У моего инквизиционного костра зелёные глаза

«Голодная собака верует только в мясо…» А. П. Чехов

* * *

   Две с половиной недели проходят гораздо быстрее, чем ожидал Шаст. Для него было привычно, что время тянется густым дёгтем, ничто последние годы жизни не разбавляло приятно его ожидание, он лишь выжидал, готовясь увидеть закономерный итог очередной своей махинации, которая была чётко рассчитана. А сейчас он не выжидает, не сидит в мёртвом ожидании — Шаст живёт. Вокруг него — прекрасные люди, которые не разбавляют его одиночество, нет, они его люди, с которыми он это ожидание разделяет.    Димитрий травит байку за байкой, не останавливается даже в те моменты, когда отчего-то ярко вспыхнувший красным Арсений принимается колотить его по плечам, умоляя заткнуться и не рассказывать эту историю всем. Причиной тому был, конечно же, тот факт, что в этой истории был замешан напрямую Арс, который, как ему кажется, проявил себя там не лучшим образом, хоть Антону так и не кажется, он не видит ничего особенно дурного в том, что Арсу тоже хочется иногда побеситься, а Димитрий — магнит на все неприятности — помог ему в этом. Подебоширили Арс с Димой тогда неплохо, едва ли оторвались от стражников и инквизиторов, хохотали потом полночи, закрывшись в доме Димы и напивались до рассвета. Димитрий рассказывает, как их обоих потом чуть не прибила Оксана, которую Арс не предупредил, видите ли, что пошёл «гулять с бесом». Окс сначала возмущается, а потом начинает словно бы оправдываться, говоря, что она, вообще-то, дико перепугалась, и всё её ворчание и злость обуславливались лишь тем, что она испугалась за Арса с Димой. Димитрий обнимает её коротко за плечи, обещая, что впредь всегда будет её предупреждать, прежде чем вовлечь Арсения в очередные незабываемые приключения.    Ночь до прибытия к Керкире они сидят ровно так же, как и все прошлые вечера, собравшись всей толпой, за исключением команды, и Сергио притаскивает на палубу, где они все сидели, ящик. Димитрий, ещё издалека увидевший, что тот тащит что-то тяжёлое, подрывается с места и бежит помогать. Подтаскивают ящик уже вместе, а потом Сергио достаёт оттуда несколько бутылок рома, раздавая их всем, кто хотел выпить. Адриан пытается отказаться, но Димитрий явно не согласен, всовывает ему эту бутылку в руки чуть ли не силой. Оксана же качает головой коротко, и никто её не заставляет пить, а когда Сергио протягивает бутылку Арсу, она смотрит на них двоих с неприкрытым осуждением.    — Сама не пьёшь и другим не даёшь? — смеётся Арсений, за пояс подтягивая Окс ближе к себе, обнимает её за плечи и всовывает в руки Оксаны бутылку. — Давай, Окс, не кукожься.    — Я не кукожусь, — фырчит Окс. — Просто выпивать всем на корабле — явно не лучшая идея. А с учётом того, какими становитесь вы с Димитрием, когда выпиваете, так точно…    — Мы становимся совсем разными! — восклицает Дима, разводя руками.    — Вот именно, — кивает Окс. — Один начинает чуть ли не плакать, жалуясь на жизнь, — указывает она глазами на Арса. — А второй — наоборот, слишком оживлённым становится и начинается это: «Какой я несчастный, умереть охота» и «А что будет, если спрыгнуть с высоты шести ярдов на мешки с пшеницей, интересно, сломаются ли у меня ноги?». И я не знаю, за кем из вас следить надо при этом сильнее!    — Ни за кем не следи, — пожимает плечами Сергио. — Взрослые мальчики, сами справятся.    — Ага, буду повторять это тебе, когда ты будешь их пьяных вылавливать из моря, — морщится Окс.    — Да ладно, выпьем немного, — пытается сторговаться Арсений, задабривая Оксану своей тёплой улыбкой.    — Тебе и этого хватит, — качает головой, щурясь, Окс. — Ладно, — сдаётся она, тяжело вздыхая. — Но, если что, я предупреждала.    Как и сказала Оксана, она всех предупреждала, а потому сейчас сидит на палубе, наблюдая за всем со стороны, с видом, кричащим: «А я говорила!». Арсений со слезящимися глазами рассказывает что-то Сергио, быстро переключается на Адриана, потому что Сергио то и дело возвращается глазами к Окс, словно бы извиняясь, что не послушал её. Арсений пересаживается к Адриану и начинает зачем-то рассказывать ему про своё детство на Руси, что Адриану, впрочем, слушать очень интересно на самом деле, но иногда он совершенно теряет нить повествования, не только из-за полупьяной сбитой речи, но и по причине того, что Арсений то и дело переходит на русский, который Адриану абсолютно непонятен. Шаст помогает Арсу подняться на ноги, уводит его в капитанскую каюту отсыпаться. В это время Димитрий начинает агрессивно и воодушевлённо доказывать Адриану, что у него красивые глаза, с чем он вообще-то не спорит, но Дима говорит это так, словно Адриан с ним тут ругается по этому поводу в пух и прах.    — Я говорила, — не выдерживает всё-таки Окс, бросая на Сергио осуждающий взгляд.    — Знаешь, — как будто бы уже не выдерживает Серёжа, чуть вскипая. — Вся проблема в том, что ты трезвая.    — Чего? — дёргает удивлённо бровью Оксана.    — Пей, — чуть ли не приказывает Сергио, всовывая в руки Оксаны отставленную в сторону бутылку рома. — Пей, Оксана, отпусти себя хоть раз.    — Я отпускаю себя, причём достаточно часто!    — Да-а-а? — расплывается в усмешке Сергио, пока Окс краснеет ярко. — Ты отпускаешь себя только в момент бурления в груди из-за опасности, когда бежать надо или сражаться. А вот так, чтобы в спокойствии, когда вокруг друзья и безопасность, ты не перестаёшь за нами всеми присматривать. Угомонись, Окс. Просто пей. Хватит для всех наседкой быть.    — Я не!.. — задыхается от возмущения Оксана. — Я не наседка для всех!    — Да? И ни капли не выпила не для того, чтобы приглядывать за всеми?    — Да я хоть сейчас всю бутылку залпом выпью!    — Как же, — смеётся раскатисто Серёжа. — А кто же тогда за птенчиками смотреть-то будет? — оскаливается.    Оксана откупоривает резко бутылку, зажав пробку зубами, отплёвывает её в сторону, после чего тут же выпивает половину бутылки. Глаза косеют моментально, тело слишком быстро наполняется ленивой слабостью, а корпус начинает шатать, кажется, что корабль стал качаться сильнее, надо бы посмотреть, как там Адриан со своей морской болезнью…    — Ты же сказала, всю бутылку, а пока только половина, — продолжает подначивать Сергио.    Окс смотрит на него раздражённо, но с бутылкой расправляется окончательно.    — Всё? — тягуче вопрошает Оксана, смотря на Серёжу с переполняющей гордостью. — Доволен? А теперь мне надо проверить Адриана!    Она встаёт с палубы, но её тут же нещадно ведёт, и она чуть не заваливается на бок.    — Нет, к чёрту Адриана, — улыбается Серёжа, словив Оксану, подхватывает её на руки, держа одну руку под коленями, а вторую у лопаток. — У него есть свой лекарь. Как и у Шаста. А у меня вот ты. Так что пошли отдыхать, забудь про них всех, они взрослые мальчики, Окс.    — Отдыхать не получится…    — Почему? — с тяжким вздохом спрашивает Сергио, он относит Окс к небольшому импровизированному гнезду из ткани и мешков у носа кормы — они тут спали во время путешествия.    — Потому что скоро всё станет сложно… Слишком сложно…    Сергио знает о том, что Оксана — человек логики и рационализма, часто её опасения и прогнозы сбываются, она умеет наблюдать за маленькими событиями в городе и «предсказывать», что случится масштабного через неделю, в её голове каждый маленький случай является своего рода деталью мозаики, которую, как кажется Серёже, умеет складывать в единую картинку только она. Кто-то бы назвал Оксану за это ведьмой, ведь это очень похоже на волшебное предсказание будущего, на ясновидение. Но Сергио знает, что вся правда в том, что Оксана необычайно умна, она видит маленькие детали, запоминает закономерности, в её голове каждый процесс описан причинно-следственными связями. Арсений с Сергио очень сентиментальны, Оксана же умеет читать эмоции и чувства людей, оставаясь крайне прагматичной, и чувства других людей делает частью своей системы прогнозов. Иногда Серёжу это пугает, словно Окс — нечто бездушное, наблюдающее за всем, видящее всё и способное предсказать на основе проведённых анализов и наблюдений. Но он знает, что это не так: Окс привыкла думать головой, а не сердцем, но это не значит, что второго у неё нет.    — Почему же, что ты там уже себе напридумывала, моя пшеничка? — улыбается ласково Серёжа.    — Ещё хлебушком назови, — фырчит Оксана, накрываясь куском ситцевой ткани, когда Сергио укладывает её.    — И так можно, — смеётся он, садится рядом с лежащей Оксаной, гладит ласково по волосам. — Ну же, что такое? Что твоя голова уже предсказывает?    — Это всё из-за Антона.    — Что из-за Антона? — вздыхает тяжело Сергио.    — Помнишь, однажды я тебе говорила о том, что у них с Арсом ничего не выйдет хорошего? — Сергио кивает: это было ещё до побега из Барселоны, когда Антон только отходил от отравления мышьяком, Оксана всё рассказала ему, потому что он был единственным, кроме Арса, с кем она могла поговорить там. — И, казалось бы, он выбрал Арса, они сейчас вместе, всё хорошо, но… Я не знаю, я слушаю рассказы Адриана, общалась с ним в течение этих двух недель касательно Майи, матери Антона. С ней что-то не так.    — В каком смысле?    — Обычно есть некие закономерности в поведении, причины поступков. Антон тяжело читается, потому что он лицемер, как бы это плохо ни звучало, он был лицемером, как и Адриан. Они носили маски, которые сбивали с толку, потому что из-за смены или снятия маски казалось, что они ведут себя противоречиво. Казалось, что в их поступках либо нет логики и смысла, либо же каждое их слово — ложь. Но с ними иначе, потому что, как только понимаешь, что это была маска, находятся все объяснения и закономерности. А с Майей нет никаких закономерностей. То, как её описывает Адриан, как Шаст… Это один человек, нет ощущения лицемерия, но… Серёж… Она меня пугает.    — Я не понимаю, — хмурится Сергио, разглядывая Оксану волнительно.    — С ней что-то не так. Она оставила Шаста, своего сына с самым опасным для него, для его жизни человеком одного. Заставила Адриана молчать, не связалась с Антоном и, как будто бы даже делала всё возможное, чтобы он был уверен в том, что у него не осталось никого на его стороне. Она не просто оставила его одного в агрессивной, опасной среде, нет, она сделала всё возможное, чтобы Антону казалось, что он совершенно один. Ей надо было, чтобы он был один, чтобы справился со всем сам? Или для чего? Серёж… Родители Арса были жёсткими, холодными людьми, но они всегда делали всё, чтобы обезопасить его, пусть и в своём, порой извращённом понимании. Даже убив его любовь, убив моего брата, они думали, что спасают своего сына. Они показывали, что зубами за Арса порвут, они бы убивали за него, и убивали на самом деле… Но что в голове у матери Шаста? Она не просто оставила его в опасной среде, она подпитывала всё, что говорило Антону, что всё против него. Она хотела сделать его сильнее таким образом или чего она добивалась? Я совсем не понимаю.    — Ты думаешь, с ней будут проблемы?    — Уверена, что так и будет, — вздыхает Оксана, укладываясь головой Серёже на колени; он улыбается мягко, гладит её нежно пальцами по волосам. — Арс уверен, что Майю необходимо найти, чтобы Шаст был счастлив, но что, если она станет тем, что как раз-таки счастье Антона разрушит?    — Зачем ей это делать?    — А зачем она делала всё то, что делала? Я не знаю, но у меня чувство какое-то… Тревожное, она опасна для Арса.    — Для Арса? Может, они поладят, русичи же…    — Этого недостаточно, к тому же, — качает головой Оксана. — Я уверена, что она станет новым камнем преткновения. Я это чувствую, Серёж. Антон будет её слушать, знаешь, почему? Потому что даже после мнимой смерти он оставил мать своим единственным союзником. Антон смотрел на нас, как на средство для достижения своей цели поначалу. А она всегда была для него ориентиром.    — Ты говорила так и про инквизицию, но Антон выбрал вашу сторону.    — Потому что он никогда на самом деле не был на стороне инквизиторов. Но всегда был на стороне матери. И если она скажет, например, избавиться от Арсения, если введёт в уши Антону что-то вроде, это всё неправильно, этого быть не должно, или скажет, что Арс пользуется Антоном…    — Он ей поверит, — вздыхает Сергио.

* * *

   Антон уже минуту с лёгкой улыбкой на губах наблюдает за тем, как Арсений, пусть и не пьяный вусмерть, но достаточно поддатый, пытается стянуть с себя рубашку, запутывается в рукавах и вороте, всё никак с ними не справится.    — Ты не хочешь помочь? — бурчит пьяно Арс, а Шаст смеётся уже вслух.    — Мне нравилось наблюдать за тем, как ты пытаешься справиться со всем сам, — посмеивается Антон, подходя к Арсу. — Вытяни руки вверх, — Арс слушается, поднимает руки, пока Антон аккуратным ловким движением стягивает с него рубаху. — Я хочу тебя всего зацеловать.    — Ты пьян, — смеётся тихо Арс, падая на койку, вытягивается так, что все мышцы красиво вздрагивают под кожей. У Шаста сердце подскакивает к горлу, нет, это всё точно не из-за того, что он пьян — ему просто невыносимо находиться в бездействии рядом с Арсом в целом, но вот с таким Арсением, который одним лишь своим видом провоцирует всю его суть, это физически невозможно. Руки с губами к нему так и тянутся.    — Я постоянно этого хочу, — качает головой Шаст. — Я люблю тебя.    Арсений улыбается коротко, притягивает Шаста за руки к себе, склоняет, устроив ладонь на шее, и целует в губы слишком отчаянно. У Антона голова кружится от Арсения всегда, однако в те моменты, когда тот проявляет некую настойчивость, всё становится куда более запущенно. Шасту кажется в эти моменты, что он абсолютно теряет контроль над собой и силу воли, совершенно утрачивает понятие самого себя в руках Арсения, хочется только ощущать поцелуи и прикосновения на своей коже, хочется не останавливать, отдавать себя целиком этим рукам и губам. Эти желания подкрепляют старые мысли о том, что есть в Арсе что-то волшебное, что-то от ведьмы, он чарует и манит за собой точно не хуже верховной древней ведьмы.    — Насколько будет плохо, если я попытаюсь сделать что-то здесь? — шепчет горячо в самое ухо Шаст, а руки уже бесконтрольно по всему телу Арса гуляют.    — Не знаю, насколько плохо будет тому, кто нас застанет, но лично мне… — шепчет урчаще, притягивая Шаста ближе, осыпая шею мокрыми поцелуями. — Мне будет потрясающе.    — Ты должен был меня остановить, — удивлённо лепечет Антон.    — Устал я тебя останавливать, особенно с учётом того, что останавливать тебя совсем не хочу.    — Ты пьян.    — Я постоянно этого не хочу, — усмехается Арс, повторяя слова Антона, чуть их меняя. — Я люблю тебя.    