У моего инквизиционного костра зелёные глаза

***

   Когда Арсений с Антоном спускаются на первый этаж трактира, Сергио они находят возле стойки, он переговаривается о чём-то тревожным сбитым шёпотом с Элиасом, который только руками разводит да плечами пожимает.    — Спасибо за скорость, — кивает Серёжа, замечая подошедших со стороны лестницы Шаста и Арса.    — С чего начать поиски? Спросил у трактирщика, когда и куда они вышли? — Арсений кусает губы нервно, он понимает, что они буквально отпустили в город одних трёх самых проблемных в своей команде: Димитрий — тридцать три несчастья, который, как он сам подметил, находится в немилости у Рима, а ещё нарывается постоянно на конфликты своей честностью, разбавляемой лишь сарказмом; Оксана — умная женщина, что свой ум и пыл контролирует всегда только при Арсе, чтобы не нажить ему проблем; ну и конечно, Адриан, от которого можно ожидать чего угодно, но не сейчас, только вот он тоже находится в немилости на данный момент времени, особенно в немилости церкви.    — Почему она вообще с ними пошла? — качает головой негодующе Сергио; он прощается с Элиасом взмахом руки, выходит торопливым шагом из трактира, пока Арс с Шастом едва ли за ним успевают. — Эти два несчастных, да ради Бога! Почему её с ними понесло?    — Сер, успокойся, я знаю, что Окс умеет наживать неприятности не хуже Димитрия, но выкручивается она из них куда лучше него, с ней точно будет всё в порядке, — успокаивает Арсений, пока самого изнутри потряхивает от уже представившихся картинок Оксаны на костре.    — Выкручивается? Она выкручивается?! — взвинчивается Сергио, взмывая руками на ходу. — Каждый раз, когда что-то случалось, её спасало что-то со стороны! Шаст, ты, я! Когда в последний раз она выкручивалась сама из проблем? Сколько помню, она их только находила магическим образом!    — Я уверен, что если они и нажили каких-то неприятностей в городе, — тихо говорит Антон, боясь вызвать в Сергио вспышку злости, — то Адриан поможет выкрутиться, подумайте сами, у него непревзойдённые навыки во лжи и лицемерии.    — Как-то ты нелестно о брате, — фырчит Сергио.    — Я не в плохом смысле, в данном случае, если что и произошло, то это определённо плюс, да ведь может быть и такое, что они просто задержались и не случилось ничего.    Шаст, говоря это, сам в свои слова не верит, а когда ловит на себе два неверящих взгляда, понимает, что и не он один. Они все уверены, что эта тройка умудрилась вляпаться в городе во что-то нехорошее. Причём вляпаться мог одинаково любой из них: Окс действительно имеет поражающую способность оказываться, мягко говоря, в заднице событий, что связано с её привычной манерой, которую ненавидят её близкие люди: брать весь удар на себя. Адриан сейчас наверняка объявлен в розыск инквизиции, но хочется надеяться, что слухи до Рима об убийстве испанского Великого инквизитора ещё не дошли. Что касается Димитрия, там вообще лучше промолчать.    До рынка доходят уже в молчании, на торговой площади они разделяются, обходят с осторожными вопросами всех торговцев, в частности, травников, ведь именно за травами для ноги Антона Димитрий и должен был пойти на рынок. Шаст начинает из-за этого испытывать не совсем уместное чувство вины: из-за его ноги, из-за его болей, из-за его лечения Диме вообще пришлось идти на рынок, а теперь неизвестно, что с ним произошло, с ним, Оксаной и Адрианом. Неважно, с кем именно из них случилась какая-то неприятность, Шаст уверен в этом, эти трое бы друг за другом пошли: один встрял — все встряли. Как в той сказке, что мама в детстве читала, где внучка за бабку, бабка за дедку. Вот и пожалуйста, Оксана — внучка, а Дима с Адрианом — бабка с дедом; знать бы ещё, за какую репку они все потянули, что теперь их по городу не сыскать.    — Шаст, это не твоя вина, — говорит тихо Арс, подошедший только что. Снова все мысли и чувства Антона считывает по одному лишь взгляду, уже жутко становится от этого. — Не надумай глупостей, мы их найдём.    — Найдём, так или иначе найдём, — вздыхает прерывисто Антон. — А что если к тому моменту, как мы их найдём, случится с ними что-то непоправимое? А если будут ранены? А если?..    — Перестань, — прерывает Арс. — Смотри, — указывает он кивком на противоположную сторону площади, откуда машет рукой, подзывая, Сергио, разговаривающий о чём-то с одним из травников. — Вот видишь, уже что-то нашлось.    Арсений с Шастом подходят быстро к Сергио, Арс меж тем краем глаза подмечает, что Антон снова начинает прихрамывать — плохо. У Шаста было мало сна и отдыха, ночь была весьма… активной, а сейчас приходится быстро ходить, и Антон явно сильно нервничает, это всё очень удручающе сказывается на ноге. Шасту нужен покой и отдых, скорее бы все нашлись — и отправиться уже в Грецию, лишь бы всё было хорошо…

* * *

   — У вас ведь есть предводитель! — орёт Димитрий, пока один из головорезов вжимает его силой в каменную стену.    — Есть, — кивает холодно тот, что перевязывает крепко руки Оксане позади спины. — И что? Позвать? Пожаловаться хочешь?    — Я думаю, мой друг хотел бы договориться с ним о возникшем конфликте, — спокойно говорит Адриан, который сидит с уже закованными ногами и руками на полу импровизированной темницы в подвале. — Понимаете, сеньор…    — Сеньор! — взрывается смехом один из разбойников. — Это я-то сеньор? Гладко стелишь, малыш, но не получится.    — Гладко стелю? — строит крайне озадаченный вид Адриан. — Я не понимаю, о чём Вы, я говорю лишь то, что вижу. У Вас на пальце весьма богатые перстни, рубашка подвязана шёлковым поясом, Вы не похожи на разбойника, и по Вам видно, что Вы умеете вести дела. Пусть дела и неугодные закону или Богу — это неважно совсем, — продолжает Адриан совершенно ровным голосом. — Сейчас ведь такое время, что выжить главное, а какой ценой — это уже вопросы вторичные. Иначе говоря, я не то, что не осуждаю Вас, я даже понимаю. Выживание любой ценой, это абсолютно оправдано.    Разбойник, с которым говорит Адриан, щурится подозрительно, не может понять, почему, когда его друга переполняет отчаяние и испуг, а подругу — злость и презрение, этот наглец остаётся абсолютно спокойным, до жути спокойным, равнодушным как будто бы даже. Только улыбка мягкая на губах, от чего по спине холодные мурашки бегут.    — Признаться честно, когда Вас увидел, был уверен, что именно Вы и есть предводитель, — продолжает изворачиваться Адриан. — Вы явно умны и рассудительны, расчётливы и холодны головой, в отличие от Ваших друзей, — склоняет голову чуть набок Адриан, говоря последние слова едва слышным шёпотом, чтобы они дошли до ушей только того разбойника, с которым они ведут диалог.    — А ты чё такой спокойный? — разбойник опускается на колени рядом с Адрианом, до опасности близко, прижимает кинжал к горлу, на котором кадык не дёргается в нервных глотках, не дрожит, Адриан даже не вздыхает испуганно, только улыбается снова.    Почему такой спокойный? Потому что у себя дома, всю свою жизнь, с людьми, что были его семьёй, Адриан испытывал куда большую опасность, чем сейчас в плену головорезов с прижатым к горлу лезвием.    — Зачем же мне волноваться, сеньор? — улыбается Адриан, чарует своим умиротворённым взглядом. — Мы все слегка вспылили, но признайте, Ваши друзья вели себя не очень разумно. Или же они не совсем Вам друзья?    Разбойник молчит, щурится, рассматривая Адриана внимательно, пытаясь увидеть подоплёку в его речах, пытается понять, чего этот человек добивается.    — К тебе у меня вообще никаких вопросов, — вздыхает тяжело разбойник, вставая на ноги, отворачиваясь от Адриана, потирает задумчиво подбородок. — Но вот те, кто с тобой, — качает он головой, кусая губы. — За грека — награда, а девку продать в рабство можно.    — Тогда я не совсем понимаю, что делаю здесь. Рядом с ними…    — Крыса — навсегда крыса, да, Адриан? — шипит Оксана.    — Окс, молчи, — требует Димитрий. — Ситуация с Шастом ничему не научила? — шепчет он едва слышно.    — О чём ты?    — Верь братцам-лисам, — пытаясь спрятать улыбку, шепчет Позов.

