошли с ногой разбираться. — Арс, — Шаст ловит ловко за руку, ставит к стене, целует в губы успокаивающе. — Ты прекрасен, особенно для старичка. — Ты теперь ещё и издеваться будешь?! — взвывает Арс. — Да, ладно-ладно, я пошутил, — успокаивает Шаст. — Я думаю, это, ну… Наша разница в возрасте, она мне нравится. Арс совсем теряется. Что значит «нравится разница в возрасте»? Антон не разочарован? Не будет думать о какой-то ерунде из-за того, что Арс старше чуть ли не на десяток лет? — А ещё я думаю, что для человека сорока лет в тебе осталось слишком много очаровательности, — смеётся тихо Шаст, оставляя поцелуй на виске. — Ну, идём с ногой разбираться? — Да… Да, идём. Когда-нибудь сердце Арса привыкнет к особенной искренности этого человека по отношению к нему. Ну, а пока… Сейчас его сердце только и делает, что грозится выпрыгнуть. На палубе они находят Димитрия, расхаживающего с Адрианом под руку, они смеются с чего-то, переваливаясь нелепо из-за разницы в росте: Адриан чуть ниже Шаста, а Дима ростом с Сергио, вот и переваливаются как-то странно при ходьбе, от чего, как выясняется, и смеются. Они обсуждают с Арсом ногу Антона, Дима просит разрешения прощупать, осматривает в капитанской каюте ногу Шаста, а потом сообщает Арсу, что убедился в своей мысли: боли Антона идут и стреляют в бедро от живота, это всё из-за отравления и логично, что боль идёт оттуда. Димитрий говорит, что это были бы мышцы только в том случае, если бы пять дней, что Антон провёл без сознания, Арсений заставлял его лежать скрючившись, а Арс бы так над Антоном не издевался. Да, онемение мышц было в первое время после пробуждения, но на сегодняшний день это нечто другое, а если это был живот, риски возрастали. Димитрий ругается тихо, говорит, что если это живот, то Антон слишком рисковал, не питаясь долго, развить себе какую-то новую болячку. Позов с Арсением договариваются, что в Италии во время остановки Дима добудет растения, которые нужны, а Арс сделает настойки. Они вряд ли смогут излечить Шаста полностью, но его болезненная хромота станет слабее, перестанет настолько мешать ему передвигаться. Они говорят половину ночи, а вечером следующего дня уже причаливают к порту Италии. Тут обещает случиться много чего интересного.