У Шаста, если до этого и оставались какие-то частички самообладания, сейчас от силы воли остаётся разве что знание определения того, что это такое. Он осыпает мокрыми горячими поцелуями чужую грудь, проходится языком по солоноватой от пота коже. Арсений в другом своём состоянии начал бы причитать, что он грязный, что мылся вчера в последний раз, не надо касаться его тела губами, но сейчас, видимо, под ромом он становится таким беспечным и податливым, что у Шаста голову сносит окончательно. Он стягивает в одно движение с Арса остатки одежды, замирает, рассматривая в тусклом свете фонарика тело Арсения — хочется покрыть своими губами каждый дюйм этого бесконечно красивого и отзывчивого тела. А ещё у Шаста всего на секунду, но этого хватает, чтобы напрячься, проскальзывает мысль, что ему вот такой Арс, послушный и покорный, нравится до ощущения сладости на языке. Антону это чувство не нравится, потому что в нём есть что-то абсолютно тёмное, словно желание подчинить себе, но это пьянит сильнее в разы. Арсений столько раз делал что-то, абсолютно выбивающее из груди Антона душу, что хочется теперь сделать нечто, что так же удивит и совершенно обезоружит самого Арса, хочется заставить его потерять все мысли из головы, кроме мыслей о Шасте, хочется, чтобы Арс смотрел на него только. У Антона так давно не было кого-то близкого, кого-то важного и нужного, кого-то, кто был бы на его стороне, что сейчас в нём просыпается абсолютная жадность. А вместе с ней как будто бы желание оставить этого человека только себе. Как-то Арс шутил про то, что он дракон, который держит Шаста в башне, как принцессу из сказок. Только вот в их сказке, оказывается, принцесса вовсе не жертва, именно она дракона от своей башни не отпускает.    — Будь всегда на моей стороне, — шепчет Антон, покрывая поцелуями бедренную косточку. — Только на моей.    Арсу бы напрячься от этих слов, задуматься о том, что Антон в них вкладывает, спросить у него, что он хочет сказать. Только вот сейчас возбуждение и алкоголь, казалось бы, не в особо большом количестве застилают голову, уволакивают все мысли в сиреневый туман желаний.    — Не уверен, что смогу сделать это так хорошо, как делал ты, — говорит Антон едва слышно, пальцами своими паучьими опускаясь от груди, на которой соски уже горят от настойчивых ласк, к бёдрам. — Но я хочу попробовать.    Арс спросить, что именно тот хочет попробовать, не успевает, стонет звучно, хватая губами воздух, вцепливаясь пальцами в чужие волосы, пока губы Шаста вокруг головки сжимаются. Мысль о том, что грязный, о том, что не надо это делать, и вся брезгливость растворяются где-то на половине пути к мозгу. Шаст проводит по головке языком, и от ощущения жара и мокроты в чужом рту ведёт сильнее чем от рома. Арс чувствует, как по стволу течёт чужая слюна, — и это что-то сверх всего, что было раньше. Арсений мог сказать с уверенностью, что столько слюны выделяется в постели только при заоблачном уровне возбуждения. И само осознание того, что Шаст делает вот это всё с таким желанием, что Арса хотят настолько сильно, заставляет жмуриться крепко, комкая порывисто одеяло на кровати.    Арсу приходится приложить все свои силы, чтобы не толкнуться бёдрами вверх, потому что всего, как бы приятно оно ни было, не хватает, потому что хочется кольцо плотно сжатых вокруг ствола губ почувствовать у самого основания, хочется почувствовать эти одуряющие ласки на всей длине, но он прекрасно понимает, почему Шаст не берёт глубже, понимает, а потому сам себе толкнуться не позволяет — даже в полупьяном состоянии умудряется думать о том, чтобы не сделать Антону больно и неприятно.    Шаст же чувствует очевидно чужие желания и, пусть не может взять до основания из-за неприятных ощущений у горла, обхватывает оставшуюся длину ладонью, ласкает пальцами, размазывая стекающую слюну вперемешку с естественной смазкой. У Арса какой-то одуряющий вкус здесь, его сложно назвать приятным, скорее, необычным, но Шасту, черти бы всё это побрали, нравится, отчего слюна выделяется сильнее, а собственный член дёргается беспрерывно в штанах, упираясь в жёсткую ткань.    Себе Антон никак не помогает, продолжает ласкать языком и рукой член Арса, второй рукой подбирается к груди, щипает растревоженные, слишком чувствительные сейчас соски, зажимая их меж подушечек пальцев. С губ Арсения стон срывается оттого сладкий, что внутренняя жадность под дых ударяет с новой силой. С Шастом точно что-то нездоровое происходит, только избавиться от этого чувства и от пугающего удовлетворения после осознания, что Арс — весь его без остатка, не получается. Сможет ли Арс эту тьму понять, предпочтёт бежать от неё, утонуть в ней, потерявшись безнадёжно, или же он самого Шаста от неё спасти сможет? Сейчас об этом думать не хочется, поэтому Антон фокусирует все свои мысли исключительно на Арсе, на его теле и реакциях. Со своими демонами Шаст уж как-нибудь потом разберётся, а вот Арсений требует его ежесекундного внимания.    Шаст приоткрывает губы, выпуская аккуратно член изо рта, проводит языком широко по всей длине. Арс на него не смотрит, это цепляет отчего-то, словно бы потолок каюты тот счёл более интересным, нежели Шаста, который вытворяет тут то, что точно не вытворял никогда и ни с кем до Арсения.    — Арс, — зовёт как-то требовательно Шаст, Арсений к нему глаза опускает, тут же отводит обратно стыдливо, краской ещё сильнее заливаясь. У Шаста губы чуть припухли и блестят от слюны, смешавшейся со смазкой, что размазалась и по подбородку. У Шаста щёки румянцем горят, а глаза — желанием слишком сильным. Арсу становится неловко просто от мысли, что его могут вожделеть настолько сильно, но при этом и любить, а не желать одного лишь его тела. Окс права, Арсений под алкоголем становится грустным и плаксивым немного, потому что даже сейчас глаза намокают от мыслей о том, что такого у него ни с кем раньше не было, что так на него не смотрел никто раньше. Может, Окс и права, Арсу нельзя выпивать даже в минимальных количествах, потому что он превращается в нытика, застрявшего в прошлом, превращается в того, кем он обычно не является, отдав предпочтение будущему. — Арс, посмотри на меня, пожалуйста: всё хорошо, или я делаю что-то не так?    Шаста как-то напрягает то, что Арс как будто бы притих сейчас, думает о чём-то; с точки зрения физиологических реакций Антон всё делал хорошо, об этом говорит твёрдо стоящий член Арса со стекающей с головки смазкой, об этом говорят его стоны, но бывает же такое, что тело на что-то откликается, но твоей душе это неугодно. Шаст знает о таком, испытывал раньше, когда проводил ночь с женщиной: телу хорошо, но внутри во время процесса и потом… Чувствуешь себя грязным, чувствуешь себя неправильным и мерзким. Антону не хочется, чтобы что-то из такого было у них с Арсом, у них всегда всё было так, что было хорошо и душе, и телу. Но сейчас Арс совсем поникший какой-то.    — Всё хорошо, Шаст, — улыбается Арс, смотря в глаза наконец. Улыбается, а глаза грустные такие — до боли в груди. — Просто Окс права, мне не стоит пить, я начинаю думать… Вспоминать, точнее. И не подумай, я уже говорил тебе, что не сравниваю тебя ни с кем, хотя сейчас, наверно, как раз-таки сравниваю… Но в хорошем смысле, — спешит добавить Арс, когда Шаст отстраняется от него, поднявшись с локтей. Антон эту перемену интонаций и испуганный взгляд замечает, только и успевает понять — Арс думал, что он сейчас уйти от него собирается после его слов, так до конца и не дослушав. Антон привстаёт только потому, что у него руки затекли и продолжать оставаться на локтях не может из-за ноющей боли в плечах. — Вечно ныть начинаю, выпив, зря вообще начал это говорить, — вздыхает судорожно Арс.    — Не зря, — Шаст головой решительно качает, чуть хмурясь, на кровати садится рядом с Арсом, за плечи его обнимает. Арсу от нелепости картины смеяться и плакать хочется: они оба разгорячённые, у обоих стояки в штанах, а у кого-то даже без штанов, а они вот решают сесть в обнимку и по душам поговорить. Но это, пожалуй, одна из тех вещей, из-за которых Арс к Антону ещё большей любовью пропитывается.    У Арсения бывали моменты, когда он спал с кем-то, будучи пьяным, бывало, что его посреди всего, что в кровати происходило между ним и его тогдашним человеком, прорывало слезами. Да, Арс не железный, да, его грустью как лавиной после алкоголя накрывает, но самое мерзкое было в том, что человек, который был тогда с ним, даже не остановился, вообще внимания на слёзы Арса не обратил. А Шаст не такой. Он другой вообще во всём, не всегда это «другой» — хорошо, но в большей части случаев — превосходно.    — Начал сравнивать в хорошем смысле, — тянет Шаст, возвращая мысли Арса к тому, что тот ему сказать хотел.    — Да, я просто подумал, что на меня в кровати, да и в принципе, на меня так не смотрели, Шаст, знаешь… Я знаю, что бываю невыносим, никто не осудит меня строже, чем я сам себя осужу, но я так часто думал о том, что… Не заслуживаю всего того, что со мной было с другими. Может, я высокого мнения о себе, но мне казалось всегда, что я достоин чего-то большего, чем приход на одну ночь, чтобы разбавить их одиночество…    — Нет тут никакого высокого мнения о себе, — говорит мягко Шаст, укладывая Арса обратно спиной на кровать, ложится с ним набок рядом, в глаза так тепло смотрит, у Арса слёзы с новой силой подступают. — Ты достоин и всегда был достоин большего, просто они были слишком эгоистичны и повёрнуты на себе, раз о тебе не думали.    Арсений глаза прикрывает блаженно, не знает точно, от чего удовольствие сильнее: от ощущения мягких пальцев Шаста на ключицах или от его слов.    — Не знаю, насколько высокого мнения о себе буду я, если скажу, что могу дать всё, в отличие от них…    — Ты будешь самого правдивого мнения о себе, — улыбается Арс. — Потому что ты уже даёшь гораздо больше, чем все они, вместе взятые.    — Мы ведь говорим не только о кровати? — краснеет Шаст, а Арсу вдруг от этого его смущённого уточнения становится хорошо так. Это прозвучало так, словно Антона пугает одна лишь мысль, что Арсений может рассматривать то, что между ними происходит в кровати, абстрагировано от их высоких чувств.    — Конечно, не только о ней, — ласково шепчет Арсений на ухо, притягивая Шаста за шею к себе. — В ней, без неё, мне с тобой везде хорошо в одинаковой мере. Безумно хорошо, — Арс не так часто говорит вот так прямо о своих чувствах, а потому каждый раз становится для Шаста значимым и особенным до трепета в груди. — Вот здесь, — Арс перекладывает ладонь Шаста себе на грудь, устраивая её посередине, — Антон чувствует чуть ускоренное сердцебиение. — Здесь хорошо…    Шаст сегодня, скорее всего, свихнётся, что-то не так с этим днём от начала и до конца. Арса было сегодня солнечного слишком много, с самого утра с Шастом неотрывно. Проснулись вместе — поцелуй, Арсений играл ему на скрипке, а потом пытался научить Шаста — руки свои держал постоянно где-то на теле Антона, приподнимая локти, чтобы те были под правильным углом, пальцы на струнах ставил, как надо, держал долго за пояс, а когда Шаст начал беситься из-за того, что ничего у него не выходит, обнял со спины за грудь крепко, смеялся и целовал в шею сзади, отчего обида на скрипку прошла уж как-то подозрительно быстро. Потом Арс учил его в карты играть, научил себе на голову, потому что от столика, за которым рубились в карты пираты, Шаста потом было оторвать невозможно. А когда оторвал, затащил Антона в каюту и целовал долго до дрожи в коленях. Арсений учил его сегодня танцевать, у Шаста танцы были когда-то, но в последнее время было совершенно не до этого, и этот навык оказался абсолютно утерянным, только вот Арсений его восстановил, смеялся мягко, когда Антон ему на ноги наступал и в извинениях смущённых рассыпался, целовал успокаивающе, когда Шаст в очередной раз с ритма сбивался и в ногах запутывался. Арса было сегодня так много, и он был всё это время с ним таким тёплым и ласковым, а сейчас… Боже, Шаст не знает, куда себя девать от всех этих чувств. В Арсении точно магия спряталась, самая сильная и древняя, чем ещё эту бурю в груди объяснить, Шаст не знает.    Арс тянется сам губами, притягивая Шаста за шею ещё ближе к себе. За этот разговор, пропитанный нежностью, Арсений совсем забывает, где были губы Антона до этого момента, и Шасту стоит немалых усилий, чтобы удержать в себе смешок, когда больно уж смущённый и удивлённый Арсений отрывается резко от его губ, краснеет до ушей.    — Ты так мило и смешно удивляешься, — не сдерживается всё же Антон, смеясь тихо. — Очаровательно.    Арсений молчит упорно, а краснеть не прекращает.    — Тебя так удивил твой же вкус? — ухмыляется самодовольно, Арсений только убеждаться продолжает: он не со святым связался, а с демоном, самым настоящим и самым опасным, потому что в обличии человека при церкви по земле расхаживает. — Ради Бога, — Арсу бы пошутить про богохульство, иначе не назвать, ведь говорить о Боге в такие моменты… — Скажи, что не думаешь о том, что это противно или грязно, скажи, что не думаешь о том, когда мылся в последний раз, и всё в таком духе. Хотя, — усмехается хитрее, чуть глаза на Арса щуря, — по тебе совсем не скажешь, что тебе противно. Мне вот точно не противно. Даже нравится, если говорить уж открыто…    Арсений этой муки над собственным стыдом не выдерживает, Шаста заткнуть надо срочно, не просто «надо», это необходимо жизненно, у Антона какая-то тяга с примесью таланта: говорить пошлости нелепые и возбуждающие; Арс думал, что его подобные разговоры раздражают по большей части, но теперь понимает, что раздражали они его лишь от того, что велись не Антоном. Потому что от этого «рассказчика» у Арсения в паху тянет жарко и тягуче, Арсу кажется, что он бы мог начать скулить и выгибаться лишь от слов, которые с губ Антона иногда слетали. Словно его интонации, его слова и тембр могут прикасаться к коже Арсения более развратно, чем руки и губы, словно откровенности его мажут по коже жарче, чем язык.    — У меня от тебя точно ум за разум заходит, — сбито шепчет Арс, вжимаясь тут же губами в губы Антона. Арсений чувствует, как у Шаста рот в улыбке расплывается. Улыбка, усмешка — не разобрать, но, как бы там ни было, Арс пьянеет окончательно. Это он приоткрывает свой рот, это он заставляет Шаста повторить, а затем проталкивает свой язык в чужой рот, тут же исследуя его и пробуя себя на вкус.    Шаст едва в себе новые (матерные) слова сдерживает, чтобы вслух их не произнести. Сплетает жарко их с Арсом языки, но отрывается через мгновение, заставляя Арсения вздохнуть разочарованно, отчего на собственных губах улыбка становится шире. Шаст надавливает Арсу на грудь, когда тот пытается привстать, дотянуться до слишком желанных сейчас (всегда) губ, двинуться в свою сторону не даёт, припадает горячим и мокрым поцелуем к шее.    — Арс, — зовёт Шаст, как и до разговора, и сейчас Арсений смотрит на него прямо и долго, пусть и не совсем осознанно. Глаза, затуманенные дымкой желаний, перетекают лениво по лицу Антона к его губам. — Ты мой, — шепчет низко в самое ухо, заставляя сердце зайтись странно восхищённой дробью. Видимо, Арс всё-таки выбрал в его тьме утонуть, потому что он притягивает, двумя руками обнимая за шею, обратно к своим губам, впивается поцелуем, в котором жадности не меньше, чем в Антоновом «ты мой».    