* * *

   Арсений с Шастом пытаются разобраться в сбитом рассказе торговца, которого нашёл Сергио, тот явно под сильным впечатлением от того, что увидел утром, отчего понять его становится тяжело, но в целом какие-то отрывки, вылавливаемые из его взбудораженной речи, складываются в картинку.    — Клянусь Богом, я никогда не видел такой злости! — взмывает руками торговец. — Не то чтобы это прямо редкость какая, всё-таки пиратский порт так близко! Тут шушары всякой: и такой, и другой, и какой хотите! Но черти бы их побрали, сидели бы в своём порту, но нет, всё смелее становятся с каждым разом, всё глубже в город! Пираты вглубь города!    — Поспокойнее, я не понимаю, — качает головой, сильно хмурясь, Сергио.    — Они приходят на торговую площадь, здесь стало мало торговцев, потому что налёты разбойников участились, только вот, чем меньше торговцев, тем лучше здесь продавать, меньше конкуренция.    — Сосредоточься на том, что с утра случилось! — не выдерживает Сергио.    — Да-да… Да. С утра пришли двое, нет, трое. Один был какой-то неприметный совсем, не могу даже его лица вспомнить, невзрачный такой совсем, как тень какая. Второй — явно лекарь, то, как про травы расспрашивал, выдавало в нём человека знающего, глубоко осведомлённого, но была ещё женщина, она тоже разбиралась, я удивился очень, но подумал, что знахаркой быть может, всё-таки этот берег на всех обитателей горазд. Тут и знахари, и пираты, и разбойники, что угодно, церковь их всё пытается божьим огнём выжечь, а они как блохи, не давятся, плодятся, заразу разносят.    — Ближе к делу! — рычит Сергио. — Я пират, а это лекарь, посравнивай нас с блохами, я покажу, как настоящих блох давить надо, ногтем, до хруста в шейке.    Торговец сглатывает гулко, бледнея. Арс понимает, что Сергио в уже совсем никудышном состоянии, раз мало того, что открывает лишним людям информации о них, так ещё и угрожает при получении сведений.    — Они… э-э…        — Прошу Вас, успокойтесь, — улыбается доброжелательно Антон. — Мы просто потеряли друзей, вот и на нервах, особенно некоторые. Не принимайте его слова близко к сердцу, всё в порядке, мы Вам никак не навредим, а после того, как Вы всё расскажете, и заплатим Вам достойно за помощь.    Травник успокаивается заметно, продолжает говорить, глядя только на Шаста, получая от него поддержку в виде кивания и тёплой улыбки.    — С утра пришли, искали травы, я сразу их заметил, они сначала подходили к другим травникам, не могли найти то, что ищут, а потом подошли ко мне. Мы почти договорились о цене, торговался со мной тот… Даже лица его вспомнить не могу, я сам не заметил, как уступил ему половину изначальной цены, не знаю, что за прохвост, но, когда он согласился на цену, что я назвал, думал, сам ещё ему доплачу, если возьмёт у меня всё-таки эту траву. Расплачивались уже, как появилась на площади шайка Корнесса.    — Что за Корнесс? — хмурится Арс.    — Есть Эрдинандо, считается, что пошлина с торгов на этой площади уходит ему, он здешний начальник, но Корнесс… Он обеспечивает защиту площади от набегов пиратов, он следит за нашей защитой, но сам он…    — Мало отличается от тех, от кого защищает, — кивает с понимающим взглядом Шаст.    — Да, — с тяжёлым вздохом соглашается торговец. — У Корнесса есть несколько близко доверенных, они сменяют друг друга на неделе, а остальные — головорезы, разбойники, остепенившиеся пираты. Они сами могут что-то взять у торговца, не оплатив, а мы и слова сказать не можем. Сегодня был день человека, которого здесь прозвали Гагара. Как птицу, они похожи на уток, но черноклювые гагары пугают: чёрные перья, глаза красные… А у него глаза карие странного оттенка, на солнце настоящим кроваво-красным отливают, волосы чернее ночи… Вылитая гагара, — Шаст кивает рассудительно, показывая травнику, что слушает его, просит одним взглядом продолжать рассказывать. — Он со своими псами появился на площади именно в этот момент. Один из разбойников прицепился к женщине. Лекарь начал за неё заступаться, но по итогу попал под руку сильнее всех — Гагара узнал в нём того, кого ищет инквизиция.    — А третий? — вздыхает прерывисто Арс, пытается сдержать злость, страх перед тем, что Окс могли навредить, перед тем, что Диме могло серьёзно достаться.    — Третий… Я совсем потерял его из виду, не помню.    — Их схватили? Куда повели? Где их искать? — засыпает вопросами Сергио.    — Дом Гагары. Своего рода приют всех разбойников Корнесса. У него влияния не меньше, чем у его босса, не знаю даже, почему он до сих пор в подчинении, стоило бы ему только захотеть… Он бы перехватил власть у Корнесса без особых усилий.    — Выходит, в нём нет гордыни и алчности, раз он до сих пор не пытался перехватить власть.    — Или же никто не подтолкнул его к этой мысли, — предполагает Арс, смотря взволнованно на Шаста.    — К чему ты это?    — Если Адриан был схвачен с ними, я знаю, на что он надавит…

* * *

   Адриан присматривается к движениям Гагары, он ходит взад-вперёд, вздыхая время от времени очень тяжело, думает о чём-то своём. Адриан рассматривает его, сидя на полу, производит анализ этого человека в своей голове, ищет слабое место.    — Ваш главарь… — нарушает тишину Адриан.    — Корнесс, — зачем-то говорит Гагара, смотря на Адриана.    — Корнесс, — кивает тот. — Он сделал что-то очень важное для Вас, да? Или он Ваша родня?    — С чего ты это взял?    — Потому что это очень странно, если бы Вы просто так подчинялись человеку, что не является Вам кем-то близким или не сделал что-то важное для Вас. Я знаю, что значит зависеть от того, кто много значит, знаю, что значит быть под властью того, кто однажды спас.    — Он не спасал меня, — отсекает Гагара, он пододвигает бочку, шурша ей по каменному полу, садится на неё напротив Адриана, склоняется, чтобы выровняться с Адрианом глазами. — И он мне не родственник.    — Тогда я совсем ничего не понимаю, — качает головой Адриан, опуская глаза в притворной печали. — Вы явно вели бы дела лучше него, к тому же, я вижу, что остальные Вас достаточно уважают, — он кивает на разбойников, что сидят чуть поодаль от темницы в подвале дома Гагары. — Вам стоило бы лишь предложить, и они все пошли бы за Вами. Что такого в Корнессе, что Вы следуете за ним? Он Вам дорог?    — Это просто работа, выживание, как ты выразился… Как тебя зовут?    — Адриан, — улыбка робкая на губах расцветает. Он ёрзает по полу, показывая, как ему неудобно сидеть на каменном полу со скованными руками и ногами. Гагара смотрит на него испытывающе долго, а потом, вздыхая, открывает замок кандалов, что сжимают чужие запястья и щиколотки. — Спасибо, — улыбается Адриан, растирая ноги и кисти, садится удобнее. Гагара смотрит на него с открытым ожиданием какой-то выходки: попытки сбежать, нападения. Но Адриан не движется в его сторону, только руку протягивает для рукопожатия после представления. Гагара пожимает аккуратно ладонь, смотрит боязливо из-под нахмуренных бровей. Адриан снова ничего не делает, выпускает ладонь из рукопожатия.    — При обыске у тебя нашли крестик под рубахой. Золотой крестик. С характерным украшением. Такие у кого попало не оказываются.    — А я и не кто попало, — склоняет голову набок Адриан. — Но это в прошлом.    — Однажды священнослужитель — всегда священнослужитель, — хмыкает Гагара.    — Церковь меня предала. Бог от меня отвернулся. Другие священнослужители испытывали ко мне только отвращение и пренебрежение. За что мне цепляться?    — А крест зачем продолжил носить?    — Думал, его можно будет продать, когда закончатся средства, золото всё-таки.    — Священник, продающий крест, чтобы купить себе хлеб, — хмыкает понуро Гагара. — Вот они наши реалии. Иронично и смешно, да?    — Мне больше интересно, что случилось в жизни смекалистого купца, что он оказался в окружении разбойников и даже не стал их главарём.    — Как?.. — Гагара в себе вопрос подавляет, смотрит на Адриана с открытым недоверием.    — Перстень на большом пальце с гербом, — кивает Адриан на руку Гагары, покоящуюся на колене. — Гильдия купцов. Герб прижгли, чтобы не был виден, но что-то осталось. Гильдия при изгнании бы забрала перстень. Значит, ты бежал. Что надо было нарушить в кодексе купцов, чтобы пришлось бежать от них?    — Откуда в бывшем священнике такая наблюдательность?    — Тяжёлая семья, — усмехается Адриан. — Тем не менее, даже я смог избавиться от влияния других людей на меня. А ты? Разве Корнесс заслужил это всё? Разве он прошёл через то, что прошёл ты? Знает ли он, что значит быть отвергнутым самыми близкими и доверенными, знает ли он, чего стоит их вера в него? — кивает на разбойников за пределами темницы, что играют в кости. — Знает ли он цену этого доверия или же просто помыкает всеми вами, готовый в любой момент разменять вас на шахматной доске? Он ценит человеческие жизни, как ты? Он понимает, что в их головах, как понимаешь ты? Он дружит с каждым из них, считает их своими людьми, а не своим скотом? Им ведь не разбой важен, а нажива. Ты бы мог их обеспечить всеми благами, не рискуя их жизнями. Скольких ты товарищей потерял в последний месяц? А за последний год? — Гагара молчит, потирая нервно ладони, ворочает перстень на пальце, этот жест — Адриан его знает, видел не раз у Антонио. Так выглядит зарождение сомнения, так выглядит неуверенность.    — И к чему эта речь, Адриан? Что я должен по-твоему сделать? Захватить власть, убить его?    — Убивать не нужно.    — Ну вот и заговорил со мной священник, — смеётся горько Гагара, вставая на ноги, собирается уйти, как за спиной Адриан заходится горьким глухим смехом.    — Священник? Ты думаешь, дело в вере? Не убить, чтобы спасти душу? Если ты убьёшь его, ты покажешь своим, что ничем не отличаешься от него. Тебе надо помиловать его не для спасения души. К чёрту душу и веру. Спасти жизнь лишь для того, чтобы использовать это потом себе во благо, — Адриан поднимается медленно на ноги, подходит к обернувшемуся разбойнику. — Нам не нужна вера, нам нужна независимость. Я помогу тебе.    — Что? — Гагара чуть ли не отшатывается от чужих рук у себя на плечах, но снова каменеет весь от спокойствия в чужих глазах. — Ты? С чего бы? Чистый религиозный альтруизм?    — Я же сказал. Во мне от веры ничего не осталось, сгорела на кострах инквизиции. Заключим сделку. Я помогу тебе, а ты отпустишь меня и моих несчастных друзей.    — А если нет? Если обманешь? Если ничего не выйдет?    — Главное, что ты уже готов попытаться, — улыбается Адриан, приобнимая за плечи. — Если не выйдет… Сделаешь, что грозился. Грека сдашь тюремщикам, женщину продашь, а меня убьёшь.    — Не боишься такие сделки заключать? Ты торгуешь жизнями.    — Нет, не торгую, — качает головой Адриан. — Я знаю, что всё получится.    — А они точно сводные братья? — шепчет Оксана Димитрию, приваливаясь к нему плечом. Дима чувствует её дрожь, успокоить хочется, но самого волнением и страхом распирает, а теперь ещё и Адриан с этим планом.    — Я знал, что смогу защитить, подвергая опасности, всю жизнь знал. И сейчас знаю, — говорит твёрдо Адриан. — Здесь все твои люди?    — Это люди Корнесса…    — Нет. Это твои люди, Гагара. Всегда были твоими.    Адриан начинает с того, что разговаривает с разбойниками, что сейчас играют в кости; они не могут понять, что происходит, почему этот человек без кандалов и стоит рядом с их предводителем, почему говорит с ними так спокойно и уверенно. А потом понимают: потому что каждое его слово — истина. Корнесс торгует их жизнями, он не ставит их ни во что, когда в это время Гагара всегда был их другом и братом; даже стоя на ступеньку выше них, он всегда был с ними на равных, готов был защищать ценой своей жизни. Гагара знает цену доверия и жизни, он не предаст, не оставит истекать кровью где-то под углом помойного трактира, он не заставит идти против стражи, не рассчитав всё как следует, никогда не отправит в западню и не будет разменивать их жизни на свою. Как ни погляди, Гагара — лучший предводитель. Первой пятёрке разбойников мысль донесена, и те понесут эту мысль и предложение остальным.    — Адриан! — подзывает громким шёпотом Димитрий. — Развяжи меня.    — Нет, — качает головой Адриан, порывается к Димитрию с Оксаной, как только Гагара со своими людьми скрывается на лестнице. Адриан садится на корточки рядом с Окс и Позовым, смотрит на них с открытым сожалением и надеждой на понимание. — Дим, просто пойми, нельзя сейчас так рисковать. Если подумает, что я его просто отвлечь хотел, мы отсюда не выйдем. Я со всем справлюсь, он сдержит слово, я вижу это по нему, он такой человек… В нём больше чести, чем он пытается показать. Я помогу ему, не только нас спасу, но и людей на площади — они перестанут подвергаться нападкам. Гагара изменит всё, будет их защищать и получать деньги без разбоя, своих изменит, я вижу в нём превосходного и доброго лидера, научившегося на своих ошибках. Я ему помогу, а вы только дождитесь, не делайте глупостей, хорошо? — молит Адриан, смотря то на Оксану, то на Димитрия. — Оксана, у тебя болит что-то? Руки перетянули?    — Нет, кровоток нормальный, просто неудобно.    — Потерпи, пожалуйста, — просит Адриан чуть ли не слезливо. — Дим, ты как?    — Нормально, Адриан, нормально. Тебя самого трясёт, ты справишься?    — Выбора нет, я тебя не подведу, обещал защитить — защищу.    — Только не геройствуй слишком уж, — смеётся тихо Димитрий. Он хочет потрепать Адриана по плечу или по волосам, но руки завязаны за спиной, и он в знак поддержки просто утыкается лицом Адриану в плечо. Тот теряется ощутимо, смотрит то на макушку Димитрия, то на Оксану, которая кивает на Диму, сжимая губы. Адриан не понимает, что это вообще значит, но находится и просто гладит коротко Диму по плечам и лопаткам, успокаивая. Видит, как Оксана улыбается. — Получится, не получится, возвращайся, главное. Лучше вместе в передряге, чем по отдельности в покое.    Адриан кивает медленно, обнимает Диму аккуратно за плечи меж тем, вкладывая ему в руки, завязанные за спиной, нож, который он подхватил со стола разбойников.    — Не делай ничего раньше времени, — шепчет едва слышно на ухо Адриан. — Это крайняя мера, окончательно крайняя, понимаешь?    — Вообще не буду ничего делать, потому что ты вернёшься, и эта утка сдержит слово.    — Такая вера приятна, — смеётся коротко Адриан. — Хоть и совершенно нехарактерна для тебя.    — Серьёзно, Адриан, лучше возьми этот нож с собой, мне кажется, что он тебе оружие в руки не даст, а тебе оно может понадобиться больше.    Адриан вздыхает тяжело, но с Димитрием не соглашается, он сам-то себе оружие в случае чего всё равно найдёт, а оставлять Диму с Оксаной совершенно беззащитными — так Адриан поступить не может, к тому же, ему необходимо знать, что есть запасной план. Всегда должен быть запасной план. И если вдруг его долго не будет, если всё пойдёт по одному месту, а вероятность этого достаточно велика, ему необходимо знать, что Дима с Оксаной смогут справиться без него, смогут бежать, а Адриан совсем не против, если его жизнь окажется разменной монетой для их безопасности, для безопасности Димы…    — Будьте аккуратны, — просит напоследок Адриан, вставая с корточек и отходя от сидящих на полу друзей. — Всё будет нормально, если что, Дим, ты знаешь, что делать.    — Не глупи, — скрипит зубами Позов, качая головой. — Просто сделай всё как надо, ты лучший в этом.    Адриан краснеет заметно, кивает немного потерянно, а потом отвлекается на крик Гагары сверху, кивает последний раз, чуть хмурясь, смотря на Диму напоследок, и скрывается за поворотом на лестницу из подвала.    — Какой ты мягкий стал, — не сдерживает в себе ехидства Окс. — А мы всегда в душе такие нежные были?    — Отвали уже, Окс, а? — брызжет ядом Поз.    — А как же наша пресловутая честность, Дим? — не отстаёт Оксана. — То есть, умалчивание не равно ложь? А ведь клялся не молчать больше.    — Ты всегда такой была? — кривится Димитрий. — Зачем ты с людьми так поступаешь?    — Как? — искренне не понимает Окс.    — Ты мягка только с Арсом, но даже с ним умудряешься сказать ему что-то такое, что его, бывает, как камнем придавит, — этот разговор, пусть и неприятен им обоим, помогает отвлечься от той ситуации, в которой они находятся, помогает отвлечься от беспокойства за Адриана и страха за самих себя. — Впечатывала ему в лоб то, что думаешь обо всём. Даже с моим матом, с моей честностью я всегда умел сказать Арсу что-то так, чтобы не обидеть его.    — Может, приведёшь конкретный пример, а то такой аморфный разбор воздуха мне ничего не даёт.    — Например, когда речь пошла о Пабло, — вздыхает чуть раздражённо Димитрий. — Когда Арс в него втрескался, а мы выпивали у вас дома. Как он рассказывал о нём восхищённо, потому что был влюблённым пендехо. Я откровенно засрал Пабло, сказал всё, что думаю, но я не оскорбил при этом ничего в Арсе. Ты же сказала, что эти чувства Арса несерьёзны, что это просто его голод по вниманию к его персоне и ничего общего с любовью не имеет, пройдёт и забудется, а на время разделить койку — неплохо.    — Я не говорила так!    — Не конкретно так, конечно, но именно это имела в виду. Ты слишком чёрствая, Окс.        — Пошёл ты, — рычит Оксана, пытаясь отодвинуться от Димитрия.    — Ты такой стала после смерти первого ребёнка? — тихо спрашивает Дима, поднимая взгляд от пола к Оксане боязливо.    — Я всегда была такой, какая есть.    — Я так не думаю, — качает головой Димитрий. — Иногда мне кажется, что ты специально пытаешься обидеть Арса своей прямотой, — Дима не даёт Оксане вставить и слова, зная, какой шквал несогласия на него сейчас обрушится. — Ты словно наказываешь своей прямотой его за то, что он не смог сказать тебе прямо, что именно в твоём организме проблема.    