У моего инквизиционного костра зелёные глаза

***

   К берегу Италии они причаливают на закате. Шаст озирается немного испуганно, а Арсений по одному лишь его взгляду понимает, что тот сейчас, не переставая, анализирует, разглядывает людей в порту, взвешивая, может ли кто-то из них представлять для них реальную угрозу. И самое смешное, как и самое горькое, что сейчас у всех них люди, что выглядят надёжно и благородно (пусть таких тут единицы, ведь порт всё-таки больше пиратский), вызывают в каждом тревоги больше, чем разбойники и пираты. Словно бы от головорезов они и не ждут никакой западни или нападения, а вот от мужчины, облачённого в белоснежную рубашку, с богато украшенной шляпой можно ожидать чего угодно. Ни от кого не скрывается то, как Адриан с Антоном дёргаются, когда ещё с корабля видят красную ткань, которая оказывается по факту лишь плащом портовой девицы.    Сергио ещё на корабле заставил по очевидным причинам Адриана переодеться, сменить всё красное на обычную одежду и чёрный плащ; видеть Адриана в обычной одежде было для всех, включая Антона, непривычно. Оксане Арс заплетает волосы, прячет их под ткань платка, успокаивает Окс, пока та тяжко и горько вздыхает.    Только больше всех неожиданно нервничает не Антон, не Адриан и не Оксана, больше всех волнуется Позов.    — Слушайте, — говорит тихо и нерешительно Димитрий, такой тон у него слишком непривычный, что сразу привлекает внимание всех к нему, заставляет посмотреть удивлённо. — Вы идите, наверно, там… Сами. Я подожду на корабле до завтрашнего дня.    — Что? Это ещё почему? — хмурится Арс.    — Тебя на корабле оставить? — сужает подозрительно глаза Серёжа.        — Я тогда с тобой останусь, — тут же обещает Адриан.    — А в чём проблема? — спрашивает серьёзно и хмуро Шаст, разрывая этим вопросом общий гул. Он не понимает, почему Позов решил отсидеться на корабле, ведь они с Арсом договорились, что Димитрий найдёт на рынке в Италии травы, чтобы начать лечение ноги Шаста. Но сейчас его волнует всё-таки больше то, каким неожиданно сжавшимся и напуганным выглядит Позов, которому этот вид совершенно не идёт, слишком нехарактерно для него.    — Хреновое место, — сглатывает гулко Позов.    — Чего? — хмурится Сергио. — Это фактически мой второй дом!    — Для меня хреновое, — исправляется Димитрий. — Я до сих пор нахожусь в немилости у Рима… И когда на меня объявили розыск, именно здесь меня словили и отдали страже за мешочек монет.    — В немилости Рима, — чуть качает головой Шаст. — А что ты натворил?    — Ничего такого, — нервно усмехается Позов. — Меня в римскую тюрьму заточили за то, что я пытался людей читать научить.    — А-а-а, — стонет Арс, закрывая лицо двумя ладонями. — Но почему с тобой так постоянно, что же ты за человек! Не живётся тебе спокойно!    — А что в этом такого! — взмахивает руками Димитрий. — Чёрт, знаю… Вам правда без меня лучше пойти.    — Это давно ведь было? — предполагает Сергио, Дима кивает коротко. — Вот и пошли! Забыли уже все про тебя, давай, заноза, поешь нормально в трактире хоть.    — И мне надо обработать нормально твою рану, — кивает Арс, присоединяясь к Сергио. — Мы тебя в обиду не дадим, всё хорошо будет, к тому же, у Сергио связи здесь, всё нормально будет.    — Вы уверены? — нерешительно спрашивает Позов, получает в ответ пять кивающих голов и сдаётся.    Когда сходят с корабля, Шаст только и делает, что вертит головой во все стороны, рассматривая всё и всех. Арс, глядя на это, улыбки сдержать не может, Антон — вылитый дикий зверёк, которого переместили из его привычной среды обитания в чужую, дополняет это видение ещё и то, что Арсений чётко видит, как Шаст принюхивается к запахам в порту. Антон же вместе с этим ещё и умудряется думать, не только анализировать то, что видит, не может сдержать в себе и воспоминания: мама часто рассказывала об Италии, когда-то она говорила о том, как они тут познакомились с папой, как полюбили друг друга, тогда эти её рассказы не были пропитаны болью и тоской, это было очень давно…    — Всё в порядке? — спрашивает обеспокоенно Арс, ловя Антона за руку, заставляя тем самым посмотреть себе в глаза.    — Да, — улыбается грустно Шаст. — Просто вспомнил… Они ведь в Италии познакомились, тут влюбились друг в друга, — Арсу не нужны уточнения, он и так понимает, о ком говорит Шаст; на самом деле понял, что он думает о них, по одному лишь взгляду на Антона. — Иногда мне кажется, что всё это было бесполезно словно бы, — они продвигаются медленно за Сергио, который ведёт их в трактир чуть поодаль от причала. — Все их жертвы ради друг друга, это всё стало напрасным, потому что всё вот так… Он обезумел, и вся ценность любви опустела, она не факт, что живая, прогнанная из своего дома. Ради чего всё это?..    — Я могу назвать тебе одну причину точно, — говорит тихо Арсений. — От их любви родился прекрасный человек. И не важно, как всё закончилось у них, уже не важно, а вот ты есть.    Антон ничего на это не отвечает, улыбается только немного грустно, смотря на Арсения, который в сказанных собой словах не сомневается ничуть, и эта его уверенность тоже Шасту поднимает настроение. Он решает отвлечься от этих несвоевременных мыслей и чувств, которые точно его ни к чему не приведут, только боль с грустью по груди разрастутся, а изменить уже ничего не выйдет — так что к чему сейчас эти мысли?    Антон рассматривает окрестности снова, больше всего внимания, конечно, у Шаста привлекают здешние люди, по большей части это пираты и разбойники, что читается отчётливо не только в их внешнем виде: одежде, причёске и шрамах — но это и чувствуется: то, как они смотрят вслед чужакам, словно примеряются, что с них можно взять, что с ними можно сделать — многих выдаёт взгляд. Но, как бы парадоксально это ни было, больше всего опасений в Антоне вызывают те, кто в этом месте выглядит как достопочтенный господин. Наверно, это бьёт тревогу уже давно проведённая логическая связь: не бойся того, кто выглядит как разбойник, бойся того, кто выглядит как самый уважаемый и законопослушный, но при этом ошивающийся рядом с разбойниками. Так говорила Антону мама, она говорила, что от разбойников знаешь, чего ожидать, а вот от тех, кто ведёт с ними дела с высших слоёв общества… Они лицемерны, двуличны, они могут с лёгкостью предать и подставить, поклявшись тебе в верности — с ними надо держать ухо востро и ни за что не верить их словам.    Арсений же неожиданно для самого себя не обращает никакого внимания на других людей, на здешнее окружение, на местный контингент, он вообще не смотрит на людей, разве что иногда на Антона и присматривает, где там идёт Оксана. В остальном же он подозрительно романтично любуется тем, что его окружает, а любоваться, если говорить честно, в этом порту абсолютно нечем. Сушатся развешенные гнилые сети для ловли рыбы, которые по логике и ловить-то ничего не должны, потому что некоторые из них порваны больно уж во многих местах. Доски на пристани воняют от цветущих снизу у воды водорослей, бочки с рыбой, от которой пахнет слишком сомнительно, облеплены моллюсками, а металлическая цепь, создающая некое подобие ограждения на мостике, по которому они только что прошли, покрыта слоем ржавчины толщиной с целый дюйм. Но нет, Арсений идёт и любуется всем: как красиво блестят и переливаются капельки на прорванных сетях в лучах закатного солнца, какой интересный узор из моллюсков на бочке, а ржавчина-то какого насыщенного яркого цвета! Арс начинает думать, что он совершенно неуместно начинает превращаться в оптимиста — что с его реалиями просто абсурдно; он думает, что это всё из-за Шаста и любви к нему, абсолютно точно из-за этого! Арсений даже в пиратском порту чужой страны, гонимый инквизицией, находящийся в опасности, чувствует себя непомерно счастливым, просто потому что Шаст идёт рядом с ним.    — Если ты не перестанешь светиться, к нам привлечётся слишком много лишнего внимания, — смеётся совсем тихо Антон, замечая больно уж радостное лицо Арсения.    — Я не могу, мне хорошо, — шепчет в ответ Арс, начиная светится ещё сильнее. Антону аж глаза сощурить хочется, словно его эта лучезарность Арсения начинает слепить. — С тобой хорошо, — улыбается Арс, добавляя последние слова едва слышно, но Арсений уверен, что Шаст его слышит, потому что тоже начинает светиться как полный идиот.    — Никогда не думал, что буду рад просто ходить по земле, — вздыхает сзади Адриан, говоря с Димой. — Не качает, не тошнит, твёрдая земля. Вот оно — счастье.    — Много тебе надо, — посмеивается Поз, а в конце своего смеха срывается на нервный смешок, выдающий его волнения с головой.    — Ты боишься, что тебя здесь кто-то узнает, вспомнит и опять отправят в тюрьму? — грустно спрашивает Адриан; смотреть на вот такого зажатого Димитрия слишком непривычно, его подбодрить и заверить хочется, защитить.    — Не то чтобы прямо боюсь, но… Понимаешь, я за то срок отсидел, год почти что. Я бы был спокоен, если бы не был опять в розыске у инквизиции, а после Барселоны наверняка опять в розыске.    — Будем надеяться, что новости досюда ещё не дошли, — пытается поддержать Адриан, толкая Диму плечом, чтобы он наконец перестал киснуть. — В любом случае, как и сказал капитан, мы тебя в обиду не дадим, никто никого в обиду не даст.    — Я бы подтвердил, — расплывается в ухмылке Арсений, который этот разговор слушает, оборачивается на ходу на Адриана с Позовым, — но хочу сказать: если вдруг что начнётся, мы бросаем Адриана как отвлекающий манёвр, а сами рвём когти.    — А чего сразу Адриана? — возмущается Димитрий. — Может, тогда Оксану?    — А может, тогда всё-таки тебя? — опасно шипит Арс.    — А может, тогда Антона? — продолжает Димитрий.    — Никто никого не будет использовать как приманку и отвлекающий манёвр! — взмывает руками Шаст. — Хватит об этом говорить!    — Накличете ещё беду какую, — кивает Адриан, с братом соглашаясь.    — Святоши, — фырчат одновременно Арс с Димитрием.    — Так, комрадос и амигос, — обращается ко всем Сергио, останавливаясь возле большого, но очень старого и как будто бы даже дряблого здания трактира, к которому, собственно, и вёл всю их команду это время. — Если что, все вопросы решаем через меня.    — Так значит, он будет отвлекающим манёвром? — наклоняется к Диме Арсений.    — Арс! — шипит Антон, пока Арсений смеётся тихо.    — Здешний хозяин — мой старый знакомый и друг, я ему верю. Про всех, кто там будет, — переходит на шёпот Сергио, — этого сказать не могу, поэтому будьте внимательны и осторожны. Если есть что-то ценное в карманах, лучше переложите в сапоги, в панталоны, куда угодно, лишь бы не вытянули. Арс, рукоять своей рапиры прикрой чем-нибудь, она слишком выделяется, — Арс тут же заворачивает рукоятку клинка в серый платок, пряча её от лишних глаз. — Антон и Адриан, спрячьте крестики, — они смотрят на собственную грудь, убеждаются в том, что кресты и так под одеждой, поправляют цепочки, чтобы они нигде не вылезали. — Чёрт… — Сергио замолкает, буравит что-то глазами, а только спустя минуту Шаст понимает, что он смотрит на его перстень. — Перчатка есть?    — Да, — кивает порывисто Антон. Вытягивая из карманов штанов чёрные перчатки и натягивая их на руки, пряча перстень.    — Отлично, — кивает Сер, пробегается глазами по всем, убеждаясь в последний раз, что на виду нет ничего драгоценного, что несомненно привлекло бы лишнее внимание к ним со стороны местных обитателей.    