Насытившись вдоволь поцелуем, Шаст спускается губами по шее к груди, оставляя мокрую дорожку, выцеловывает подтянутые грудные мышцы, ласкает соски, прикусывая и зализывая тут же.    — Боже, эти твои шрамы… — выдыхает долго Антон, проводит широко языком по россыпи шрамиков от искр, дышит на них горячо. — Моя звёздная карта, — шепчет едва слышно, собирая шрамики губами, пересчитывая их. — И родинки… Твои чёртовы родинки…    — Ещё немного, и я всерьёз решу, что перед тем, как оказаться с тобой в кровати, я обязан завязывать тебе плотно рот, — бурчит Арс в край смущённо.    — Тогда придётся завязывать и глаза, потому что, как я знаю, они у меня тоже очень красноречивые, — посмеивается Шаст. — А потом придётся связать мне и руки, потому что они тоже способны на многие интересные вещи, а всего меня связать… Разве что тебе однажды чего-то такого захочется.    — Я серьёзно, Шаст, прекращай! Верни мне мальчишку, которому разрешения на поцелуи нужны были!    Шаст смехом тихим заходится, смотрит бесконечно любяще на Арсения сквозь полуопущенные ресницы.    — Мне всё ещё нужны твои разрешения, — говорит, словно задобрить пытается. — Я не хочу делать что-то против твоих желаний.    — Мне иногда становится даже жаль, что ты ничего против моих желаний не делаешь, а то ни единого повода на тебя разозлиться…    — Так значит, мои разговоры всё-таки тебе нравятся, да? — усмехается самодовольно, глаза свои зелёные щуря хитро.    — Понятия не имею, о чём ты говоришь, — у Арса последние слова едва ли не на хрип срываются, потому что губы Антона слишком уж быстро у низа живота оказываются.    Шаст возвращает свои губы к изначальному месту, обхватывает плотно головку, ласкает кончиком языка уретру, пытается повторить то, что Арс делал, когда проделывал всё это с ним, только вместе с этим всем ещё и руками по телу гулять не перестаёт, бёдра сжимает пальцами до белых следов на бледной коже, бока гладит, ласкает грудь.    — Это я ещё на испанском говорить не начал, — смеётся Антон, отстраняясь от члена, обхватывая его рукой. Двигает кольцом из пальцев по всей длине, но медленно, мучительно медленно.    У Арса сейчас на ответы не остаётся никаких внутренних сил, он вдруг ворочаться на кровати начинает, Антон замирает, за ним наблюдая любопытно.    — Если ты хочешь начать делать что-то в ответ, пожалуйста, не надо, — просит тихо Шаст, а возня со стороны Арса останавливается, он смотрит непонимающе, такой сбитый с толку и потерянный. — Во-первых, я хочу, чтобы ты понял, что я делаю всё это не для того, чтобы получить что-то в ответ. Во-вторых, я хочу, чтобы ты сейчас не делал ничего, кроме как получал удовольствие от меня. В-третьих, если тебе неловко от того, что ничего не делаешь, поверь мне на слово, я чувствую, и я уверен в этом: мне, чтобы дойти до грани, хватит и одного лишь твоего вкуса на языке вперемешку с твоим голосом, — Арс уже не просто прекращает возню, он каменеет на этой проклятой кровати, смотрит на Шаста чуть ли не испуганно. — Вернуть тебе мальчишку, что просил разрешения на поцелуи? — хмыкает весело Антон, пытаясь предугадать мысли Арсения. Впрочем, как всегда неудачно.    — Только не сейчас, — шипит Арс, за волосы Антона ближе к члену притягивая, когда тот застывает провоцирующе близко. — Только, блять, не сейчас.    — Обожаю, когда ты ругаешься, — урчит Шаст довольно, после чего проводит снова широко языком по всей длине и вбирает в рот головку.    Тяжесть чужой ладони в волосах действует опьяняюще. И нет, Шаст всё ещё не решается взять в рот до основания, хоть сейчас точно берёт глубже, чем в прошлый раз, но он начинает ласкать член языком и губами более настойчиво, надавливая сильнее языком на чувствительные места и ускоряя ритм движений.    Арс, видимо, Антону решает отомстить, потому что сейчас, когда рот последнего недвусмысленным образом занят, он сам принимается нашёптывать на испанском Антону разгорячённые признания, жаркие откровения. От каждого из них у Шаста в паху тянет горячо, всё сильнее с каждым словом. Антон стонет звучно от новых слов Арса, а того на кровати чуть встряхивает. Шаст эту реакцию замечает, понимает её причину и повторяет то, что вызвало у Арса такой интересный отклик, и в следующую минуту уже собственных стонов не сдерживает, ощущая, как от пускаемых по стволу волн вибрации член дёргается во рту и сильнее истекает смазкой. Больше Шаст не выдерживает, он тянется свободной рукой к пуговицам на собственных штанах, расстёгивает их кое-как, торопясь сильно, проникает ладонью под ткань белья и обхватывает крепко пальцами собственный член, принимаясь размазывать по стволу стекающую обильно смазку. Пока пальцы двигаются уже свободно плотно сжатым кольцом по всей длине собственного члена, ртом Шаст продолжает ласкать член Арса, ему уже начинает сводить челюсть, да и плечам тяжело находиться в таком положении, поэтому Антон отстраняется, едва сдерживая рык от звучного разочарованного стона Арсения.    Шаст двигает рукой по всей длине чужого члена, припадает поцелуем к губам. Арсений ворчит что-то возмущённо-смущённо в этот поцелуй, явно жалуется на собственный вкус, а Антон только усмехается, ещё и язык в рот просовывая и давая распробовать всё как следует, заставляя ворчание прервать на звучный стон.    Арсу хватает десяти минут таких махинаций, он изливается с низким стоном вперемешку с хрипом себе на живот, хватается лихорадочно руками за плечи Шаста, который, продолжая осыпать поцелуями уже шею и грудь, двигает рукой по своему члену быстро и размашисто. Срывается вслед за Арсением, глаза с дрожащими ресницами прикрывает блаженно, выдыхая громко протяжно.    — Подожди минуту, — Антон сам не особо понимает, о чём просит, вытирает наскоро беспорядок, который они навели, старой мешковиной, помогает Арсу надеть штаны обратно и заваливается рядом с ним на кровать. Арсений под боком уже засыпает, пока Шаст всё в порядок приводит, и сейчас Антон понимает, что, видимо, просил именно об этом, просил подождать, чтобы Арс не уснул, потому что хотел сказать ему кое-что ещё.    Однако Арсений из-за разрядки, и уставший после сегодняшнего дня, засыпает слишком быстро. Слова, что хотел сказать Шаст, остаются где-то на кончике языка вертеться. Если подумать, сказать их уже спящему Арсу, или хотя бы себе озвучить, Антон не может, не получается эти слова во что-то единое собрать. Шасту хотелось Арсения заверить в очередной раз, что он его любит, что защитит, что не оставит одного, и ему нужно не только тело Арсения, от постели, если бы Арс захотел, Шаст бы отказался… Но сейчас всё больше Антон начинает сомневаться в собственном убеждении. Не в том, что Арс нужен, что Антон любит его душу и сердце. В Шасте просыпаются сомнения другого толка, эти мысли навеяны внезапно проснувшейся жадностью и тем самым тёмным, что в груди свербело неприятно. Антон уверен, что любовь, та самая чистая и настоящая любовь, в которую он верил, которую боготворил, не должна быть такой. Шаст не должен испытывать то, что изнутри разрывает, он не должен хотеть Арсения себе присвоить. В его идеальной любви одно — часть другого, в его идеальной любви люди, друг другу предначертанные, не хотят друг друга подчинить и от всего мира спрятать, в его идеальной любви нет места этой жадности и тьме. Шасту очень хотелось поговорить об этом с Арсением, казалось, он в теме чувств разбирается куда лучше, хотелось спросить у него, что с самим собой не так, что с ним происходит, почему это происходит. Но Арсений уснул. Шаст надеется, что этот разговор сможет начать завтра, а сейчас засыпает сам.