Окс молчит, крепко поджав губы, на Димитрия не смотрит, только головой качает в попытке отрицания. А Дима продолжает:    — Может, даже скорее, дело не совсем в этом. Ты не пытаешься обидеть его, а пытаешься доказать ему, что, говори все друг другу всё прямо, потом не будет той боли, что приходит с осознанием. Но нет, Окс, она всё равно будет. Думаешь, скажи тебе Арс сразу, что всё дело в тебе, тебе было бы легче? Думаешь, чем меньше надежда, тем меньше потом будет боли? Думаешь, страдала бы меньше, если бы он сразу разбил твои мечты? А ты не думала, что осталась в себе исключительно из-за того, что Арс всегда вселял в тебя надежду и веру в лучшее? Если бы он сказал, что твой организм не способен выносить ребёнка, если бы сказал тебе это сразу прямо, думаешь, тебе было бы легче? А мне кажется, ты бы впала в отчаяние, перестала бы есть и спать, совсем быстро угасла бы, умерла с тоски. А он тебе свет в душу пытался протиснуть. Неважно, что надежда беспочвенна, само её существование в человеке помогает справляться, помогает жить. Я знаю, что значит терять ребёнка, Оксана, но я более чем уверен, скажи мне кто-то до начала той операции, что я не справлюсь, что она умрёт всё равно, я уверен, мне бы не было проще принять её смерть.    Димитрий придвигается аккуратно к Оксане, прижимается к ней плечом. У них похожая боль, с сильно отличающимися деталями, но сходящаяся в одном: они потеряли своих детей — нерождённых-неживших и неродную дочь — только это ничего не меняет.    — Когда я узнал про тебя от Арса, когда мы пытались найти тебе какое-то лечение, я думал… Я думал, ты моё искупление. Думал, смогу помочь тебе и смогу справиться со своей болью, искуплю ошибку. Надеялся на это всем сердцем, верил. Знаешь, почему мы не очень хорошо ладим, несмотря на всю схожесть? С самой нашей первой встречи мы тянем груз ожиданий и надежд от нашего знакомства. Я думал, что смогу найти искупление, ты думала, что сможешь найти исцеление. Ни у кого из нас ничего не получилось: надежды не оправдались, вера была разрушена. Но никто из нас не виноват в этом, Окс, нам пора перестать винить друг друга в этом, пора научиться со своей болью жить, не вымещая злость от неё на других.    — Я не пытаюсь сделать кому-то больно…    — Но делаешь, может, неосознанно, может, шутя. Но ты часто говоришь то, что делает больно, по крайней мере, Арсу часто душевно доставалось от твоей поддержки. Я не говорю, что ты должна говорить не то, что думаешь, что должна врать и лицемерить. Нет, Окс, но надо научиться доносить до своих близких даже самую жёсткую мысль мягко, честность не есть грубость. Посмотри на Адриана, он в этом прекрасный пример. Я наверно, нашёл свой шанс в Адриане, может, твой шанс научиться чему-то тоже найдётся в другом человеке? А может, лишь в тебе самой. Посмотри на всех, они пытаются начать новую жизнь, те, кто скрывал своё сердце и душу, становятся честными, кто молчал, перестали молчать. Этот побег, всё, что сейчас происходит, выглядит так, словно жизнь даёт каждому из нас огромный такой шанс изменить в себе то, что изменить хотели бы. Тебе не будет обидно, если ты будешь единственной, кто свой шанс просрёт?    Оксана ничего не отвечает, только прижимается виском к плечу Димитрия, думает неопределённое время, а Дима её не торопит, дышит тихо и мерно, успокаивая своей тишиной. Они не знают, сколько в этой тишине проходит времени, что сейчас с Адрианом и как он справляется, но едва Позов начинает думать об этом, Окс слышит, как учащается его дыхание, просит шёпотом не думать, не представлять ничего плохого, и Диме кажется, что уже сейчас Окс начала вести себя по отношению к нему мягче, прислушалась к его словам, по крайней мере, приняла к сведению и будет пытаться с этим что-то делать.    Диме бы прикинуть, сколько вообще прошло времени с того момента, когда ушёл Адриан, который час, но свет в подвале был исключительно сверху, с лестницы, а окошек тут нет, Димитрий не может рассчитать даже приблизительно время, а по ощущениям прошли одновременно и вечность, и секунды.    Надувшийся пузырь тишины, внутри которого колеблется только беспокойное ожидание, лопают чьи-то шаги сверху — походка очень тихая, если бы не пристукивающий звук каблука сапога и мерное пошаркивание явно хромой ноги.    — Я знаю эти шаги, — улыбается Окс. Ей хочется прикрикнуть, чтобы тот, кто их ищет, понял, где они сейчас находятся, но она понимает, что в доме может быть кто-то ещё и лучше не издавать лишних громких звуков.    Шаги наверху наконец звучат возле лестницы, а потом слышен уже и мерный стук каблуков по деревянным ступеням.    — Что, в этот раз без концертов за решёткой? — усмехается тихо Шаст, находя Окс с Димитрием.    — Мне не нравится, что из-за решётки меня постоянно вытаскиваешь ты, — фырчит Окс. — Того и гляди, в привычку войдёт.    — Я бы позвал кого другого, но некого… И я пришёл не вытаскивать вас, уж простите.    — Как это понимать? — хлопает глазами Оксана.    — Вы пересеклись с Адрианом, — кивает Димитрий, понимая ситуацию.    — Да, — подтверждает его догадку Шаст. — На торговой площади узнали, что случилось и где вас искать. Когда пришли к дому, Адриан как раз выходил с Гагарой и его людьми. Мы поняли, что Адриан затеял, что происходит… Арс с Сергио пошли вместе с Адрианом, разбираться с Корнессом, чтобы выполнить договор, чтобы вас отпустили. Я тоже хотел, но Арс не позволил, потому что… Нога опять в хреновом состоянии.    — В каком состоянии? — расплывается в улыбке Позов.    — Что? В хрено… Чёрт!    — А я говорил, что тебя всему научу! — смеётся в голос Димитрий, тут же давясь своим смехом, пытаясь его сдержать, чтобы не шуметь.    — Подожди, но, если ты всё это время был в доме Гагары, почему лишь сейчас спустился к нам? — не понимает Окс.    — Я был возле дома, меня не впускали, я говорил с охраной, людьми Гагары, что остались при доме, вот только сейчас втёрся достаточно в доверие. Они не такие плохие ребята.    — У вас с Адрианом какое-то искажённое видение и понятие плохих людей, — морщится Поз. — Ладно, продолжаем ждать, я верил в Адриана, но теперь он ещё с капитаном и Арсом, теперь успех очевиден.    — Хотелось бы верить в это, — вздыхает Шаст. Он выглядит совсем плохо: кожа бледная, пот капельками застыл на лице, губы постоянно приоткрыты в тяжёлом поверхностном дыхании. Оксана понимает, что сейчас Антон выглядит едва ли лучше, чем в первый день прихода в себя после отравления мышьяком.    — Шаст, — зовёт Димитрий, тоже осматривающий обеспокоенно Антона. — Тебе надо сесть и вытянуть ногу, надо сделать настойку, твоя боль идёт от печени, в ногу стреляет от печени. Она больше всего была повреждена после отравления.    — Ага, и что с этим делать-то? — чуть ли не скулит Шаст, сползая по стене, усаживаясь на полу. — Убедить свою ногу, что она вообще-то не болит, а болит печень?    — Эй, есть кто там?! — орёт Димитрий неожиданно, от чего Окс с Антоном вздрагивают заметно.    — Что ты делаешь? — шёпотом ругается Оксана, а через минуту спускается один из разбойников Гагары.    — Чё надо? — пренебрежительно выплёвывает он.    — Мне надо помочь ему, — просит Димитрий, одновременно с этим пряча нож, что дал ему Адриан, под тряпкой в углу камеры. — У него серьёзные проблемы, болезнь, с утра вы забрали у меня травы, что я купил на рынке, я должен сделать ему лекарство, иначе ему станет хуже.    — А мне с этого что? — закатывает глаза разбойник, уже собираясь уйти обратно наверх.    — Мы не сбежим, у наших людей с Гагарой договор. Как думаешь, как он отнесётся к тому, что ты дал помереть одному из наших, пока его не было? — пытается достучаться до разбойника Димитрий.    — Может, нихрена не выйдет и вас всё равно убьют.    — А если нет? У моих друзей — талант выкручиваться из всякого дерьма, они своё слово сдержат, пожалуйста… Нужно сделать лекарство, ему становится хуже, ты будешь следить, чтобы я ничего не выкинул, если не веришь, без женщины мы всё равно никуда не уйдём, а она будет тут связана.    Разбойник, судя по его лицу, взвешивает всё в своей голове и сдаётся, подходит к Димитрию, развязывает крепкую верёвку у него на руках и ногах, помогает подняться на ноги. Дима в этот момент думает, что всё-таки это странно очень — как в разбойниках и пиратах порой сохраняется больше человеческого, нежели в тех, кто стоит при власти, находясь в верхах общества?    — Я могу попросить тебя помочь?    — Что надо делать? — соглашается этим вопросом разбойник.    — Его надо перетащить наверх, он сам едва ли ходит, надо вернуть мне травы, что вы забрали и… Мне нужны сосуды, гусиный жир, тряпки и горячая вода.    — Всё будет, лекарь, — вздыхает разбойник, закидывая Антона к себе на плечи и уже поднимаясь с ним по лестнице. — Выкинешь что-то — женщине не жить.    — Знаю, но я не собираюсь ничего выкидывать, так что это абсолютно неважно, — отмахивается Димитрий.    Они поднимаются на второй этаж дома Гагары, Дима осматривается коротко, просит пристроить кряхтящего от боли Шаста на стуле. Разбойник приносит несколько чистых (и не совсем) сосудов, горшок с гусиным жиром и мешок с травами, что были забраны с утра у Димитрия.    — Потом могу я попросить тебя посмотреть мою рану? — вдруг спрашивает разбойник. — А то меня болью из-за неё слишком долго мучает.    — Не вопрос, — кивает Димитрий, не раздумывая. — Откуда я родом, оттуда и пошла медицина. Греция. Гиппократ. Он не только начал развивать врачевание, но и создал главный лекарский закон: мы обязаны помогать всем. Те, кто имеет нужные знание и умения в этой сфере, не могут отказать кому-то в помощи.    Димитрий ставит чугунок с водой в горящую печь, ждёт, пока та не начинает бурлить в кипении, а потом достаёт из печи ухватом, что стоит у стены. Он отливает горячую воду в железный таз, чтобы она немного простыла, после чего переливает горячую воду, что уже не была кипятком, в один из глиняных сосудов, туда же засовывает пучок травы, чуть помяв её в ладонях перед этим, чтобы она быстрее начала пускать соки в воду.    — Это бессмертник, расторопша и зверобой, — объясняет Димитрий. — Сочетание адское, но для твоей печени, а точнее, того состояния, в котором она сейчас, лучше некуда. Потому что состояние хуже некуда…    Дима прикрывает глиняный кувшин сверху, чтобы тепло не уходило и травы успели настояться до того, как вода остынет. Пока настой доходит до нужной кондиции, Димитрий открывает горшочек с гусиным жиром, ложкой откладывает немного в деревянную плашку, на доске нарезает ножом быстро и мелко зверобой, давит на измельчённую траву ножом плашмя, чтобы опять же та выпустила побольше соков, а потом всыпает эту массу в отложенный гусиный жир. В плашке Дима размешивает тщательно густую массу до тех пор, пока желтоватый жир не окрашивается равномерно в бледно-зелёный цвет сока зверобоя.    — Снимай рубашку, — командует Димитрий, косясь на Шаста, но не отрывая глаз от того, что делает.    Шаст снимает рубаху как-то уж сильно боязливо, дёргается, когда Димитрий оказывается в один шаг стоящим у его ног. Дима не церемонится, не предупреждает, просто начинает наносить выведенную мазь на живот Шаста в том месте, где примерно находится, по его расчёту, печень Антона.    — Арс мазал ногу, — растерянно говорит Антон.    — Потому что думал, что боль от ноги, потому что ты говорил, что болит нога.    — Но мне и болит нога, — хмурится Шаст.    — Нет, болит бок, печень. В ногу лишь отстреливает болью, отдаёт при ходьбе, на самом деле это повреждение печени.    — Но лечение Арса помогало.    — Слушай, — резко выпрямляется Димитрий. — Я не понимаю, почему ты мне это всё говоришь. Ни своими выводами, ни своим лечением я не выставляю Арса невеждой, понимаешь? Он ошибся, такое бывает, я тоже часто ошибаюсь. Он смог тебя спасти от мышьяка, не каждый лекарь таким похвастаться сможет. Он прекрасный лекарь, но с твоей ногой он ошибся, он сам свою ошибку признал, когда мы с ним это обсуждали, он согласился с тем, что я могу быть прав. Если тебе не полегчает, если хромота не пройдёт, значит, ошибся и я.    — Ты мне очень нравишься, — краснея, говорит Антон.    — Я всем нравлюсь, — фырчит со смехом Димитрий. — Всем, кому хочу нравиться, и кто нравится мне. А ты мне определённо нравишься, вы с Адрианом замечательные парни, дурни редкостные, но нравитесь мне.    — Может, поэтому и нравимся? — смеётся тихо Шаст.    — Да, наверняка, — улыбается Антону Димитрий, а у Шаста от его улыбки каким-то теплом всё внутри сворачивается. И это странно, потому что это чувство слишком похоже на то, как себя чувствовал Шаст рядом с мамой.    Димитрий возвращается к намазыванию бока, втирает мазь круговыми движениями сосредоточенно, после чего говорит Шасту, что пусть так и посидит, пока мазь не впитается получше, а потом ещё дополнительно нанесут и прикроют тканью и перевязью, чтобы мазь постоянно была на коже, лечила печень, впитываясь в кровь. Позов наливает в чистую деревянную плашку настой на травах, передаёт в руки Антона и заставляет пить всё за раз.    — А пока ты пьёшь, давай глянем, что у тебя, — поворачивается к разбойнику Димитрий, тот ничего не говорит, только стягивает свою жилетку с рубахой и поворачивается к Диме спиной. — Это что тебя так? — спрашивает абсолютно спокойно Димитрий, рассматривая ужасно глубокую, но узкую рану на правой лопатке разбойника.    — Корнесс хотел посмотреть, как бывший испанец справляется с корридой, — кривит губы в пренебрежении мужчина.    — Это осталось от рога быка, я правильно понял? — в ответ только мычат тихо.    Димитрий по ране видит, что это не может быть рог быка. У тех рога не такие острые, если бы парнокопытное впечаталось рогами в спину этого мужчины, был бы перелом, трещина, были бы повреждены кости от силы удара, потому что быки рогами именно что бьют, а не царапают и режут… Значит, разбойник о появлении раны врёт.    — Это был не бык, — вздыхает Димитрий, прикасаясь к коже возле раны на лопатке. — Если во время корриды ты упал на что-то острое или даже угол какого-то ящика — да. Но это точно не рог.    — А причина появления раны так важна для лечения? — раздражённо выдыхает мужчина.    — Иногда, но в этом случае — абсолютно нет. Заживает плохо из-за того, что пошло заражение, а ещё, судя по следам, ты постоянно тревожишь рану. Расчёсываешь?    — Чешется безумно, — кивает разбойник.    — Надо обрабатывать каждый день, я бы сказал даже зашить стоит, но как тот, кого шили недавно, — Димитрий приподнимает край своей рубахи под плащом, показывая обернувшемуся разбойнику зашитую Арсом рану, — пожалею тебя, сама сойдётся, только не тревожь и не чеши.    — Что тебя так? — хмурится разбойник на чужую рану, стянутую рыболовной леской.    — Инквизитор.    — Да уж…    На этом разговор заканчивается, Димитрий обрабатывает трепетно рану на чужой лопатке, промывая тёплой водой, делает настойку, говоря, что в первый раз ей помазать рану можно будет только завтра, а то трава не успеет настояться, пусть кто-то из друзей этого разбойника намажет ему спину. Дима предупреждает, что будет сильно щипать, но надо будет терпеть. Одновременно с этими наставлениями он перевязывает широкой полоской ткани рану, продолжает говорить, указывая на то, что перевязи тоже надо делать, они защитят от дополнительного заражения, будут помогать держать рану в чистоте и покое, что поможет с лечением и восстановлением, говорит, чтобы мужчина ни в коем случае не расчёсывал, чтобы не мешать ране срастаться, и выполнял строго все указания Димитрия каждый день, пугая тем, что рана загноится, пойдёт гангрена и вообще разбойник умрёт, что его, как будто бы даже и несильно трогает.    Когда Димитрий заканчивает с разбойником и Шастом и уже вымывает все сосуды в ведре, в дом возвращаются Гагара с тройкой своих людей, но что куда более важно, возвращается с тройкой людей Димитрия: Сергио, Арсом и Адрианом.    — Ты просто моешь посуду у меня дома? — сдавленно смеётся Гагара, а по его сияющим глазам видно, что всё прошло как надо. — Почему ты наверху?    — Я просто… — Димитрий от облегчения и радости теряется весь, сказать ничего не может.    — Я его освободил, Гагара, — говорит спокойно разбойник, которому Позов перевязывал рану. — Этому нужна была помощь, он сдохшим уже выглядел. А этот же лекарь, вот и выпустил, я за ними следил.    — Расслабься, Лукас, — смеётся Гагара, обнимая разбойника крепко за плечи. — Получилось…    — Отойди от него! — вскрикивает Дима, пугая всех. — Я только ему рану перевязал, сейчас сдвинете перевязь, потревожите рану, всё без толку будет!    — Ты помог моему человеку?    — Помог, — отвечает, кивая, Лукас вместо Димы. — Он хороший лекарь. Может, себе оставим?    — Простите, себе оставим? — разводит руками Арс, задыхаясь от возмущения. — Он вам зверушка какая?    — Да он шутит, — отмахивается Гагара. — Хотя, честно сказать, оставить себе вас всех — соблазн велик. Вы очень помогли, давно себя таким живым не чувствовал. Знаю вас первый день, а уже готов мир вам к ногам сложить.    — Что там было вообще? — не может сдержать любопытства Шаст. Ему всё ещё больно, поэтому вставать он не торопится, а Арсений стоит чертовски далеко. Арс замечает, каким жалобным взглядом на него смотрит Антон, смеётся тихо, подходит к нему, тут же принимаясь осматривать перевязь Димы, отмечая по травам, которые остались неиспользованными, что он применял для лечения Антона.    — Всё прошло легко, я бы сказал, слишком легко, — расслабленно выдыхает Адриан, падая на стул рядом с Шастом. Поз подлетает к нему каким-то ураганом, принимаясь ерошить пшеничные волосы больно уж агрессивно.    — Слишком легко, — передразнивает Димитрий, наводя жуткий беспорядок на чужой голове. — Давай я тебе сейчас всё усложню, раз тебе слишком легко было. У меня сердце разрывалось, а ему слишком легко было!    Арс смеётся коротко, наблюдая эту картину, бросает взгляд на то место, где только что был Сергио, но того там уже нет — пошёл искать Оксану, оно и правильно.    — Единственный, кто был против смены власти Корнесса — сам Корнесс, — усмехается Арс, пока Адриан продолжает ойкать из-за Димы. — Боже, да угомонитесь вы, что вы делаете? А ты чего на меня так смотришь? — смеётся Арс в голос, замечая Антона с блестящими влажными глазами, но при этом до безобразия счастливого.    — Я волновался сильно, у меня тоже сердце разрывалось. Погладишь по волосам? — наклоняет голову вперёд Шаст, вызывая только смех у Арса.    — Потом, Шаст, обязательно, и не только поглажу, так что давай уже разберёмся тут, — шепчет Арс.    — Всем спасибо за помощь, всем всего хорошего! — тут же встаёт на ноги Антон, чуть краснея.    — Ну, не так же, дурень, — фырчит Арс. — Договор был, Гагара, — смотрит прямо на бывшего купца Арсений.    — И я своё слово держу, — кивает тот. — Ваши люди свободны. И, Лукас, отдай все их вещи, — Адриану возвращают крестик, кошель и скьявону; Димитрию — странный мешочек, в котором он что-то пересчитывает, ещё один странный мешочек, в котором он проверяет наличие чего-то.    — Что там у тебя? — Дима улыбки сдержать не может, замечая открытое любопытство у Адриана на лице, отдаёт ему посмотреть мешочки, в одном из которых оказываются кости, а во втором — маленькие драгоценные камни. — Ты просто в кармане мешок с самоцветами носишь? — у Адриана брови взлетают. — Или это всё минералы, которые что-то лечить могут?    — В точку, — кивает Дима, забирая у Адриана мешочки и вкладывая их себе во внутренний карман плаща. — Потом расскажу поподробнее. А теперь главное верните.    — Что?    — Оксану, что ж ещё! — взмахивает руками Позов.    — Уже вернули, — кивает Гагара на поднявшихся из подвала, идущих под руку Оксану и Сергио. — Может, всё-таки останетесь? Дом, еда, деньги, я дам вам всё, лекарей пристрою, Адриан, правой рукой будешь…    — Не стоит, — качает головой Адриан. — У тебя хватает своих людей, Гагара. Но ты лучше сейчас внимательно следи за теми, кто был на месте, равным тому, которое ты сам с утра занимал. Тот тип, с которым мы говорили возле дома Корнесса, будь с ним внимателен.    — Ты бы мне очень помог…    — К сожалению, не могу, у нас важное дело, ищем кое-кого. И этот человек важнее дома, еды, денег, даже покоя важнее, — Гагара кивает, словно действительно Адриана понимает полностью, знает, что значит пойти на всё ради одного человека.    — Значит, удачи, — улыбается Гагара. — Если ещё когда-нибудь встретимся, если будете в Италии…    — Надеюсь, в следующий раз мы с тобой встретимся иным образом, Гагара, — улыбается солнечно Адриан.    — Да… Простите за это, особенно вы, сеньорита.    — Не самое худшее, что было в моей жизни, — усмехается Окс. — Так что, считайте, уже забыли.    — Я отблагодарю вас достойно, еда, ткани, золото, что вас больше прельщает?    — Нам нужны травы, — расплывается в улыбке Димитрий. — Побольше пресной воды, чтобы сделать настои и… твой купеческий перстень, а то я к нему с самого начала присматриваюсь.    — Он шутит! — спешат вставить все, боясь начать конфликт на ровном месте из-за Позова.    — Пусть каждый скажет, что хочет, а я организую, — обещает Гагара.    — М? Сегодня играешь в джина? — улыбается Лукас. — А я потом смогу желания загадать?    — Лукас, иди погуляй пока что, ладно? Не позорь себя.    — Не позорить? — смеётся хрипло Лукас, уходя к дверям. — Не знаю, что ты там себе напредставлял, а я вот про томатную пасту говорил, уже месяц о ней грежу.    — Будет тебе томатная паста, — улыбается Гагара.    — Ты приготовишь? Это должна быть твоя паста, иначе нет смысла.    — Иди уже! — чуть краснея, прикрикивает Гагара. — Так что бы вы хотели?    Дима уже своё желания озвучил, Адриану просить было нечего, поэтому он попросил драгоценный камень, который Гагара забрал из дома Корнесса, чтобы подарить его Димитрию, который наверняка знает, что это за камень, и расскажет потом Адриану о его целебных свойствах. Оксана просит одежду, и Гагара одаривает её целым мешком с простыми, но красивыми (особенно на фоне одежды служанки) платьями и сарафанами, а также дарит прелестную накидку цвета пыльно-голубого неба, в цвет глаз. Сергио же заказывает провизию для команды корабля. Арс просит скрипку неожиданно для всех, а Шаст отказывается от всяческих наград, говоря, что он так-то не помогал, как все, и не пострадал, как Окс и Димитрий. На самом деле, ему и нечего просить, он впервые понимает, что всё, что ему нужно, и так при нём: любовь, друзья, семья, свобода и будущее. Словно именно этот вопрос открыл Антону глаза: он чертовски счастлив.    К вечеру они разбираются с этой ситуацией окончательно, Гагара со своими людьми помогает погрузить «компенсацию» на корабль, фактически провожает своих случайных помощников в порту, едва ли платочком не машет, прощаясь, когда корабль отплывает. После отплытия от берега Италии все чувствуют облегчение, разве что только не Адриан, которого начало мутить, едва он ступил на палубу. До Греции, а точнее до острова Керкира, от Италии плыть больше двух недель, это ещё, как сказал Сергио, если повезёт с ветром, а так могут плыть и весь месяц. Адриан после этой новости, кажется, идёт выбрасываться за борт, но с ним идёт Димитрий, так что все спокойны за его жизнь и сохранность. Теперь осталось только доплыть до Греции…

* * *

   — Чего ты такая запыхавшаяся? — удивляется женщина в зелёном лёгком платье, отрываясь от поливания рыжих настурций. — Случилось что-то?    — Я… Была… Там!.. — устало двигает руками девушка с завязанными в тугой пучок на затылке светлыми волосами, она в белом льняном платье, обычно красивая до ужаса, только вот сейчас выглядит совсем смешно из-за того, что никак не может надышаться после быстрого бега.    — Ирине, отдышись, а потом говори, — улыбается тепло женщина, возвращаясь к поливанию цветов возле своего дома.    — Испанский Великий инквизитор мёртв! На площади объявили нового Великого инквизитора Испании! — наконец отдышавшись, выпаливает Ирине. — Его сын исчез в тот же день. И твой человек сказал, что Адриана тоже больше нет в городе.    Женщина отставляет леечку на столик возле входа в дом, присаживается на деревянную лавку под окном, думает.    — Что делать? — мельтешит Ирине.    — Ничего, — качает головой женщина. — Только ждать.    Майя возвращается спокойно к своему занятию, поливает цветы, разве что теперь на её лице горит красный, как мак, румянец от нетерпения и радостного предвкушения. В том, что он с Адрианом её найдёт, сомневаться не приходится.