Не говоря больше ни слова, Сергио распахивает перед своими друзьями дверь старого трактира; дверь давно просела в петлях и волочится тяжело по полу с мерзким шарканьем, на полу видна полукруглая полоса-царапина от того, что она царапает доски. Серёжа пропускает всех вперёд, заглянув перед этим благоразумно внутрь, чтобы убедиться, что сейчас в трактире не происходит ничего такого, от чего им стоило бы всем держаться подальше. А за дверями — нет, не тихо, в пиратских трактирах никогда тихо не бывает, изнутри это здание кажется в разы больше, чем казалось снаружи. Тут, несмотря на полумрак, очень живо. Первый этаж представляет собой зал, наполненный столами почти на две трети общего пространства, сбоку — небольшая стойка трактирщика, за которой стоит просто впечатляющих размеров мужчина с взлохмаченными светлыми волосами. В левом дальнем углу от входа находится лестница на второй этаж, а под ней — небольшая площадка, огороженная верёвкой — зона для кулачного боя, где сейчас занимаются исключительно спортивным мордобоем два пирата, пока толпа из других улюлюкает, поддерживая того бойца, на которого сделала ставки. В правом углу, недалеко от стойки трактирщика, играют музыканты: скрипач в перемазанной жирными пятнами рубахе, девушка, которая поддаёт ритмичности музыке ударами в бубен, и ещё один парень с голым торсом и до неприличия впечатляюще густым волосяным покровом на груди, он играет на дудке. Остальные же гости трактира, что не отвлечены музыкой и кулачным боем, никак на пришедшую шестёрку не реагируют, только головы поднимают от своих тарелок, выпивки и игры в кости, обращая внимание на шум, но тут же возвращаются к своим делам.    — Какие люди! — громко смеётся трактирщик, когда Сергио подходит к стойке, разводя руки и улыбаясь широко-широко, ослепляя своей магически белой улыбкой. Они с трактирщиком сцепливают крепко руки в приветственном жесте, хлопая друг друга по плечам. — Сергио, амиго, рад видеть, безумно рад!    — Взаимно, — смеётся раскатисто Сер.    — О, Фортуна, сколько же лет тебя тут не было? Шесть? Восемь? — Шаст рассматривает трактирщика с огромным интересом; он всегда считал себя очень высоким, был значительно выше людей из его окружения, а этот медведь грозится его догнать. И пусть он всё-таки совсем чуть-чуть ниже Антона, точно шире него раза в два. — Что за карнавал с тобой?    — Элиас, — вздыхает Сергио, — ну, ты хоть налил бы для приличия, а потом уже расспрашивал.    — Справедливо, — кивает Элиас, хохоча. — Пусть твои гости располагаются, а ты пока заказец сделаешь.    Сергио своим кивает, чтобы они садились за столы, все уходят в дальний угол, прячась в тени трактира. Окс с искренним любопытством наблюдает за музыкантами, Арсений садится за стол, но уже через пару минут вскакивает, чтобы поглазеть на кулачный бой, Димитрий бурчит на него, что у Арса, мол, шило в одном месте, не может он просто сидеть, а через минуту сам от стола уходит, присоединяясь к игре в кости с пиратами за соседним столом. Адриан идёт с ним, потому что точно знает, что никому из них здесь не стоит ошиваться поодиночке, даже если внутри одного пространства. Он пытается уследить за всеми: Оксана сидит за столом, слушает музыку; Антон остался стоять рядом с Сергио, вертится, боясь повернуться спиной к окружающим, смотрит на всё и всех пристально и внимательно, слишком нервный, надо бы ему сказать, что он этой своей бдительностью привлекает слишком много внимания; Арсений уже, черти бы его побрали, помогает перевязать голову проигравшему бойцу со словами: «Я вообще-то лекарь».    — Ты чего с Арсом не пошёл? — усмехается Сергио, смотря на Антона, который топчется рядом с ним.    — Хочу оценить для себя трактирщика, чтобы иметь возможность спокойно поесть, — шёпотом отвечает Шаст, склоняясь к уху Серёжи.    — Хэй, — успокаивает одной лишь своей улыбкой Сергио. — Я понимаю, что тебя травили, знаю, как страшно со всем, что было, но я этого человека знаю, просто доверься мне, армано. Ещё один раз — просто доверься.    — Я тебе верю, но готовить не ты будешь, — качает головой Антон.    — Я за всем прослежу, — ухмыляется Сергио, смотря куда-то в бок. — А ты вот лучше бы за своим мужиком проследил, — смеётся тихо Серёжа, кивая туда, куда был устремлён его взгляд.    Шаст поворачивает голову, находит Арса рядом с зоной для кулачного боя, где Арсений, только что закончивший с перевязкой чьей-то головы, теперь выслушивает явно лестные слова, краснея, пока боец с кровоточащей разбитой бровью уже открыто липнет к Арсу, устраивая руку у него на поясе.    — Я сейчас вернусь, — чуть ли не рычит Антон, уходя от Серёжи, который смеётся громче.    — Интересные у тебя новые амигос, — улыбается широко Элиас, протирая тарелки для еды, что уже поставлена в печь; мышцы рук перекатываются под кожей от каждого его движения и каждый раз, когда Сергио за этим наблюдает, в душе он радуется безудержно, что с Элиасом подружился, а не остался с ним во врагах, какими они были первое время после встречи. Впрочем, история очень старая и никто из них уже об этом не вспоминает.    — Элиас, нам надо переночевать сегодня тут после ужина, места будут?    — На шестерых комнат свободных точно не хватит, — качает головой трактирщик. — Только три свободные остались.    — Замечательно, — кивает Сер. — По парам и ляжем.    — Что, прямо по парам? — усмехается язвительно и довольно Элиас.    — Ага, по парам, пара — это две штуки, — фырчит Серёжа.    — Девица твоя? — кивает Элиас на стол, за которым сидит Оксана, к которой уже пристаёт какой-то до рвоты романтичный пират. — Вы бы женщину одну не оставляли.    Сергио эти слова слышит уже в спину, разворачивается на сто восемьдесят градусов на месте, стрелой подлетает к столу, прогоняет пирата-романтика. Скаля зубы и рыча, притягивает Адриана с Позовым за уши, усаживая обратно за стол с Оксаной, чтобы та не оставалась ни в коем случае одна, а потом возвращается к трактирщику.    — И этих я бы тоже одних не оставлял, — качает головой Элиас. Сергио поворачивает голову в направлении его взгляда и видит, как уже чуть ли не дерётся с кем-то Антон, пока Арсений пытается оттянуть его, яростно что-то шипящего, за руку подальше от всех этих людей.    — Что ж ты будешь делать, — стонет Сергио, подбегая к толпе. — Сердечно извиняюсь, арманос, это недоразумение, просто не ели очень давно, вот он и бесится, — оправдывает таким образом Антона Сергио, чуть ли не кланяясь перед тем, с кем Шаст затеял ссору. — Вы, — рычит Сергио, оттаскивая Антона с Арсом за руки ко столу, за которым сидит Окс, — два барана, прекратите привлекать к нам лишнее внимание! — он буквально усаживает Арсения с Шастом за стол, пересчитывает всех, смотрит, хмурясь. — Где грек? — разводит руками Сер, смотрит на Адриана, который не отводит глаз от стола в дальнем углу, видит там Димитрия, на которого уже орёт какой-то пират, обвиняя его в жульничестве. — Святая Мария, за что мне это? — Сергио подскакивает к тому столу, обнимает примирительно за плечи пирата, что ругается с Позовым, благо, Сер его знает, успокаивает, задабривая своими объятиями и улыбкой. — Знаю-знаю, армано, — кивает сочувствующе Сергио, — он и у меня кошель выиграл, но не мухлюет, его просто, видать, при рождении Фортуна в зад поцеловала. Ты же знаешь, есть такие. Дим, верни, пожалуйста, кошель.    — С чего бы, я выиграл! — Димитрий стушёвывается немного под взглядом Сергио, но кошель с монетами, передвигает на столе обратно к пирату, вздыхая меж тем тяжко и закатывая глаза к потолку.    Таким образом Сергио наконец усаживает за стол всех, ограждая от угроз и опасностей. Он возвращается к стойке, где они с Элиасом продолжают свою дружескую, пропитанную ностальгией беседу. Сергио рассказывает, что у него тоже был трактир в Барселоне, рассказывает про него много, но про причины, по которым бросил это место, молчит, Элиас не настаивает; за что они с Сергио всегда уважали друг друга, так это за умение хранить тайны и за понимание того, что некоторые тайны должны оставаться при тебе.    — Чё такие кислые? — усмехается Сергио, подойдя к столу, за которым сидят все, после того, как наговорился вдоволь со старым другом.    — Скоро будет ужин? — интересуется мягко Оксана, чуть пододвигаясь на лавке, чтобы Сергио сел рядом, что он тут же и делает. — Есть хочется безумно, — смеётся она тихо.    — Ещё немного, — улыбается Сергио; они с Оксаной завязывают какой-то отрешённый разговор, не связанный ни с чем из того, что происходит сейчас со всеми ними. Окс рассказывает, как на неё пытался произвести впечатление тот самый пират, которого Сергио прогнал: как хвастался размерами своей сабли, говоря явно не про клинок, а Окс сказала ему, что, судя по размеру его всё-таки настоящего клинка, он явно пытается компенсировать размер своей «сабли», от чего тот покраснел до корней волос и начал задыхаться от возмущения. Остальные за столом, так же послушав этот рассказ Окс, смеются в голос, взрываясь одновременно, только Адриан краснеет, прикрывая глаза и пряча улыбку в поджатых губах.    Через десять минут женщина в длинном потрёпанном платье приносит им тарелки с едой, деревянные плошки с куриным супом, расставляет перед ними металлические чарки, которые тут же наполняет горячей медовухой.    — Это то, о чём я мечтал, — тянет с благоговейной улыбкой Адриан, тут же принимаясь за суп; все, подхватывая его настроение, следуют примеру, тут же опустошая тарелки с супом и овощной пастой, запивая ужин медовухой, чуть простывшей за это время, но всё равно приятно тёплой.    — Элиас сказал, что есть только три свободные комнаты, — ставит всех в известность Сергио. — Разобьёмся по парам, вы же не против?    — Ладно, — пожимает плечами Оксана. — Я тогда с Арсом, как обычно?    — Э, — тянет Антон, — я бы поспорил.    — Мне кажется, Арсений должен быть с Димитрием, — склоняет голову вбок Адриан, подливая себе медовуху из бутылки, стоящей посреди стола. — Он же должен обработать ему рану, нет?    — Мне нет особой разницы, с кем из вас спать, только не с греком, — кривится Сергио.    — Мы с Оксаной… — краснеет Адриан. — Я не уверен, что это лучший вариант.    — Я с Димитрием больше рядом в жизни не посплю, он брыкается во сне как ненормальный, — дует губы Оксана.    — Так, — прерывает Арс всех. — Я с Шастом, Сергио с Оксаной, а Димитрий с Адрианом. Всё. Рану я Диме обработаю, загляну перед сном в комнату, да и он сам может на крайний случай, — Позов только кивает в ответ. — Но я всё-таки зайду и помогу со всем. Оксана, с Сергио поспишь эту ночь или?..    — Всё нормально, — кивает успокаивающе и одновременно понимающе Окс, её так и тянет подстегнуть Арсения словами о том, что у того просто очевидные планы на Антона, но она сдерживает это в себе, что, впрочем, никак не мешает Арсу увидеть это всё в её глазах и немного покраснеть.    — Адриан, Сергио, Димитрий, вы как с таким раскладом? — Адриан в ответ на это только кивает, а Димитрий прижимает его к себе за плечи, принимаясь ерошить волосы агрессивно, сопровождая это всё смехом. Сергио явно смущён тем, что ему выпало спать с Оксаной в комнате, но он думает, что взрослый мальчик: свои чувства и желания держать при себе умеет, просто неловко будет до колотящегося в горле сердца.    — Это Вам, — говорит женщина, что приносила им еду, протягивая Арсу бутылку с красным вином. — Передал тот пират, которому Вы голову перевязали.    — Передайте обратно, — натягивает пугающую улыбку Антон.    — Спасибо большое, — улыбается лучезарно Арсений, принимая подарок, кивая тому самому верзиле, что наблюдает за реакцией на его презент. — Передайте ему мою благодарность, — Арс дожидается, пока женщина уйдёт, пихает под столом коленкой Антона, который принимается что-то недовольно бурчать. — И давно мы такие ревнивые? — с улыбкой тянет шёпотом Арсений на ухо Шасту.    — С рождения, — продолжает ворчать тот.    — Прелесть какая, — смеётся Арс тихо. — Не думай глупости, я всё равно смотрю только на тебя.    Шаст поднимает к нему своё лицо, и Арс, даже будучи лекарем, не может определить причину румянца у Антона на щеках, причину поплывшего искрящегося взгляда: это из-за медовухи или же это реакция на него?    — Не знаю, как вы, — зевает Окс, — а меня после ужина сморило, я хочу спать. А тут помыться как-то можно? — Арс знает, что она спрашивает это для него, стыдно это осознавать, но ещё более неловко Арсу было бы, если бы он спросил это сам.    — Насколько я помню, раньше у Элиаса в каждой комнате была деревянная ванна за ширмой и бочка, которые для нового гостя наполняются водой, тёплой и холодной. Надо узнать, есть ли до сих пор эта традиция, уно момент, — Сергио возвращается за стол через пару минут, торопится словно бы. — Амигос, Элиас сказал, что ванны с бочками уже наполнены, только вас и ждут, ёж твой раз, вода ж стынет, бегите мыться, а я пока с Элиасом расплачусь за ужин и комнаты. Давайте-давайте, я ещё к каждому из вас зайду посмотреть, как вы расположились! — подгоняет Сергио, после чего все встают со своих мест, уточняют у трактирщика, где их комнаты, после чего Элиас выделяет им человека, который их отведёт, и потом все уходят наверх. Сергио, который сам трактирщиком был немалое время, понимая всю эту работу, помогает женщине убрать посуду со стола, за что она его искренне благодарит, улыбаясь, говорит, что даже среди пиратов находятся более приятные сеньоры, чем среди достопочтенных граждан.    — Ваши комнаты вот эти, — показывает молодой парень, которого трактирщик отправил. Он указывает вразнобой на три двери, комнаты не находятся рядом, а, скорее, разбросаны по всему этажу; все запоминают каждую дверь, что была указана юношей, чтобы знать, кого где искать в случае чего. — В комнатах всё одинаково, но вы можете выбрать, какая вам понравится больше, выбирайте на ваше усмотрение. Доброй ночи, — кивает он, ретируясь со второго этажа вниз по лестнице.    — Кому-то принципиально посмотреть все комнаты и выбрать или просто пойдём наугад? — уточняет Арс.    — Мне главное, чтобы была кровать, я спать хочу, — качает головой Окс, уходя в одну из комнат. — Арс, Димитрий, если с раной нужна будет какая-то моя помощь, зовите. Доброй ночи, — прощается со всеми Окс, после чего скрывается за одной из дверей.    — Я, пожалуй, предпочту дальнюю комнату, если вы не против, — просится Димитрий как-то нерешительно и только после кивка Арсения, взяв Адриана под локоть, идёт к дальней двери.    — Дим, я зайду к тебе посмотреть рану, — окликает Арсений, после чего Дима говорит, что будет его ждать и уходит с Адрианом в комнату. — Ну и чего ты такой напуганный? — не сдерживает тихого смеха Арс, смотря на открыто волнующегося Шаста. — Что, у кого-то только одно на уме, да? — ухмыляется Арсений ехидно, пока Антон краской заливается стремительно.    — Нет, не одно, много, — пыхтит Шаст, проходя в комнату и прикрывая за Арсом дверь, когда тот проходит внутрь.    — Много об одном? — всё не унимается Арсений.    — Много о тебе, — шёпотом говорит Антон; подходя вплотную к Арсу, он забирает у него из рук подаренную бутылку вина, отставляет её на столик, после чего обнимает Арсения за пояс и прижимается губами в аккуратном поцелуе.    Арс не может в себе волны восхищения сдержать, когда слышит, как утробно урчит Шаст в его губы, когда Арс всего-то за шею его обнял, прижимаясь крепче к груди. Арсению нравится сам факт того, что Антону дико приятно с ним даже от самой простейшей физической близости, как он урчит довольно от объятий, как радуется самым коротким и невинным поцелуям; иногда Арсению кажется, что Шасту очень приятно даже просто ловить на себе взгляд Арса или смотреть на него. У Арсения такого ещё не было, точнее было всего раз и очень давно, о чём лучше не вспоминать, но все последние пассии Арса не смотрели на него вот так, не получали удовольствия от банальнейших объятий и коротких поцелуев. Арсению это льстит, его сердце это волнует и окрыляет, он вспоминает, как на корабле во время вспышки мимолётной злости Антон сказал, что Арс для него значит и, если нужно, он готов отказаться от всего, что в кровати может предложить Арсений. Арсу не надо, чтобы Шаст от этого отказывался, но ему от этих слов хорошо до безумия, потому что последние годы никто не любил вот так именно его душу, никто не был с ним рядом вот так, ставя тело Арса далеко не на первое место, вознося в приоритеты его чувства и душу. Арса это дурманит откровенно, он не хочет сейчас вспоминать, как для многих своих мужчин был просто удовлетворением тела, куском мяса, что мог снять напряжение, Арс не хочет это вспоминать и думать об этом, но эти мысли невольно приходят, и на контрасте с ними при виде того, что это всё значит для Шаста, что между ними происходит и как это происходит, Арс пьянеет окончательно.    — Арс-Арс, — зовёт Шаст, отстраняясь, смеясь неловко, — что ты делаешь, ты пытался меня сожрать?    — Что? — Арс краснеет до ушей, немного приходит в себя, понимая, что, видимо, поддавшись полностью чувствам и воспоминаниям, превратил их поцелуй в слишком уж жадный. У Шаста распухает заметно нижняя губа, Арс даже видит на ней отпечаток-вмятинку от своих зубов, чёрт… А он ещё говорит Антону не сравнивать себя с Арсовыми бывшими пассиями. У самого голова кругом пошла. — Прости.    — Да ничего, — смеётся Шаст тихо, целуя коротко в кончик носа. У Арса даже слёзы выступают от этой нежности. — Арс, ты чего? — чёрт, Арсений надеялся, что глаза блеснули незаметно, что Антон не обратит внимания на эти чувства, но Антон обратил, всегда обращает, а от этого ещё сильнее лавиной эмоций кроет.    — Прости, — повторяется Арс, прижимаясь крепкими объятиями к груди Антона. — Просто меня никто никогда так не любил.    У Шаста у самого резко глаза влагой пробивает, в носу начинает щипать сильно из-за слов Арса, он понимает, догадывается о том, что было в голове Арсения, когда он буквально чуть ему губу не откусил, о чём задумался, понимает и эти слова… Шасту и тоскливо до смерти, за Арса и за то, к какому он привык к себе отношению со стороны любовников, Антона злостью и гневом праведным разбирает изнутри от мыслей, что с Арсом могли делать другие, и сейчас это далеко не про ревность, это про безудержную злость, когда понимаешь, видишь, какую боль и какое зло кто-то причинил твоему дорогому человеку, это про то, как Шаст защитить Арса ото всех и всего хочет, заботиться и создавать чувство бесконечного тепла и уюта, чтобы Арс ничего не боялся, чтобы улыбался почаще и смеялся, чтобы ни о чём не грустил больше никогда. Антон только обнимает нежно, не крепко до хруста костей, а очень бережно, словно Арс — что-то хрупкое до невозможности, словно самое ценное и прекрасное, что никак повредить нельзя ни кому-то, ни ему самому — опять глаза жечь начинает.    — А я люблю тебя именно так, — улыбается тепло Шаст, утыкаясь носом в Арсову макушку, не сдерживает в себе победоносной улыбки, когда слышит, как Арс тихо и счастливо смеётся ему в плечо. — И буду тебя так любить.    — Спасибо, — шепчет Арс едва слышно. Антон хочет возразить, что благодарить тут не за что, это ещё он сам Арса должен благодарить: за всё, что он делает для него, за то, что спас ему жизнь после отравления, что бежал вместе с ним, что продолжает Антона прощать и понимать после абсолютно всего, продолжает любить. Только вот Арс ничего возразить не даёт, целует в губы нежно, чуть улыбаясь в этот поцелуй. — Я пойду к Димитрию, посмотрю его рану, а ты пока помойся, я скоро.    — Хорошо, — кивает Шаст, не задумываясь, а Арсу приятно так — не то чтобы от этого послушания и покорности, а просто от того, что Антон с ним вот такой: не гордый и спесивый, не упрямый, а спокойный абсолютно, тихий и умиротворённый. — Люблю тебя, — шепчет Антон, потираясь кончиком носа о нос Арса, тут же выпуская его из своих рук и уходя за ширму, где стоит деревянная ванна и бочка воды.    Арс улыбается своему высоченному счастью, хихикает коротко от не сдерживаемых эмоций и уходит из комнаты. У Димитрия он быстро осматривает рану, та не пошла воспалением, что удивительно, но однозначно хорошо; он говорит немного с Димой о завтрашнем дне и тот обещает, что на рассвете сходит за травами для лекарства Антону. Ещё какое-то время они с Позовым переговариваются, пока за ширмочкой в воде плещется Адриан, Арсу по звукам кажется, что тот в ванне играется как трёхлетний дитёнок, но Арсения это даже умиляет как-то, он рад за Адриана, который наконец может начать жить свою собственную жизнь, рад, что они с Димитрием вот так странно, но необходимо нашлись, Арсу кажется, что Дима сейчас не такой колючий и вредный, каким был, на минуточку, всегда. Арсений думает, что наконец в его собственной жизни и жизни его друзей и близких всё начинает налаживаться. Остаётся только найти Майю — и у их истории будет самая счастливая развязка из возможных. Сейчас даже не верится в весь тот ужас, что пережили все они буквально несколько дней назад. Арс больше не возвращается мыслями в тот кромешный ужас и страх, и это даёт ему почувствовать себя по-настоящему счастливым в эту минуту.    Перед тем как вернуться в комнату, Арсений ещё заходит к Оксане, чтобы убедиться, что у неё всё хорошо и ничто её не тревожит. Судя по тому, что улыбающаяся и разморённая после ужина и уже принятой ванны Окс лежит в кровати под одеялом, у неё всё хорошо; она говорит Арсу, что правда устала, хочет побыстрее уснуть, только Сергио хочет дождаться, а то вот так засыпать совсем одной как-то тревожно, да и хочется поблагодарить Серёжу за ужин и крышу над головой, в целом отблагодарить его за всё, включая побег. Арс её понимает и предлагает дождаться Сергио, сидя с ней, чтобы ей не было страшно в незнакомом месте одной и скучно без какой-либо компании. Оксана улыбается ему тепло, привстаёт на кровати, целует сидящего рядом Арсения коротко в щёку и говорит идти ему уже к тому, с кем он на самом деле хочет сидеть или не совсем сидеть. Арс бурчит на неё, краснея, но понимая, что Оксане его компания действительно не нужна и даже чувствуя, что она сейчас словно бы нуждается в одиночестве, желает ей спокойной ночи и выходит из комнаты. Окс была сегодня молчаливой и немного грустной, Арс это её настроение знает и понимает, чем оно вызвано…    — Арс, — Арсений оборачивается в коридоре на голос Сергио; тот подходит к нему, говорит, что с Элиасом расплатился, спрашивает, какую комнату выбрала Окс, и уже собирается пойти спать, прощаясь с Арсом, но тот останавливает его, ухватившись за рукав рубахи, смотрит как-то тоскливо. — Что такое? — тут же обеспокоенно спрашивает Сер.    — Серёж, можно тебе кое-что рассказать и попросить?    — Что угодно, Арс, — кивает без промедления Сергио, сводя жалобно брови к переносице; ему такой Арс знаком, и ему этот вид Арсения не нравится, а ещё он заставляет беспокоиться, потому что Арс выглядит так исключительно в те моменты, когда случается что-то плохое с теми, кто ему дорог, кого он любит.    