* * *

   Арсений просыпается явно не с утра, потому что его будит прямоугольник света на лице — свет так попадает в каюту через маленькое окошко, когда солнце уже начинает склоняться от зенита к горизонту. Антона рядом нет, это немного расстраивает. Арсений вспоминает с тихой улыбкой и горящими щеками то, что было между ними ночью, от воспоминаний о словах Шаста про бывших пассий Арса становится снова тепло и приятно. Поулыбавшись минут пять как человек с не самыми выдающимися умственными способностями, Арсений наконец встаёт. Ночью Шаст его, очевидно, одел, за что Арс благодарит его мысленно, продолжая улыбаться, он натягивает быстро сапоги, затягивая плотно ремни, а потом влезает в рубашку и наконец выходит из капитанской каюты.    Морской ветер бьёт приятно в грудь, ерошит тёмные волосы, Арс идёт уже привычно к бочке, что стоит в углу палубы, чтобы вымыть лицо, заглядывает в отражение на воде, кривясь от своего вида. Растительность на лице уже давно переросла понятие «щетина», ещё немного — и это станет завидной такой бородой; Арсений не знает, как будет выглядеть в глазах остальных, но его главное желание по выходу на сушу — выбрить лицо и принять горячую ванну в каком-нибудь трактире, оттереться мылом до блеска, волосы наконец нормально вымыть. Он, конечно, даже тут, на корабле, мылся с завидной регулярностью (особенно на фоне пиратов, которые, кажется, не мылись вообще), но даже так Арсу постоянно казалось, что тело грязное. Арсений вымывает очень аккуратно лицо в бочке, жмуря крепко глаза — всё-таки в бочке вода, набранная с моря, вода солёная, и если она попадает в глаза, а они у Арса очень капризные и чувствительные, то он потом очень долго шипит и ещё ходит полдня с воспалёнными веками.    — Не изменяешь традициям, — слышится сзади тёплый смех, а потом руки Шаста обвивают его, обнимая за грудь.    Антон прислоняется грудью плотно к спине Арса, тыкается губами в позвонок сзади шеи. Шаст, вообще-то, тоже зарос нещадно, что на лице, что на голове. Хотя растительность на лице, хоть и колется, выглядит на Антоне хорошо, он стал выглядеть как-то взрослее, наконец на свой возраст, на свои тридцать два, а не двадцать с хвостиком. А вот то, что у Шаста на голове произошло за это время… Боже, Арсений едва в себе визги восхищённые сдерживает. Он не может сказать, произошло это из-за того, что волосы Антона отросли, или из-за того, что морской влажный воздух их распушил, но, Боже, у Арсения точно сердце от этих барашкиных завитушек остановится.    — Утро, — улыбается Арс, жмурясь, продолжая умываться. — Говоришь так, словно я тут единственный умываюсь.    — Нет. Умываются все. Потому что ты всех заставил, — смеётся хрипло Антон, мурашки по шее пуская. — Только пиратов заставлять постеснялся.    — Никого я не заставлял, — бурчит Арс. — И вообще, если бы я не сказал, вы бы тут две недели не мылись или что?    — Ну, может, не каждый день, — признаётся Антон, пожимая плечами. — А то у меня, вон, уже кожа на лице от солёной воды тако-о-ой сухой стала. Её бы увлажнить чем-нибудь…    — Шаст, — смеётся Арсений громко, разворачиваясь в руках Антона к нему, притягивает за щёки к себе, целует в кончик носа, «увлажняет». — Такое ты чудовище, конечно. Колючее.    — Не нравится?    — Вообще, тебе идёт, — пожимает плечами Арс. — Если тебе нравится, то я ничего против не имею, — улыбается мягко.    — Мне тоже нравится, как ты зарос, — Арс нос морщит смешно так, Антон смеха не сдерживает. — На медведя стал похож, такой вот недовольный мишка.    — Где Оксана? Надо найти лезвие и разобраться с этим ужасом на лице срочно.    — Вовсе не надо! — протестует Антон, подтягивая Арсения обратно к себе, когда тот отойти пытается. — Арс, ну правда, мне нравится, давай хоть до вечера потерпишь, хорошо?    — Ладно, — вздыхает Арсений, как истинный библейский мученик, вызывая у Антона новую улыбку. — Но только до вечера, — стукает указательным пальцем по груди Шаста Арсений.    — Хорошо, — Антон смотрит на него какое-то время с улыбкой, а потом становится серьёзным отчего-то. — Арс, мы можем, поговорить?    — Конечно, — хмурится Арсений. — Что-то случилось?    Антон только рот раскрывает, как с капитанского мостика кричит Сергио, подзывая всех к себе. Арсений извиняется коротко перед Антоном, идёт к Серёже, но успевает заметить, как у Шаста на лице отображаются однозначные раздражение и досада. Кажется, разговор он задумал действительно серьёзный.    — Что случилось? — спрашивает взволнованно Арсений, подходя вместе с Шастом к Сергио и остальным, уже собравшимся на капитанском мостике. — Земля, — выдыхает с восхищением Арс, завидев берег на горизонте.    — Ага, — хмыкает как-то невесело Хорхе, юнга, что фактически дал наводку на Керкиру.    — А что не так? — хмурится Антон. — Разве не сюда мы плыли всё это время?    — Нет, ну, мы, может, и необразованные, — усмехается Хорхе, — но море, в том числе Эгейское, знаем, как свои пять пальцев. Не туда приплыть мы бы не могли. Но вы правда не видите, в чём проблема?    Арсений с Шастом пытаются присмотреться, но не видят ничего, тем более, не понимают, что напрягло Сергио и Хорхе: вода блестит на солнце, слепит, но берег — это ведь хорошо, однозначно хорошо.    — У них глаз не намётан так, Хорхе, — хмыкает мрачно Сергио.    — Сухопутные, — с усмешкой роняет Хорхе, после чего бросает в руки Антону подзорную трубу, которую тот едва успевает словить. — Смотрите.    Антон заглядывает в трубу, наводит её на берег и сразу понимает, что не понравилось Сергио и мальчишке.    — Твою…    Арсений перенимает трубу из рук Антона, смотрит быстро в направлении острова. Возле берега немаленькое количество кораблей.    — Чертовщина, — выругивается Арсений. — Целая флотилия. Откуда их столько?    — Больше меня беспокоит факт того, что корабли вооружённые и крепкие, и они явно на одной стороне, — кусает нервно губу Серёжа. — Это почти что военные судна, у них мощные носы для тарана, с нашим не сравнить, борт крепкий… Либо это флот, защищающий остров, либо…    — Либо нападающий на остров, — заканчивает Оксана. — Если на остров начали нападать, если всё-таки там начались какие-то тёрки, нам надо держаться оттуда подальше.    — Не думаю, что они нападают на остров, — говорит Димитрий, рассматривающий корабли в трубу, взятую у Арсения. — На них нет флага, опознавательных знаков, паруса белые. У торговцев таких сильных кораблей не будет, а значит, защитная флотилия.    — Нам от этого не лучше, — качает головой Сергио. — Я уже сказал своим поставить белый парус, но… Что-то мне подсказывает, что этого не будет достаточно. С такой серьёзной обороной берега… Хорхе, а когда вы здесь пять лет назад были?..    — Такого не было, — качает головой мальчишка. — Мы спокойно к берегу причалили.    — Видать, Керкира всерьёз взялась за свою безопасность, — хмыкает Димитрий. — Раньше это было чуть ли не Богом забытое место, кроме местных всем было плевать на этот остров.    — Можно предположить, что чья-то мать постаралась… — тянет Оксана.    — Она, конечно, была при власти в Испании, была влиятельной, но обеспечить флотом остров, будучи беглянкой… — хмыкает Шаст. — Не делай из моей матери сказочного рыцаря.    