Арсений отводит Сергио, всё так же держа его за рукав, в конец коридора — там выход на тесный балкон, что выглядывает в сторону порта, в сторону моря. На улице уже давно темно, солнце село и всё, что разрезает ночную темень — факела, фонари порта и тоненький месяц. Арс опирается локтями на деревянную изгородь балкона, та скрипит опасно, и от греха подальше Арсений убирает от неё руки, становясь снова прямо, вздыхает тяжело, смотря на переливающуюся лунным светом тьму морской воды.    — Что такое, армано? — спрашивает тихо и аккуратно, словно спугнуть боится этим вопросом. Сергио как никто знает, как легко Арс закрывается в себе, когда на него давить начинают, знает, как тяжело Арсу открывать что-то личное, а сейчас это несомненно личное. Надо только подождать, дать время Арсу собраться с силами и подобрать слова для того, чем он хочет поделиться. Однако, если дать ему слишком много времени, можно ничего не получить, словно бы с лишней секундой в своих размышлениях Арсений отказывается от идеи поделиться чем-то, отрекается от мысли открыть что-то в своём сердце. Поэтому Сергио и не молчит, но и не давит. — Я всё пойму, Арс, со всем тебе помогу, ты же знаешь.    — Да, — выдыхает долго Арсений. — Но это касается не меня. Не знаю, имею ли я хоть малейшее право говорить это тебе.    — Я знаю этот твой вид, Арс, — улыбается грустно Сергио, приобнимая Арсения. — Это связано с кем-то из близких. Оксана или Антон? Или я? Грек?    — Оксана, — окончательно грустнеет Арс, опуская глаза в пол. — Сер, мне почему-то кажется, что ты должен это знать. И я чувствую, что она хочет сказать тебе, но не решается.    — Что же? — спрашивает как можно аккуратнее, боясь проявить излишнюю настойчивость и всё-таки спугнуть напором.    — У вас с Окс же что-то происходит, да? Вижу, что происходит, — улыбается Арс, замечая, как Сергио краснеет немного, слышит, как он неловко прочищает горло. — Не подумай ничего, я был бы рад до невозможности, если бы два моих самых близких человека вот так нашли друг друга…    — Но?    — Я был бы рад, — повторяет Арс. — Я вижу, что вы тянетесь друг к другу одинаково горячо, чувствую это, вижу, как вы смотрите друг на друга, как говорите, и вы несомненно пара прекрасная, хах, валькирия и берсерк, — вспоминает свои старые слова Арсений. — Только… Сер, вот, ты серьёзен по отношению к ней?    — Арс, — хмурится резко Серёжа, чуть отстраняясь.    — Я не к тому, что ты пират или к ней как к развлечению какому-то относишься, не про то, что она будет для тебя всегда на третьем месте после Фортуны и моря, нет, Сер, — вздыхает Арс снова. — Наверно, я не совсем правильно задал свой вопрос. Насколько ты серьёзен по отношению к тому, что у вас начинается с Окс?    — Арс, я любил вас с Оксаной всегда, иногда мне кажется, что полюбил в первый же день, что увидел — два потерянных брошенных русича в далёком пекле, бегущие и испуганные. Вы были как сироты, потерянные дети, у меня сердце сжалось в тот момент, когда я вас увидел впервые. Полюбил как найденного под порогом слепого котёнка. И люблю до сих пор. Ты прав, с Оксаной всё стало… Она всегда волновала моё сердце, ты знаешь, но, видимо, мне было нужно время, нам обоим нужно было много времени, чтобы заметить, насколько на самом деле сердце волнуется. Тогда, в трактире, ты спросил, не влюбился ли я часом, я сказал, что нет. И сейчас говорю, что не влюблён, я люблю её, Арс. Я хочу, чтобы у неё всё было хорошо, чтобы не было страшно и холодно, чтобы она ни в чём не чувствовала нехватки, я хочу быть рядом и защищать.    — А что насчёт… Сер, что насчёт семьи? Ты думал об этом? — спрашивает тихо Арс. — Дети, я имею в виду.    — Даже не знаю, Арс, — снова вспыхивает Сергио красным. — Как-то рано думать об этом, не настолько у нас всё уже…    — И не думай, — говорит едва слышно Арс.    — Что?    — Не думай о семье с ней, Сер, о детях не думай…    — Что ты имеешь в виду? — совсем не понимает ничего Серёжа, хмурясь и заглядывая в бесконечно грустные даже в этой тьме глаза Арса.    — Когда ещё на Руси жили, у неё был юноша, с которым они были повенчаны. Это было очень давно… Не могу сказать, что любовь какая-то особенная между ними была, но они не были друг другу безразличны, а родители были за них рады, только вот… У Окс никак не получалось забеременеть. Месяц. Второй. Третий. Ничего. Он начал обвинять её во всем, потому что мужчине очень тяжело признать, что он может быть бесплодным, знаешь, — усмехается горько Арс, — гордость. На пятый месяц — наконец чудо. Крови нет раз в месяц, ты… Не знаю, насколько в этом осведомлён, я уже начинаю говорить, как лекарь, наверно… Но вот, кровоизлияния раз в месяц прекратились, живот начал округляться, ей тогда лет было… семнадцать, наверно. Выносила. Почти, — Арс прикрывает глаза, которые начинает слезами жечь. — На седьмом месяце начались ужасные боли в животе, я был с ней, кричала истошно, а потом… Мёртвый ребёнок.    Сергио глаза опускает, сердце грохочет буйно о рёбра изнутри.    — Похоронили, тот юноша от неё отрёкся, она месяц из дома не выходила, я был с ней, Сер, всегда был с ней… Бледная, исхудавшая, не ела, не рыдала в голос, только слёзы ручьём ночами, а в комнате ни звука. Всё за живот держалась, шевелила бледными губами, думал, с ума сошла или вот-вот сойдёт… Любовь отреклась от неё, ребёнка похоронила. Но справилась с этим, смогла жить дальше. Я был уверен, что дело не в ней было, а в том юноше, потому что у Окс в семье все здоровые были, а может, мне было проще верить в это, чем думать, что это Окс больна, — Арс качает головой, вздыхает судорожно. — А потом, был один мальчишка, лет двадцать, тут уже, в Барселоне, в смысле, цветы ей дарил, ухаживал, я вылечил его когда-то, Окс помогала ему компрессы на лоб накладывать, а он и влюбился, приходил к ней каждый день. Она влюбилась в ответ, снова ребёнка ждёт. История та же. Второго рождённого мёртвым хороним за городом… Она была спокойнее в тот день, не как в прошлый раз, словно бы и ждала этого, плакала, конечно, но… Поняли, что дело в ней всё-таки, я пытался искать лекарство какое-то, но всё без толку, Димитрий помочь пытался, когда узнал, но… Это не лечится, Серёж. У неё не может быть детей. Я вижу, какая она сегодня, видел, как она смотрела на тебя на корабле, когда ты с Хорхе дурака валял, как ребячился с ним, как она сама на всех детей, на Хорхе смотрит… Сердце рвётся.    Арс поворачивает к Сергио лицо, и в этот же момент ещё хуже становится, потому что у Серёжи в глазах — слёзы застывшие, которые ресницы роняют на щёки, едва он веки прикрывает.    — Я разбил твою мечту? — спрашивает Арс дрожащим голосом, не в силах сейчас пошевелится.    — Нет, Арс, нет, — качает головой Сер. — За неё больно.    Арс обнимает Серёжу за плечи, утирает собственные навернувшиеся слёзы боком ладони.    — Я её не брошу, Арс, теперь точно нет, мне кажется, я теперь ещё сильнее её люблю.    — Что же ты за человек? — спрашивает ласково Арс, обнимая крепче и прикрывая веки сильнее, чтобы не расплакаться. — Иди к ней сейчас, а то она боится засыпать одна в незнакомом месте.    — Да, да, хорошо, — кивает Сергио, от Арса отодвигаясь и утирая наскоро рукой лицо. — Я совсем разбито выгляжу?    — Перед любимыми не страшно показаться и слишком разбитыми, — успокаивает Арс, проводя Сергио за плечи к двери комнаты.    Когда за Серёжей прикрывается дверь, Арс чувствует неожиданно облегчение: он думал, что ему будет не по себе от того, что он раскроет Сергио секрет Оксаны без её разрешения и ведома, но он уверен, что она поймёт, почему Арсений поступил именно так. К тому же, она наверняка сразу поймёт, что Серёжа знает, догадается об этом по всего одному взгляду, если, конечно, ещё не уснула, но даже если и так, то поймёт это сразу с утра.    Оксана не спит и на самом деле понимает всё по одному лишь взгляду на Серёжу: видит в его глазах сожаление, боль, тоску. Спрашивает коротко, знает ли он, и Сергио не врёт ей, говорит, что ему очень жаль, что больно за Оксану, но ничего не изменилось в его отношении к ней, он впервые говорит Оксане прямо, что любит её и, кажется, стал любить её ещё сильнее после известия о её горе. Сергио обнимает Оксану, лёжа в кровати, она ложится головой ему на грудь и плачет, тихо, неслышно даже, но Серёжа чувствует мокроту на своей груди и только гладит Окс по распущенным волосам, успокаивая. Оксана беззвучно плачет, пока Сергио обещает быть рядом, защитить от всего, так и засыпают.    Арсений же возвращается в комнату к Шасту, тот уже вымылся, сидит на кровати, разглядывая собственные руки, а точнее, перстень на мизинце, шевелит одними лишь только губами, словно говорит с кем-то, не замечая возвращения Арса в комнату. Тот догадывается, что, скорее всего, Антон так общается с матерью, которую считал долгое время покойной, Арс и сам этим грешит: разговаривать с мертвецами ему не кажется странным, откровенничать с ними привычнее, чем с живыми людьми.    — Мы обязательно её найдём, Шаст, — улыбается мягко Арс, опираясь спиной о стену. Шаст пугается немного, его плечи вздрагивают, и он неосознанно прячет руку с кольцом от чужих глаз, прикрывает глаза, делая несколько вдохов и выдохов, чтобы успокоиться от испуга. — Прости, не хотел напугать, — улыбка становится виноватой немного, а голос Арса успокаивает Шаста окончательно.    Вообще, Арс думает, что не имеет никакого права давать Антону такие обещания: мы её обязательно найдём — сказал Арс, и это было именно что обещание, а ведь могут и не найти, могут ведь потерять окончательно Майю в этом огромном мире, а может, её уже и в живых нет. Арс думает, что было бы для Шаста хуже, что было бы для него более сильным ударом: если бы он вообще не смог найти мать, зная, что она где-то есть, или же найти её могилу, получив надежду на новую встречу с ней. Что из этого может сильнее разбить Шаста, Арсений не знает, а оттого хочет верить, до безумия сильно верить, что с Майей всё в порядке, что она где-то жива и здорова, что она осталась в Греции, на том острове, куда её доставил корабль. Есть ещё один вариант, который Арса беспокоит: что если до Майи дойдут известия о том, что Великий испанский инквизитор мёртв, а его сын пропал, что если она узнает об этом и рванётся в Барселону искать Антона? Тогда слишком велика вероятность разминуться.    — Чего ты такой грустный? — спрашивает с нежной улыбкой Шаст, вставая с кровати и подходя вплотную к Арсу, обнимая его, прижимая к себе за пояс.    — Лишь бы нашлись, — вздыхает Арсений в плечо Шасту, прижимаясь лбом к ключицам.    — Найдёмся, — Антон целует успокаивающе в макушку, а Арсений и на секунду не может усомниться в его словах, верит беспрекословно. — Знаешь, что я заметил? Я всегда по жизни нахожусь с теми, с кем мне надо найтись. С тобой, с Окс и Сергио. И с мамой найдусь.    — Я просто волнуюсь, прости, — Арсений обвивает своими руками плечи Шаста, прижимает его крепче к себе на пару мгновений, а потом выпускает из своих рук. — Ты сам как? Я на твоём месте сходил бы с ума от волнения и переживаний.    — Я держусь, — кивает уверенно Шаст, тут же целуя Арса в кончик носа. — Поверь, я столько лет держался, а сейчас я не просто… Чёрт, я даже не знаю, как это сказать. Мне сейчас хорошо, Арс. Да, я волнуюсь и боюсь потерять её снова, да, я переживаю, что мы не сможем найтись, но по сравнению с тем, как я чувствовал себя раньше, что у меня было на душе прежде, я чувствую себя абсолютно счастливым, Арс. Наверное, потому что ты рядом, если бы тебя не было, ничего бы не было, — Шаст прикрывает глаза, выдыхает долго, пытается унять дрожь в дыхании и коленках, пробегается коротко кончиком языка по пересохшим губам от жары. — Я так счастлив, что нашёл тебя, что бы там ни было в начале, как бы мы ни относились друг к другу первое время, это всё не просто стоило того, это то, ради чего я бы ещё сто раз прошёл отравление мышьяком.    — Давай только делом доказывать это не будем, — смеётся коротко Арс, тычась поцелуями в горящие щёки. — Ты, когда говоришь вот эти вещи, когда открыт настолько, милый такой, очаровательный до невозможности, — улыбается шире Арсений, а Шаст не сдерживается, целует тут же ямочки у уголков губ.    — Я люблю тебя настолько, что иногда мне хочется тебя съесть, — урчит в шею Антон, вдыхая полной грудью запах с кожи Арсения.    — Допу-у-устим.    — Смешно тебе, — бурчит Шаст, когда Арсений смехом заходится. — Я вообще-то серьёзно, вот когда начну от тебя по куску откусывать, тебе будет не до смеха.    — Твоим зубам я предпочту твои губы, а укусам — прикосновения, объятия и поцелуи, — мурлычет на ухо Арсений. — Такой расклад тебя устроит?    — Однозначно, — Шаст сжимает Арса в руках сильнее до победного хрипа, а потом всё-таки отпускает того мыться.    Арсений принимает ванну, в которой Антон весьма предусмотрительно поменял после себя воду и даже доплатил трактирщику, чтобы принесли новой тёплой. Шаст слышит тихий плеск воды и думает в этот момент, что на самом деле Арсений очень брезгливый, это было сложно заметить, потому как в последнее время их окружала одна только грязь во всех смыслах, но, тем не менее, это было: замечалось Антоном в те моменты, когда Арсений умывался с утра и на ночь очень кропотливо, как вымывал руки по раз пять после пришедшего с какой-то болячкой человека, как кривился, когда рядом с ним кто-то чихал или кашлял. Поэтому и подумал, что воду после себя однозначно поменять надо, он не слишком много заплатил за это, а вот комфорт и покой Арса вообще цены не имеют. Когда Арс ещё и говорит, что заметил чистую воду, и благодарит Антона за эту маленькую внимательность в его сторону, Шаст убеждается в том, что всё сделал правильно.    Пока Арс вымывается за ширмочкой, Шасту откровенно нечем заняться, поэтому он говорит коротко Арсу, что пойдёт поговорит пока с Адрианом, потому как говорить с Арсением в то время, как он моется, Шасту отчего-то неловко.    В комнате Адриана и Димитрия Шаст застаёт весьма интересную картину: Позов учит Адриана играть в кости. Шаст сначала бурчит что-то на них, а потом сам оказывается втянутым в этот урок и через какое-то время его нешуточно затягивает в игру, благо об Арсе он вспоминает вовремя и, поблагодарив Димитрия за игру и обучение, прощается с ним и Адрианом, желая спокойной ночи.    По возвращению в комнату Шаст видит, что Арс уже с ванной закончил, лежит сейчас в кровати, разглядывает потолок.    — Дома хоть почитать можно было, — усмехается Арсений, отводя взгляд от потолка, чтобы взглянуть на Шаста, который расхаживал между комнатами в ночных панталонах и рубахе, смешка не сдерживает.    — Ну и чего ты уже смеёшься? — дуется Антон, проходя вглубь комнаты; он тушит двумя пальцами фитиль свечи, что стоит на столике возле двери, оставляя в комнате из света только два фонарика у кровати.    — Да ничего, — продолжает смеяться Арс, пряча улыбку за ладонью. — Просто ты прелесть, — Арс снова не сдерживается, смеясь едва слышно, но заметно по вздрагивающим плечам.    Шаст ничего не отвечает, улыбается мягко, Арсом любуясь исподтишка, тот переворачивается на живот, чтобы лежать ближе к севшему на кровать Антону. Арсений лёгкого смешка не может сдержать, когда видит, каким взволнованным становится взгляд Шаста, каким ускоренным становится его дыхание. И от понимания причины усмешка становится заметнее: Арс после мытья не оделся, лежит под одеялом голый абсолютно, а после поворота на живот одеяло сползает на половину тела, оголяя, полностью доверяя чужим глазам обнажённое тело.    Антон бегает волнительно глазами по оголённой пояснице и округлости ягодиц, одним лишь взглядом как будто касается, Арс точно чувствует прикосновения сейчас, чувствует, как пересчитывают родинки, поднимаются к лопаткам, очерчивая их. Шаст тянется, кажется, совсем неосознанно, но замирает в последнюю секунду, смотрит на Арсения, спрашивает, может ли он прикоснуться, и от этого Арсу, как и прежде, становится в разы приятнее, чем было. То, как трепетно Шаст относится к его личному пространству, как просит разрешения на простейшие прикосновения, боится смутить, сделать что-то, что не понравится — Арсению это всё льстит до безумия. Он лишь кивает, тут же пряча лицо в скрещенных на подушке руках, уши гореть начинают, вот, вроде, и скалился уверенно ещё минуту назад, а сейчас всё это самодовольство сгорает в огоньках зелёных глаз. Арсу не по себе, но при этом хорошо до безумия, что Антон смотрит на него вот так: словно Арс — самое красивое, самое любимое и самое нужное. Арсению хочется, чтобы Шаст смотрел на него так всегда, чтобы никогда не глянул на него как-то иначе. Надеется, что эта любовь и обожание не потухнут в его глазах.    Шаст прикасается к пояснице одними лишь подушечками пальцев, едва ощутимо, у Арса от этой нежности и аккуратности в груди всё спирает. Он проводит пальцами по впадинке позвоночника вверх, смотрит на Арса из-под полуопущенных ресниц, только и может, что смотреть на него, любоваться.    — Арс, не пойми меня сейчас как-то неправильно… — говорит Шаст совсем тихо, заметно смущаясь, краснея до ушей. — Но я не могу это тебе не сказать. У тебя самое красивое тело, что я видел, — Арс ничего ему не отвечает, кажется, у него из головы уже идёт пар от смущения, которое Антон умудряется усиливать каждым своим действием и каждым словом. А вид полыхающих ушей, торчащих из-за скрещенных рук добавляют Шасту неожиданно некой уверенности: — Я серьёзно, Арс. Я, конечно, не то чтобы видел прямо-таки очень много, но красивее не видел точно, даже на картинах.    — Ты издеваешься надо мной или что? — бубнит в край смущённо Арсений, переворачиваясь обратно на спину, чтобы прикрыться одеялом по глаза.    — Вовсе нет, — отвечает слишком уж серьёзно Шаст. — Не прячь, пожалуйста.    — Что не прятать?    — Не прячь от меня свою красоту.    Арсу бы стоило подумать с самого начала, на что он себя подписывает, влюбляясь в Шаста; вроде бы, и понимал, что в этих огоньках в зелёных глазах сгорит, вроде, и говорил об этом себе не раз, но вот сейчас снова. Арс чувствует, будто изнутри сгорает, словно что-то в Антоне — а если быть точнее, то абсолютно всё в нём — заставляет пылать что-то в груди сильнее. От одних лишь взглядов и слов, что срываются с его языка в порывах нежности и честности, сгореть можно заживо.    Арс сдаётся окончательно, никто из них уже и не боролся ни друг с другом, ни с чувствами, что вызывают один у другого, если бы пытались с этим бороться, уничтожали бы себя изнутри. Арсений сражаться ни с Шастом, ни с чувствами к нему не намерен, он убирает с себя одеяло, полностью доверяя Антону каждый миллиметр своего тела. И впервые за, наверное, всю свою жизнь Арс чувствует, что доверие, которое он подарил другому человеку, действительно заслужено и, более того, оно ценно для этого самого человека, ценно для Антона.    — О чём и говорю, — задыхается немного Шаст, рассматривая оголённое полностью тело, проходится медленно взглядом от подбородка и щёк, покрывшихся за это время щетиной, по шее вниз к груди, цепляется глазами за тёмные на белой коже окружности сосков, засматривается на то, как мягкий свет от фонарика скользит по мышцам груди, не выделяет их остро, а лишь подчёркивает блеклой светотенью. Не может насмотреться на плоский живот с заметными мышцами пресса и такой же, как на пояснице, россыпью родинок, не сдерживает себя, чтобы не провести по животу пальцами, соединяя родинки в линию, проводит кончиками пальцев по дорожке тёмных волос от пупка, не позволяя себе спуститься ниже приличного.    — Никак не могу вспомнить, — тянет задумчиво Шаст, прикрывая веки, чуть улыбаясь. — От твоей красоты, видимо, память отшибло. Я говорил тебе, что люблю тебя?    — Боже, ну какой же ты дурной, — смеётся тихо Арс, привставая на кровати, чтобы обнять Антона за плечи и завалить того в кровать поверх себя. — Te amo tanto que da miedo.    — Вот что я тебе точно не говорил, — шепчет Антон, — так это то, что, когда ты со мной начинаешь на испанском говорить, со мной что-то нездоровое происходить начинает.    — Понимаю, как никто другой, — усмехается коротко Арс. — И теперь, зная, что я не один в этой ловушке, voy a aprovecharlo al máximo.    — Но если понимаешь, то и я могу так же, — ухмыляется Шаст куда-то в шею, опаляя тонкую нежную кожу горячим дыханием. — Lo hablaré de tal manera que todos sus deseos se agravarán y requerirán cada segundo cumplimiento.    Арс вспыхивает ярко-алым, щёки и уши горят, сердце грозится выпрыгнуть к чертям из груди, голова идёт кругом. Боже, а если вспомнить, Арс когда-то на все сто был уверен, твёрдо убеждён в некой святости Антона. Что в нём святого, Арс сказать сейчас не может, от Дьявола куда больше, но это никак не отменяет проскочившей мысли-желания на Шаста молиться.    — Я понял, что, если начну эту игру, мне в ней не победить, так что давай начинать не будем? — с открытой мольбой просит Арс.    — Ладно, — пожимает плечами Шаст, усмехаясь. — Но жаль. Потому что, — Антон подтягивается чуть выше, чтобы прошептать свои слова Арсу в ухо так близко, как это только возможно: — Me encantaría ver hasta dónde te puede llevar mi español si solo la frase anterior hizo que tu pene se contrajera.    — Шаст! — восклицает Арс в край смущённо, а у того, видимо, ни стыда, ни совести, потому что от собственных слов Антон никакого смущения явно не испытывает, пусть его щёки и горят румянцем, только вот во взгляде никакого стеснения, только горящее огоньками предвкушение с примесью любопытства. Арсу дышать тяжело.    Арсений когда-то слышал о том, как может «переменяться» характер человека в зависимости от того, на каком языке он начинает говорить, словно другой язык позволяет человеку показать другое лицо, а может, это связано с некой манерой речи, которую человек привязал к конкретному языку. И Арсу бы очень хотелось думать, что эти грязные (безумно горячие) слова с языка Шаста сорвались только из-за того, что он переключался на какой-то повышенный уровень уверенности в себе и наглости при использовании в речи именно испанского. Арсу хочется верить в это, но Шаст с его надеждой и верой явно не согласен, потому что дальше продолжает говорить на русском в абсолютно такой же манере, чуть усмехаясь уголком губ, сохраняя удивительным образом нежность во взгляде.    — Я не сказал ничего кроме правды, — улыбается довольно Шаст, чуть сужая на Арса глаза, словно пытается рассмотреть его ещё лучше, а может, залезть в голову, прочитать мысли. Вот это было бы весьма некстати, потому что у Арса сейчас из приличных мыслей в голове только… А нет, их вовсе нет сейчас в его голове. Как бы там ни было, Арс сдаваться не намерен, он в эту игру включается, они оба знали прекрасно, что для них готовила эта ночь в трактире, они буквально договорились об этом, так что как-то оттягивать или делать вид, словно не понятно, куда это всё идёт, Арсений не собирается. Но легко уступать тоже не в его духе, совсем не в его.    — Cariño mío, — мурлычет Арс, усаживая Антона на кровати так, чтобы он опёрся спиной на изголовье, садится к нему на колени, обнимая руками за шею. Арс видит, как всё самообладание Шаста сейчас уходит на то, чтобы не сильно перемениться в лице от резкой смены настроения Арса, а ещё на то, чтобы не потянуться к Арсу ладонями, сжимает крепко пальцами одеяло. Что ж, играть — так до конца, уступать Арсений не привык. — Что бы ты сейчас ни говорил, как бы ни усмехался, ты же понимаешь, кто в итоге кого будет просить сбитым шёпотом не останавливаться? — урчит Арс в самое ухо, цепляя губами мочку, дразня, опаляет чувствительные уши горячим дыханием.    Арсений бросает взгляд в сторону: пальцы Шаста сжимают крепче ткань одеяла. Арсу хочется почувствовать эти руки на себе: на своих боках, бёдрах, в своих волосах, на своих ягодицах. Долгий вдох — медленный выдох.    — Мне кажется забавным, как мы продолжаем друг друга дразнить, кристально чисто понимая, что нам обоим в одинаковой степени нужно, — смеётся тихо Арс, обводя взглядом уже заметную через ткань эрекцию Шаста.    Только сам своим смешком давится, когда чувствует руки Антона у себя на бёдрах. Шаст перемещает медленно ладони от бёдер вверх до самых плеч, а потом по бокам вниз от рёбер к выпирающим косточкам таза. Арс прикрывает глаза, отдавая себя целиком ощущениям, которые хочется прочувствовать на себе максимально ярко, не отвлекаясь ни на что, а через секунду распахивает резко глаза, чувствуя у себя на груди губы. Шаст, только и ждавший того, когда Арс глаза прикроет, обхватывает мягко и мокро губами сосок, чуть отстраняется, чтобы провести языком размашисто, снова приникает губами, иногда подключая и зубы, покусывая аккуратно. Арс сверху что-то скулит и Шаст едва ли сдерживает усмешку: что там Арсений говорил, знает он, кто кого просить не останавливаться будет?    Несмотря на тихий скулёж и томные вздохи, Арс же остаётся ещё, видимо, в слишком сознательном состоянии, как кажется Антону, потому что его хватает на ответные действия, провокации, потому что сейчас его пальцы дразняще оглаживают твёрдый член Шаста сквозь ткань ночных штанов. По видению Антона такого быть не должно, в его маленькой фантазии Арс лежит под ним абсолютно разморённый и бессознательный, только просит о большем, неспособный делать ничего, кроме как получать то удовольствие, которое Шаст ему доставляет. А он мало того, что вполне себе в состоянии осознанности, так и провоцирует, дразнит Шаста в ответ, что критически отвлекает от всех планов, что нарисовались у Антона в голове, он уже и сам готов лежать, ничего не делая, и только получать от Арсения эту ласку и удовольствие.    Небольшой выигрыш в этом «соревновании» Антон получает совершенно случайно, его руки перемещаются в очередной раз от бёдер к тазу, но в этот раз ладони немного меняют направление и Шаст, не сдержавшись, сжимает крепко ягодицы. На этом, если и оставались в Арсе какое-то самообладание и контроль, они заканчиваются, он припадает грудью к груди Антона, не сдерживая томного звучного вздоха, только сейчас замечает, что на Шасте, в отличии от него, слишком уж много одежды. Арсений слезает с ног Антона с одной лишь целью его раздеть, стягивает слишком уж торопливо с Шаста рубаху, наводя в волосах жутчайший беспорядок, снимает быстро штаны, с чем Антон помогает суетливо — больше ни у одного из них на игры и провокации выдержки и контроля не остаётся, уже необходимо поскорее чувствовать друг друга. Ближе. Теснее.    Избавившись от лишней, то есть от всей, одежды, что была на Шасте, Арс забирается обратно на ноги, не садится на бёдра, боясь перегрузить больную ногу, опирается коленями по обе стороны от бёдер, обнимает снова за шею, вовлекая тут же в долгий поцелуй. Грудь прижималась тесно к груди, кожа к коже, поцелуй становился глубже с каждой секундой, Арс проводит языком по нижней губе, вызывая у Шаста низкое утробное урчание. Арсений чувствует, как ладони Антона, гладившие до этого момента лопатки и поясницу, снова перемещаются к ягодицам, сжимают их крепко.    — Ты понятия не имеешь, как давно я хотел это сделать, — практически рычит на ухо Шаст. — Если бы знал, что тебе ещё и понравится, наверное, в тот момент с ума бы сошёл.    Арсений не отвечает ничего членораздельного, скулит тихо, прижимаясь губами к чужой шее, ласкает её губами и языком, а потом делает то, что выбивает из груди Антона воздух окончательно: Арс опускает таз ниже, чуть разводя бёдра в стороны так, что член Шаста оказывается ровно в ложбинке между чуть разведённых сейчас ягодиц.    — Mierda, — шипит Антон, а Арсений только смеётся хрипло, отчего ещё горячее становится в низу живота и паху; для Арса вывести Шаста на брань — это какой-то непревзойдённо высокий уровень похвалы. Он двигает немного бёдрами, потираясь задницей и мошонкой о чужой стоящий член, вызывая новую волну ругани.    Арсу совершенно не хочется тратить время на лишние приготовления, он вымылся достаточно хорошо, он растянул себя пальцами, пока сидел в ванне, но также Арс понимает, что начнёт он действовать сейчас без какой-либо дополнительной растяжки и подготовки — завтра не сможет нормально ходить. Тут либо полное удовлетворение своих ежесекундных желаний с закрытыми на последствия глазами, либо же потерпеть, повременить и сделать всё правильно, не доставив никому из них никаких неприятных ощущений. А если поторопится, то ощущения будут неприятные для них обоих, так что Арс разумно выбирает второй вариант.    Шаст с любопытством следит глазами за внезапно начавшимися движениями рук Арса, который дотягивается до какого-то пузырька на тумбочке, не отрываясь от поцелуя. Антон присматривается кое-как к зелёному стеклу, а как только Арсений откупоривает пузырёк, Шаст не может сдержать низкого стона прямо в поцелуй: он знает этот ударивший в ноздри терпкий запах, он знает, что это за масло и для чего его используют, и от понимания того, что Арс собирается сейчас делать, голова идёт кругом.    Антон пытается от поцелуя отстраниться, чтобы задать вопрос о том, уверен ли Арс в том, что сейчас делает, хочется сказать, что он не обязан это делать, что это вовсе необязательно, но ещё больше Шасту хочется узнать, убедиться твёрдо в том, что Арсений это делает, исходя из собственного желания с Антоном переспать, а не из какого-то рвения удовлетворить желания Шаста. Арсений же от своих губ отстраниться не позволяет, наклоняется чуть вперёд, затыкая Антона, предотвращая все его вопросы, отвечая на них одним лишь движением языка внутри чужого рта, у Шаста в голове не остаётся ни одной мысли.    Арсений чувствует осознание происходящего со стороны Шаста, чувствует задницей, как дёргается его член с выступающей обильнее смазкой, у Арса в голове кровь набатом стучит, но не от смущения, а лишь от сильного до нестерпимого зуда желания — хочется уже поскорее получить всё и сразу. Арс чувствует, как руки Шаста тянутся к пузырьку, он отстраняется всё-таки от поцелуя, и Арс видит в его глазах острое желание сделать это самому. В Арсе внезапно просыпается острое желание над Антоном немного поиздеваться, в хорошем смысле, если можно так сказать, хочется дразнить сильнее, раздраконить до крайности, хочется не разрешать прикасаться и заставить только смотреть. Арс буквально видит перед своими глазами эту чёткую картинку, как он лежит перед Шастом с раздвинутыми ногами и заставляет смотреть на то, как собственные пальцы растягивают вход, пока Антон наблюдает потемневшими от возбуждения глазами, лишённый возможности дотронуться и сделать что-либо, а Арсений не сомневается, что Шаст будет слушать каждое его слово в кровати; и если Арс скажет «нет», то Антон не позволит себе сделать что-либо.    Арсений в себе это желание, эту фантазию подавляет с огромным трудом, оставляя её для другого раза, который, определённо, однажды будет, не известно, как скоро, с их передвижениями и местоположением, но точно будет, а сейчас надо удовлетворить их общие желания как можно более эффективно, чтобы насытиться друг другом в таком плане хоть на какое-то время. Арс отдаёт пузырёк в чуть дрожащие пальцы Шаста, Арсения эта дрожь беспокоит, он спрашивает одним лишь взглядом, уверен ли Антон сам в своём решении, в своём желании самостоятельно Арса растянуть, только вопрос быстро в воздухе растворяется, едва он замечает, как Шаст на него сейчас смотрит. Дрожь в руках? Определённо. От волнения, неуверенности — нет. Только предвкушение. У Арса дыхание сбивается окончательно. Он пододвигается бёдрами выше, чтобы сидеть впритирку к Шасту, прижимается плотно всей поверхностью тела к Антону, обнимая за шею, шепчет на ухо, что Шаст может делать, что захочет. Арсу приходится приложить усилие, чтобы к сказанным словам не прибавить «только аккуратно» или что-то такое, потому что сейчас это говорить совсем не нужно, он уверен, что Антона не надо просить об этом, он и так с Арсом нежен до щемления в груди; это с другими в кровати Арсу приходилось о нежности и аккуратности просить, и то, не всегда он получал это в итоге. Не надо Антону лишний раз напоминать о том, какой у Арса «удачный» опыт в выборе любовников, сейчас это всё не имеет никакого значения. Сейчас важны только они оба, здесь и сейчас, кожа к коже, с горячим сбитым дыханием и бесконечным желанием не просто получать удовольствие, а доставлять его второму.    Шаст чувствует своей кожей, как горит Арс, пылает буквально, и Антон бы соврал, если бы сказал, что его это не греет, не в буквальном смысле, хоть Арс и правда сейчас согревает не хуже камина, но речь о том, как греет душу то, что Арсений явно смущается, отдавая вот так инициативу и контроль в его руки: ему это непривычно, ему неловко, но он продолжает из раза в раз проявлять к Антону доверие, пусть и в несколько иной форме, чем проявлял до этого, но, как кажется Шасту, доверить своё тело другому человеку — это стоит ничуть не меньше, это тоже доверие на очень высоком уровне, особенно для Арса. И полыхающая от смущения и желания белая кожа греет не только физически, но и душевно.    Антон больше терпеть не может, да и мучить смущением и ожиданием Арса как-то в его планы совсем не входило, поэтому он выливает наконец из пузырька достаточное количество масла на пальцы, принюхивается снова: он не может разобрать, из чего оно сделано, на основе чего выведено, но может сказать, что чувствует сквозь приторный запах масла чуть терпкий аромат базилика, что немного удивляет. Шаст думает даже, что ошибся, а Арс смеётся отчего-то сзади.    — Ты серьёзно сейчас решил понюхать масло? — тихо смеётся Арс. — Либо тебе настолько нравятся запахи, либо тебе совсем неинтересно то, что происходит в кровати, — Арсений говорит это без претензии, без обиды, шутит просто, его на самом деле эта привычка Шаста — нюхать всё — умиляет безумно.    — Прости, нет, я просто, — начинает было оправдываться Шаст, краснея, а когда Арс начинает громче смеяться, понимает, что никто его ни в чём не обвиняет, краснеет ещё сильнее. — Я базилик чувствую.    — Всё ещё поражаюсь, как у тебя это выходит, — улыбается Арс, выпрямляясь, чтобы посмотреть Антону в глаза. — Там правда есть базилик, правда вот, я совсем его не чувствую.    — А зачем? — любопытствует Шаст, склоняя голову на бок, строит Арсу глазки, от чего тот не сдерживается: со счастливой улыбкой на губах целует Антона в щёку, кончик носа и лоб, пробегаясь поцелуями по всему лицу. — Это не то чтобы какой-то очевидный вариант для добавления в интимное масло, я имею в виду, что это ведь…    — Я понял тебя, — смеётся тихо Арс. — Это масло делалось мной, я просто для запаха ничего не добавлял, потому что вообще не чувствую запахи так, как ты. Там ещё вербена. Вербена и базилик, у них множество целебных свойств, но масло на их основе… Вполне однозначно влияет на возбуждение, — усмехается довольно Арс, отмечая, как у Шаста сильнее искрятся глаза. — Одним словом, afrodisiaco, — у Шаста что-то неладное с сердцем творится с самого их знакомства с Арсом, но сегодня оно, видимо, откажет у Антона вовсе. — Интересно то, что большая часть зелени, что мы используем на кухне как специи… Если сделать масло на их основе, можно открыть весьма интересные эффекты, вот, казалось бы, петрушка и петрушка, а масло…    Арс не договаривает, прерывается на звучный вздох вперемешку со стоном, когда пальцы Шаста скользят по ложбинке между ягодицами вниз, кончик указательного пальца касается мягко, но ощутимо входа, массирует немного напряжённые сейчас мышцы сфинктера. Арс заставляет себя немного успокоиться, расслабить все мышцы, выдохнуть спокойно, но собственного тела сейчас удержать не может, трётся членом о живот Шаста, ёрзает на ногах. Антону от этой чувствительности и каждой реакции на его действия голову сносит окончательно — если и оставались в нём какие-то крохи смущения, то сейчас они посланы не самыми приятными словами куда подальше. Шаст сам заставляет Арса сесть ещё чуть ниже, развести бёдра шире, приникает к его груди губами, принимаясь ласкать чувствительные соски языком и зубами чуть ли не с остервенением. Пока одна рука оттягивает в сторону одну ягодицу, пальцы второй руки ласкают упругое колечко мышц, Шаст проникает аккуратно пальцем внутрь, не чувствует как такового сопротивления мышц, но всё равно остаётся очень трепетным, не торопится, действует осторожно, оглаживая кончиком пальца.        — Когда палец будет внутри где-то на две фаланги, — говорит шёпотом с придыханием Арс, — тебе надо будет найти особое место, хорошо? — Шаст кивает коротко, покрывая грудь и шею поцелуями. — Тебе, правда, лучше бы поменять поворот пальца при этом…    — В смысле? — Арсу неловко от того, что они, в принципе, говорят об этом, но, если сейчас не ввести для Шаста хоть какую-то теорию, можно остаться с неудовлетворёнными желаниями, чего Арсу совсем не хочется с нынешним уровнем возбуждения, когда вся кожа горит, а со стоящего члена беспрерывно капает смазка. То, что Шаст понимает, что надо растянуть — это прекрасно, но на данный момент он ведь совершенно не понимает, каким образом будет получать удовольствие Арс, а Арсению очень важно с Шастом это удовольствие получить, а не сделать вид, что Антон всё сделал правильно, чтобы его не обидеть, и это не столько про жадность в кровати, сколько про необходимость Арса сделать всё наилучшим образом для них двоих. Арс же понимает, что Антону так же важно, чтобы Арсу было с ним хорошо, не хочется его никак расстраивать, поэтому и приходится немного внести ясность.    — Примерно на уровне второй фаланги со стороны передней части тела — должно быть это место, понимаешь? — Шаст кивает чуть заторможено; его, если говорить открыто, Арс, который говорит вот так чуть смущённо о том, что Антон должен делать, чтобы было приятно, возбуждает безумно. — То есть, если ты не повернёшь палец, ты буквально будешь ногтем царапать…    — Получается, — Шаст достаёт палец, меняет положение своей руки, протягивая её снизу под бёдрами и входя обратно другой стороной пальца, — вот так лучше?    Арс в подтверждение этого вопроса только мычит низко, двигает бёдрами инстинктивно, потираясь мошонкой о руку снизу.    — Se paciente, mi querido, — шепчет Антон, сам от нетерпения сгорая, и гладит второй рукой Арса трепетно по волосам.    Шаст находит то место, о котором Арс говорил, оно оказывается различимо на ощупь, так что Антон сразу предполагает, что это оно, только у Арса спросить не успевает, потому что тот задыхается в сладком стоне. Вопросы отпадают, а у Шаста грозится отпасть челюсть, потому что то, как Арсений только что проявил свой голос, не сравнится ни с одним их разом. Шасту жизненно необходимо услышать это снова, а ещё нужно быстрее слиться с Арсом, поэтому Шаст, не переставая ласкать простату, добавляет постепенно второй и третий палец, смазывая их дополнительно маслом. Арс бурчит что-то совсем непонятное, отодвигает руки Шаста от себя, отчего тот пугается, что сделал что-то не так, сделал больно или неприятно, но Арсений не выглядит так, словно ему неприятно, наоборот он горит каким-то нетерпением и желанием острым. Шаст понимает, почему его остановили, когда Арсений подхватывает со столика пузырёк и выливает остаток масла Шасту на головку члена, тут же размазывая ладонью по всей длине. Это прикосновение и ощущение масла, стекающего по стволу — всё это чувствуется Антоном сейчас слишком остро, он утыкается лицом в изгиб шеи Арса, скулит что-то едва слышно. Арс его голову от себя отнимает, потому что так он совсем не видит, что делает, целует успокаивающе Шаста в губы, проводя ладонью по члену сверху вниз, распределяя тщательно масло по всей длине, ласкает чуть дразняще.    — На самом деле, — говорит тихо Арс, а голос у него хрипит ужасно (прекрасно) от возбуждения. Он поднимает глаза к лицу Шаста, пересекается с ним взглядом, не может удержать себя от того, чтобы провести языком по покусанным Шастовым губам, от чего тот стонет тихо, высовывая свой язык, подставляя его под ласки языка Арсения. Тот от своей мысли отвлекается, оглаживает мягко языком, переплетается с Антоновым, продолжая растирать масло по твёрдому стволу. Но всё-таки заставляет себя оторваться, чтобы высказать свою мысль: — На самом деле, я думаю, что с тем, каким мокрым ты стал, пока меня растягивал, можно было и без дополнительного масла, — Шаст взвывает низко, закусывая нижнюю губу, чтобы не шуметь слишком громко, роняет свою голову снова Арсу на плечо, толкаясь бёдрами вверх в его руку. Арс вдыхает удовлетворённо, получив желанную реакцию на свои слова. — Но я подумал, что всё-таки лучше не рисковать. А если хочешь рискнуть, можем чуть позже, когда отойдём от первого раза, — шепчет Арс, наклоняясь к уху. — А может, как раз на второй раз и стоило оставить масло?    Арса не перестаёт восхищать, как, несмотря на зашкаливающий уровень возбуждения и желания, Шаст продолжает себя контролировать, как не теряет контроль над собой; вытвори Арс нечто подобное с кем угодно из своих прошлых любовников в Испании, те бы уже давно не выдержали, опрокинули на кровать и взяли Арса силой. Но не Антон. И Арсений не может отрицать, насколько его самого возбуждает факт того, как Шаст держит себя в руках и думает в первую очередь об удовольствии Арса. Больше продолжать эту муку, что над желаниями Антона, что над собственными Арс не может, подтягивается чуть выше бёдрами и, придерживая член Шаста у основания, насаживается, пропуская внутрь чуть больше головки. Антон шипит громко, едва ли сдерживает себя, чтобы не толкнуться до самого основания, но сдерживает же, черти его побрали. Арс сам насаживается до конца, дышит глубоко, расслабляясь, чтобы успокоить внутреннее напряжение мышц. Шаст снова разрывается испанской бранью, утыкается губами в нежную кожу шеи, выцеловывая её почти яростно. Арс расслабляется окончательно, делает первое движение бёдрами, поднимаясь и выпуская член почти до конца, снова опускается, насаживаясь, давит на грудь Шаста, чтобы он немного откинулся назад, находит угол, под которым головка при движениях бёдер скользит кончиком по простате, голос вообще не сдерживает, стонет звучно и протяжно, вцепливаясь руками в чужую спину, чуть царапая отросшими ногтями лопатки.    Арс начинает двигаться под найденным углом с налаженным ритмом, чувствует, как Шаст начинает поддаваться бёдрами навстречу, входя максимально глубоко. Каждый толчок — волна удовольствия, разливающаяся горячей волной по позвоночнику. Арс чувствует, что царапает спину уже, наверное, болезненно, пытается ослабить натиск собственных пальцев, но от каждого толчка изнутри встряхивает слишком сильно, а Шаст сейчас, кроме удовольствия, не способен почувствовать ничего. Арс надеется, что не оставит царапин, а пальцы вжимаются в лопатки сильнее, оставляя красные полосы на спине. Руки Шаста держат крепко ягодицы, помогают при толчках, реальность размывается абсолютно, мир сужается до глухого вакуума, в котором только они вдвоём со своим удовольствием и звучными стонами с тяжёлым дыханием. Тепло, гуляющее по всему телу, скапливается у низа живота, сжимается там тугой пружиной, у Арса в ногах почти не остаётся сил, колени заходятся дрожью, ещё несколько толчков, Шаст ласкает губами грудь и шею, сжимает крепче ягодицы, член Арса трётся о его живот, кожа блестит от пота, волосы, мокрые после мытья, высохли от жара кожи, но слиплись на чёлке из-за пота. У Шаста перед глазами — туман и звёзды, он любуется открыто Арсом, не сдерживая в своём взгляде ни желаний, ни любви, ни страсти, ни похоти. Говорит на испанском с хрипотцой, какой Арс сейчас красивый и как любим. Арсу кажется, что до того момента, пока Шаст не открыл свой рот, он мог бы продержаться ещё какое-то время, но от этих откровений Антона, от его проклятого горячего испанского пружина, сжавшаяся в животе, не выдерживает: Арсений кончает бурно с темнотой перед глазами и громко бухающим в ушах пульсом, выгибается навстречу губам Шаста, снова оказавшимся у него на груди и сжимающихся вокруг соска, обостряя ощущения. Антону, видимо, кажется, что у Арса оргазм ещё недостаточно яркий, потому что он сжимает крепче одну ягодицу, а второй рукой проводит, сжимая крепко, по мокрому от выступавшей смазке члену. Арсу настолько хорошо, что мозг грозится полностью отключиться, в глазах темнеет окончательно, Арс выгибается в спине, сжимая крепко внутренними мышцами член Шаста, делает последние движения бёдрами по инерции, изливаясь обильно и сильно на живот Антона, который ругается на проклятом трижды испанском, поддаваясь бёдрами вверх, навстречу одуряющей сейчас тесноте, кончает внутрь, пока руки как-то хаотично начинают двигаться по телу Арса, сжимая бёдра, бока и плечи.    Шаст падает спиной назад, ударяясь лопатками о дерево изголовья кровати, но не чувствует ничего, кроме переполняющего тело острого удовлетворённого возбуждения, которое плавно превращается в тёплую негу и приятную усталость. Арс привстаёт, поднимая дрожащие бёдра, выпуская из себя обмякший член, валится в другую сторону, падая на бок между ног Шаста, устраивая свои ступни у него на бедре, пытается отдышаться, пока внутри из-за движений горячая сперма ещё действует на чувствительную простату. Арс не прикрывает глаза, потому что чётко понимает, что в таком случае заснёт моментально, смотрит куда-то в пространство перед собой, пытаясь выровнять дыхание, переварить то, что сейчас вообще произошло, пока острое наслаждение уступает место нежной тёплой лени.    — Арс? — у Шаста совсем голос охрип, он хочет спросить, нормально ли Арсений себя чувствует, касается одновременно с произнесённым именем голени Арса, проводя чуть выше к коленке, а тот дёргается сильно, словно пугается. Шасту это не нравится совсем, он смотрит на Арса взволнованно — он сделал что-то не так?    — Шаст, не прикасайся ко мне пока, — просит осипло Арс. — Я сейчас как перенатянутая струна, слишком всё остро и чувствительно, дай мне пару минут, слишком хорошо…    Антон выдыхает облегчённо, расплываясь в тихой улыбке, убирает от Арса свои конечности, находит в себе силы встать с кровати, чтобы уйти за ширмочку и ополоснуться в воде, что осталась в ведре. Когда возвращается, Арс всё ещё слишком разморённый, в абсолютном состоянии бессознательности, как кажется, только глаза блестят и щёки румянцем горят.    — Всё в порядке? — тихо спрашивает Шаст, садясь рядом с Арсом на кровати, всё ещё к нему не прикасается.    — В порядке? — переспрашивает Арс, подползая на кровати в сторону Шаста, укладываясь головой возле его колена. — Шутишь? Всё потрясающе.    Шаст смеётся тихо, зарывается пальцами в тёмные волосы медленно, наблюдая за реакцией Арсения, понимает, что прошла та острая чувствительность и можно теперь спокойно прикасаться, гладит Арса по плечам, укладывает головой к себе на колени, поворачивая на спину, проходится мягко подушечками пальцев по фигурным ключицам, по россыпи шрамиков из-за экспериментов с горячими искрами, по родинкам и плоскому животу.    — Я сейчас мурчать начну и усну, прекращай, — ворчит напущено Арс, но улыбку сдержать не получается.    — Мурчи и спи, — улыбается влюблённо Шаст. — Я совсем не против.        — М… — Арс заставляет себя разлепить глаза, которые невесть когда успели закрыться. — Я против. Мне надо помыться, нельзя с такой красотой засыпать, — язвит немного, ссылаясь на то, что у него сейчас происходит в заднице.    — Чёрт, прости, я совсем не подумал об этом… Не стоило…    — Перестань, — требует Арс, привставая на кровати; встаёт очень зажато, идёт очень узкими шагами за ширму, чтобы вымыться. — Так было нужно и так хотелось. Нам обоим, Шаст.    — Не говори мне такие вещи, — прикрывая ладонями лицо, бурчит Шаст, краснея.    — Пока мы только вдвоём, буду говорить, — обещает Арс, вымываясь водой из бочки, сидя в ванне. — И не только такие.    — Тебе помочь чем-нибудь?    — Предлагаешь помыть мне задницу? — не сдерживает смешка Арс.    — Я-я не знаю, может, подержать что-то, принести, там, одежду, полотенце, я не знаю, — Арс выглядывает из-за ширмы сверху как-то обеспокоенно, рассматривает Шаста с искренним волнением, не понимая, с чего Шаст вдруг так зажался, аж запинаться начал.    — Шаст, ты чего? Всё нормально. Со мной всё нормально. Я в состоянии дотянуться до полотенца, одежда мне пока не нужна, а вымыться я прекрасно могу сам. Ты чего это, вообще?    — Просто… Я не знаю, Арс, как себя вести в этом всём, — признаётся Антон с тяжёлым вздохом. — То есть, у меня ведь не было ничего настолько серьёзного во всех планах, не было у меня постоянных любовников и любовниц, ухаживаний за кем-то и вот такого всякого. Я не знаю, как себя в этом вести, что я должен сейчас сказать тебе и что делать? Я должен как-то благодарить за это или это грубо? Я должен что-то пытаться помочь или, в принципе, что-то особенное сделать?    — Хм, — Арс делает очень задумчивый вид, чуть хмурясь, заканчивает с вымыванием, выходит к Шасту с завязанным на бёдрах полотенцем. — Ну, вообще-то, да, Шаст. Теперь ты по русскому обычаю обязан со мной повенчаться в церкви, окунуться в ледяную прорубь со мной вместе, под водой поцеловаться, потом пробежаться по полю пшеницы абсолютно голый и перепрыгнуть через костёр, держа меня на руках, будучи с завязанными глазами.    У Шаста от каждой новой детали всё сильнее отваливается челюсть и даже отходит краска от лица. Арс смотрит на него, ошарашенного и перепуганного, и не сдерживается, взрываясь громким смехом, держась за живот.    — Нет, ну, ты бы себя видел! — смеётся Арс, пока Шаст с удивлённого выражения лица переходит к понимающему, а за ним к надутому. — Ты бы правда ведь это всё бы сделал, потому что я сказал, да? — смеётся по-доброму Арс. — О! Ещё на медведе в костюме амазонки надо проскакать по лесу, чтобы добыть для меня шкуру, Шаст.    — Очень смешно, — бурчит Антон.    Тем не менее, то волнение и почти страх, что в нём были, сходят на нет. Этого Арс на самом деле и добивался, он хотел, чтобы Антон расслабился, пусть Арс и пошутил сейчас, но это была шутка для убавления в Шасте и атмосфере напряжения, что росло. То, что сказал Шаст, на деле было весьма грустным и тяжёлым: он говорит о том, что не понимает, не знает, как себя вести в отношениях и что делать после вот такой близости; это вызывает в Арсе тоску — он лишь сбавил напряжение шуткой, к тому же, его искренне трогает, как Антон верит всему, что он говорит, как было и с «чудовищем». Это действительно очаровательно.    — Шаст, — зовёт Арс тихо, он подходит к кровати и садится аккуратно на левое колено Антона, обнимая его нежно за плечи. — Не тяжело, не больно? — Антон качает головой и Арс продолжает: — Я хочу, чтобы ты кое-что сейчас услышал и запомнил это раз и навсегда, хорошо? Ты, может, и лишён какого-то опыта, может, лишён опыта в целом, но ты прекрасен как любимый человек, слышишь? Ты заботлив и внимателен, аккуратен и осторожен, ты очень чувственный и чуткий, Шаст. Всё, что ты делаешь, ты делаешь более чем правильно. Ты не эгоистичен, ты не жаден, ты очень хороший человек, а хороший человек не может оказаться дрянным в личных отношениях, понимаешь? Ты очарователен, я люблю тебя, Шаст, запомни всё это, пожалуйста, как и запомни то, что, если однажды ты что-то вдруг сделаешь не так, я обязательно тебе скажу это, хорошо? — Шаст кивает порывисто, прижимаясь лбом к груди Арса, целует в ключицу, трётся о неё кончиком носа. — Вот ведь, — фырчит Арс, поднимая к себе лицо Антона за щёки, оставляет россыпь поцелуев по всему лицу. — Ты самый лучший, понял? Даже на секунду не смей в этом сомневаться, запомнил, чудовище?    — Запомнил, — улыбается Шаст, прикрывая глаза, чуть вытягивая лицо вперёд в столь открытой провокации, что и ума не надо, чтобы понять, чего это чудовище хочет. Арс целует в губы долго и нежно.    А после этого поцелуя заваливает Шаста на кровать, чуть придавливая собой.    — Я хочу ещё.    — Уже? — краснеет Шаст.    — Кому из нас сорок? — вздёргивает бровь Арс, заставляя Шаста зайтись смехом.    — То-то я и удивился, — язвит Шаст. — Возраст такой — надо отдыхать побольше.    — Козёл, — пыхтит Арс, покрывая кожу на груди поцелуями.    Полночи у них уходит на продолжение удовольствия, они пытаются менять позы, но по большей части не выходит многое из-за того, что у Шаста начинает простреливать болью правое бедро, удаётся удобно устроиться им обоим где-то через полчаса: Арс лежит с подсунутой под поясницу и задницу подушкой, а Шаст сидит между его ног, входя под нужным углом и двигаясь слишком уж размеренно, выбивая каждым толчком сладкий стон из чужой груди. Арс просит быстрее и глубже, а когда Шаст, открыто дразня, двигается ещё медленнее и плавнее, Арс тянется ступнёй вверх, чтобы стукнуть Антона пяткой по голове. Это явно было ошибкой, потому что стукнуть он всё равно не успевает, а вот Шасту свою растяжку демонстрирует, а Антон, перехвативший ногу вовремя за щиколотку, принимается покрывать её поцелуями, сопровождая это всё речами на испанском о том, какой Арс миниатюрный и утончённый в его руках, показывает Арсу, какие у него тонкие щиколотки, обхватывая их пальцами в кольцо.    В этот раз Арсений держится долго только из-за того, что Антон его откровенно мучает, растягивает удовольствие, урча горячие и милые пошлости на испанском, выцеловывая косточку на щиколотке. Чёртов бес Антон слишком быстро всему учится и слишком хорошо всё запоминает, потому что сейчас он умудряется взаимодействовать почти со всеми чувствительными точками Арса, толкается плавно, скользя краем головки по простате, вылизывает выпирающую косточку на щиколотке, пальцами одной руки щипает соски. Из-за мерного темпа толчков и от того, что в этот раз Шаст не прикасается к его члену, а стимулирует лишь простату, ощущения другие, более глубокие и тягучие. Арсу хватает несколько минут, чтобы прийти в себя, он замечает, что Шаст в этот раз всё-таки достаёт член и пытается дойти до пика иначе, двигает размашисто рукой по всей длине собственного члена, дышит тяжело, смотря на Арса перед собой сквозь дымку. Арс заменяет руку Шаста своей, ласкает член то по всей длине, то лишь головку круговыми движениями большого пальца. Шаст срывается в удовольствие через несколько минут этих ласк, падает на бок, чтобы не придавить собой Арса, дышит тяжело, нашаривает руками Арса под боком, прижимает его к себе, обвивая конечностями. Через какое-то время они находят в себе силы встать и обмыться немного оставшейся водой, после чего бухаются в постель, затушив свет, и моментально засыпают.

* * *

   Утром Арс никак не может понять, что происходит, что он чувствует, не может никак разобрать, в чём дело и в чём его раздражитель сейчас, потому что с Шастом легли слишком поздно, и мозг Арса отказывается как бы то ни было функционировать сейчас. Но раздражитель не оставляет в покое и Арсу приходится немного проснуться, чтобы разобраться и, как он надеется, продолжить спать. Становится различим чей-то голос (вот, что это был за шум), чувствуется, как кто-то трясёт его за плечо активно (вот, что его разбудило). Арс приоткрывает один глаз, волнуется, что с Шастом что-то случилось, но видит его затылок и голую спину со всё-таки оставшимися после ночи царапинами, которые ещё чуть-чуть и перешли бы на заживающую рану от удара Адриана — спит, отвернувшись в другую сторону. Тогда что?..    — Арс, быстрее, разлепляй свои синие очи! — кричит на него Сергио. Арс оборачивается к нему, приподнимаясь на кровати, опёршись на локоть, моргает спросонья глазами по отдельности, пытается протереть со сна лицо, но промахивается, уводя ладонь куда-то к уху. — Я, конечно, рад, что вы, видимо, трахались всю ночь как кролики, но мне надо, чтобы ты был бодрым, а поэтому прости, — последнее, что различает Арс, после чего ему в лицо выплёскивают стакан ледяной воды. Сон как рукой снимает.    — Серёжа, блять! — рычит Арс, подрываясь с кровати, прикрывает тут же краем одеяла пах. Шаст просыпается от шума, ворочается, садится на кровати резко, замечая в комнате Сергио и смущаясь отчего-то больно уж сильно. — Убью, — рычит Арс.    — Не надо, — успокаивает Сергио. — Я знаю, как тебя обычно не добудишься, а с такой-то ночкой так и подавно, — разводит руками Серёжа, пока Арсений одевается быстро. — Ты проснулся, надеюсь? — смотрит строго Сер на Антона. — Давай одевайся, срочно.    — Что срочно? — лишь сейчас Арс замечает, как сильно хмурится Сергио и, несмотря на язвительность и шутки, совсем не улыбается, а значит, произошло что-то плохое. Сергио не паникует никогда, когда его зажимают в угол, он сучится и насмехается, но при этом чувствуется в нём вместо страха дикая злость. И сейчас в Сергио именно то самое раздражение, что-то нехорошее. — Сер, что произошло?    — Грек должен был с рынка вернуться ещё часа два назад, с ним пошли Адриан и Оксана. Их нет до сих пор.    — Чёрт, — выругиваются в один голос Антон с Арсением.        — Я думал пойти искать один, но ещё больше разделяться — слишком неразумно, — хмурится Сергио. — Поэтому быстрее собирайтесь, побежим искать непутёвых.    Арсений с Шастом одеваются быстро, а Сергио бросает на выходе из комнаты совсем угрюмо:    — Чтобы через две минуты были внизу, иначе уйду искать один.    Арс собирается со скоростью молнии, помогает собраться Шасту, проверяет быстро, не оставили ли они ничего в комнате, после чего вылетает с Шастом стрелой из комнаты.    Не бывает у них всё тихо и просто.