Шасту определённо не понравилось, как только что Окс сказала про маму, точнее, ему не понравилось, с какой интонацией и лицом она это говорила. Раньше такого не было. А ещё Шаст не может отделаться от ощущения, что Оксана за ним следит как будто бы; как раньше она ждала от него выпада, когда он был с инквизицией, так и сейчас смотрит на него, чуть прищурившись. Что она уже надумала? Шаст слишком хорошо знает это ощущение, чувство, когда понимаешь, что тебя испытывают, проверяют. Знать бы ещё, на что его проверяет Окс, что прощупывает.    — Даже если мать, — морщится Сергио. — Я не думаю, что нам это даст какое-то преимущество. Мы не можем вывесить на парус, не знаю, лицо Антона, чтобы нас пропустили, а если поплывём и нас примут за вражеское судно, церемониться с нами не будут.    — Сразу нападут?    — Скорее всего, — кивает Сергио. — Корабли не стоят, они кружат вокруг острова, это очень серьёзная защита, они явно всегда наготове, в ожидании, и явно ждут они так не приятных гостей.    — Керкира обороняется, — кивает Димитрий. — Неважно, что не от нас, но нас примут за врагов и всё…    — А если остановиться на безопасном расстоянии и пустить шлюпку? — предлагает Адриан. — С переговорщиком? Они не будут топить лодку.    — Да, просто засадят тебе стрелу в сердце, едва ты приблизишься, — качает головой Сергио.    — Но если!..    — Сергио прав, Адриан, — прерывает Димитрий. — Мы не станем так рисковать.    — Придётся плыть вокруг.    — Но это ещё несколько дней пути! — взмывает руками Шаст.    — Лучше всю команду смерти отдать, потому что кто-то маму увидеть поскорее хочет? — щурится Оксана.    — Окс, ты чего? — Арсений смиряет её одним лишь взглядом. — Ситуация неприятная. Но, насколько я увидел, остров окружён по всему охвату берега. Думаете, с другой стороны будет иначе? Мне кажется, что оплывать нет смысла, потому что с другой стороны будет тоже самое.    — Нет, они защищают порт, — не соглашается Димитрий. — Я не думаю, что военные корабли вьются со стороны Старого города, там нет нормального причала, по крайней мере, не было, когда я последний раз тут был…    — А это было, дай-ка подумать, больше двадцати лет назад, — взмахивает ладонями Арсений.    — Ты идёшь на поводу решения Антона, — качает головой Оксана, отходя от всех.    — Да что с тобой?! — не понимает Арсений, переходя на крик.    — Какие-то вы все нервные, — трёт вспотевшие ладони Адриан. — Я всё же склонен к идее пустить меня в лодке на переговоры.    — Исключено! — ругается Димитрий с Антоном.    — А что, если на лодке пустить меня? — вдруг говорит Хорхе.    — Что, прости? — у Сергио глаза выпячиваются.    — Они не застрелят ребёнка, правильно? В плен максимум возьмут.    — Это безумие, — возвращается Оксана к разговору. — Ребёнка отпустим? Ты очень смелый, Хорхе, но думать забудь.    — Но это действительно могло бы сработать, — вдруг говорит Антон, и Адриан с ним соглашается.    — Ну да! — смеётся Окс горько. — Вам же не привыкать жизнями для своих целей торговать! Хотя зачем я говорю, обобщая, Адриан-то спасал всегда!    — Оксана, на минуту, — Димитрий оттаскивает Окс за локоть в сторону. — Что ты делаешь? — шепчет тревожно Дима, Оксане в глаза волнительно заглядывая. — Зачем ты их против друг друга настраиваешь?    — Кого?    — Всех! — громким шёпотом восклицает Позов. — Две недели мне казалось, что ты начала прислушиваться к моему совету, мне казалось, ты правда стала мягче.    — Ненадолго меня хватило, — пытается уйти Оксана, но Дима снова за локоть её ловит, оттягивает обратно, к себе поворачивая. — Что ты делаешь? — продолжает давить Димитрий. — Ты специально между ними смуту сеешь, особенно между Арсом с Шастом, а это на тебя не похоже, ты всегда за Арса беспокоишься. Зачем ты его от любви оторвать пытаешься? Последний раз спрашиваю, Окс, что ты делаешь?    — Твоя работа — помочь Арсению отвлечься, твоя работа — его смех и веселье, работа Сергио — лечить его душу и сердце. Моя работа — опускать его с небес на землю и открывать глаза.    — Что ты заметила? — с нескрываемой тревогой спрашивает Позов. — Почему после твоей речи мне кажется, что корабли в порту — далеко не самая главная наша проблема? Почему у меня теперь ощущение, что есть опасность куда покрупнее?    — Тебе кажется, Дим. Арс говорил, у тебя паранойя, — натягивает улыбку Окс, уходя от потерянного Димы. — Я поплыву с Хорхе, — заявляет твёрдо Оксана, возвращаясь к остальным. — По вашей логике они и в женщину стрелять не будут.    — Тогда и я поплыву, — встаёт на дыбы Сергио. — Я должен говорить с ними, я капитан корабля.    — А может, мы тогда все на лодочки пересядем и поплывём говорить? — взмывает руками Арсений.    — Точно, — вдруг вырывается у Антона на выдохе, он хватается пальцами за предплечья Арса, смотрит на него, будто тот предложил только что гениальную идею. — Можно найти брешь в защите острова, пересесть на лодки и доплыть до берега так, а потом в порту договориться, чтобы корабль пропустили на пристань.    — Он хочет нашей смерти, — стонет негодующе Хорхе. — Возможно, ты не в курсе, армано, но это придётся высаживаться в лодки на большом расстоянии от берега, а волны сегодня сильные. Это первое. Второе, мы не найдём такую брешь поблизости, уж лучше тогда оплывать полностью остров, если поплывём возле кораблей, нас заметят. Третье, самое главное, — у нас только одна лодка!    — Поплывём вдвоём с Хорхе, — кивает Оксана. — Прости, Серёж, не принимай близко к сердцу, но у тебя на лице написано — пират.    — Спасибо, Окс, — кривится Серёжа.    — Не нравится мне всё это, — качает головой Димитрий. — Керкира не должна ждать нападения, к чему эта флотилия, что-то не так… Оксана и Хорхе, я поплыву с вами.    — Хорошо, — легко соглашается Оксана. — Значит, всё решили.    Вроде, и разобрались, но напряжение в воздухе остаётся, и напряжение это навеяно не одним лишь флотом у берега, но и тем, как прошёл только что их разговор. Антон себе места не находит, он подходит к Оксане, пытается узнать у неё, может, он её чем-то обидел, что-то не то сделал или сказал. Он не понимает, что за новая вспышка неверия к нему началась со стороны Оксаны, почему она так холодно и отстранённо с ним разговаривает, напоследок она бросает лишь: «Время всё покажет». Антону это ничего не говорит, он как не понимал, что происходит с Окс, так и продолжает не понимать, но больше поговорить с ней не решается.    Через час они подплывают на достаточное расстояние к кораблям и берегу, чтобы спустить лодку с Оксаной, Хорхе и Димитрием. Выглядят они как семья, заплутавшая в море, максимально безобидно. Только вот на душе у всех всё равно слишком неспокойно. Они все знают, как умеют (не умеют) вести переговоры Оксана и Димитрий. Боже, лишь бы Позов не начал там всех спрашивать: «Ты кто?», а Окс не начала ставить какие-то условия.    Корабли развёрнуты носом в сторону чужого судна, готовы напасть в любой момент, останавливают лишь поднятый высоко белый флаг и спущенная на воду лодка. Сергио определяет главное судно и велит плыть к нему; он смотрит в подзорную трубу, как гребут Окс и Димитрий, подплывая аккуратно к кораблю. А потом обзор заслоняет борт другого корабля, что оплывает сбоку, показывая, что корабль Сергио дальше не пропустит, а подплывших на лодке не выпустит обратно. Серёжа чертыхается громко, но сделать себе ничего не позволяет. Своих он не бросит, а нападать нет никакого смысла — шансы абсолютно неравны. Остаётся только ждать.    Арсений стоит рядом с Серёжей, перенимает у него подзорную трубу в попытке что-то разглядеть. Он рассматривает людей на кораблях — не пираты, но и на воинов-моряков не похожи. Впрочем, если бы Арсений мог предположить это без страха, он бы без сомнений сказал, что это корабли наёмников. Но что здесь делать наёмникам? Защита острова стоит немалые деньги, а на регулярной основе?.. Что-то здесь совсем нечисто.    Лодка с переговорщиками подплывает близко сбоку к главному судну, они все, как один, задирают головы. Через корму к ним перевешивается аккуратно человек, кричит что-то, совершенно непонятное Оксане и Хорхе, а Димитрий неожиданно отвечает. Окс понимает, что они говорят на греческом. Через мгновение к лодке сбрасывают трос и что-то кричат.    — Они готовы слушать, это уже хорошо, — кивает сам себе Дима.    — Я могу подняться? Меня не вздымут на клинки за дурные приметы моряков о нахождении женщины на борту?    Дима спрашивает что-то громко, получает столь же громкий ответ, а потом кивает Оксане, что она может подняться, но по верёвке взбирается первый. За ним Хорхе, а потом и Оксана. На корабле в них врезаются напряжённые взгляды членов команды.    — Мы не вооружены, — говорит как можно спокойнее на греческом Димитрий. — Я лекарь, это женщина и ребёнок, никто из нас не навредит.    Дима выдыхает с облегчением, замечая, как и команда после его слов чуть расслабляется.    — Признаться, неожиданно увидеть не армию, вы не воины…    — Мы не армия, но это не значит, что мы не воины, — говорит строго капитан корабля.    — Да, я вижу, — спешит вставить Позов. — Я к тому, что вы не служите стране. Вы наёмники?    — Это что-то значит?    — Это значит, что у вас есть наниматель и заказ, работа. Вы, очевидно, защищаете остров. Но нам надо проплыть к берегу, и я уверен, что мы не те, от кого вы защищаете. У нас странная команда, собраны совершенно разные люди, разных сословий, разных стран. Женщина, — он указывает на Оксану, — из Руси. Мальчишка итальянец, итальянцев много, есть испанцы.    — А ты грек?    — Да, — кивает Димитрий. — Я это к тому, что мы не являемся представителями какого-то государства, не несём слово Испанской империи, слово церкви, Тевтонского ордена. Мы не несём сюда чью-то волю или намерение.    — Тогда что же вы тут забыли? — капитан корабля приглашает своих гостей пройти в капитанскую каюту, и Дима считает, что это однозначно знак добрый.    — Мы ищем человека, который является родственником одного из наших, — честно говорит Димитрий, оглядывается коротко в каюте, что в разы больше, чем капитанская каюта на их корабле, как и сам корабль в целом. Димитрий присаживается за стол, на котором лежат карта и компас, рассматривает их коротко, давно он не видел карты Греции, даже соскучился по ней. — Если быть точнее, его мать.    — Интересная история, — хмыкает капитан, поправляя ворот своей голубой рубахи. — Но шпионам бы следовало придумать историю получше.    — Вы говорите по-испански? — вклинивается Оксана.    — Si, — улыбается капитан, переводя тяжёлый взгляд на Диму. — А сказал, что она с Руси.    — Я действительно с Руси, — кивает Оксана, пронзая глазами капитана. Хоть на испанском она может с ним поговорить. — Но это ведь не значит, что я не могу знать других языков, просто подумала, вряд ли Вы знаете русский, как я не понимаю… Это был греческий, верно?    — Верно, — кивает капитан.    — Меня зовут Оксана, это Димитрий, это Хорхе, — говорит Окс смело.    — Варнава, скромный слуга моего нанимателя и капитан этого корабля, — представляется мужчина.    — Мы очень испугались, увидев Вашу флотилию у берега, долго не могли определиться, как к Вам подплыть и кому из нас лучше это сделать, чтобы не спровоцировать агрессию. Но Вы дали к себе подплыть, Вы не напали ни на корабль, ни на лодку, говорите сейчас со мной. Я вижу, что для наёмника со столь большим количеством людей в подчинении, со столь высоко оплачиваемым, наверняка, заказом Вы достаточно скромный, а потому не буду ласкать ваше самолюбие и очаровывать лестью. Давайте говорить по делу и фактам. Нам необходимо подплыть к острову, мы не разбойники, не разведка и не армия, мы одинокий корабль, у которого дела на этом острове. Может, надо заплатить, чтобы проплыть, скажите, мы заплатим.    — Мы не продажные наёмники, — шипит уязвлённо Варнава.    — Да, я не это имела в виду. Торговые судна, например, платят военным кораблям пошлину и так же покупают у них защиту. Может, мы могли бы договориться так же?    — О, в таком случае простите за реакцию, — стушёвывается капитан, впрочем, выдыхая облегчённо. — Но Ваше предложение, к сожалению, не могу принять.    — Почему? — влезает снова Дима. — Из-за верности нанимателю, верно? А если я попытаюсь узнать, в чём вообще состоит суть вашего с ним договора, Вы мне ничего не расскажете, верно?    — Почему же не расскажу? Я не священник, чтобы чужие исповеди хранить, ни о какой строгой тайне мы не договаривались, разве что я обязан скрывать его личность. Скажем так, мой наниматель очень обеспокоен своей безопасностью.    — И не без причин? — хмыкает горько Окс. — Ведь это человек, преследуемый инквизицией и не только ей?    — Сейчас таких людей немало, — сужает подозрительно глаза Варнава, один из которых у него слепой: зрачок и радужка правого глаза покрыты мутной белой плёнкой, а через бровь проходит глубокий шрам. Оксана делает вывод, что глаз был потерян из-за нанесённой когда-то режущей раны.    — У меня есть причины полагать, что Ваш наниматель и есть тот человек, которого мы ищем, — кивает Оксана. — Начнём с того, что это женщина, не так ли? Около пятидесяти, светлые волосы, зелёные глаза, властная манера речи, попала?    — Вы вселяете всё больше сомнений…    — Выходит, попала. Эта женщина, если хотя бы чуть-чуть лучше, чем я её вижу, должна ждать сына.    Капитан выпрямляется как по струнке, смотрит внимательно на Оксану, кусает губы нервно, его густые брови хмурятся, а по взгляду видно, что он что-то взвешивает в мыслях.    — Нас предупреждали о том, что могут быть гости, — кивает капитан. — Но она не говорила про сына и уж тем более про пиратский корабль с очень странной компанией.    — Не говорила про сына? — кривится Окс. — Хах, выходит, она гораздо хуже, чем я её вижу.    О, Димитрий начинает понимать, почему Окс так сильно взъелась. Это не столько было желание подготовить Арсения к чему-то плохому, сколько твёрдое убеждение Оксаны, что Антон будет верен матери, которая, очевидно, Оксане не нравится. И причины её неприязни Дима тоже очень легко считывает: у Оксаны не может быть детей, но она бы их хотела, и сейчас она чувствует ярко несправедливость, что у Майи есть сын, которого она, как кажется Оксане, не ценит, вбрасывает в огонь и только со стороны наблюдает, как он из этого пекла выберется. Оксана, небось, думает, что, будь у неё ребёнок, она бы никогда с ним так не поступила. В Окс сейчас говорит не только желание защитить Арсения, в ней говорит и зависть, злость на мать Антона за её неоправданную жестокость к собственному ребёнку.    — В том или ином случае, она ведь вообще не внесла уточнений касательно того, как и в каком составе прибудет её гость, верно? — Оксана смотрит прямо и властно, капитан начинает чувствовать себя неуютно, словно он на своём же корабле оказался не самым главным человеком. — Она из Испании, родом из Руси, не знаю, из какого княжества, как-то никто не уточнял, но бежала из Испании, а мы как раз за ней оттуда. В смысле, бежали оттуда вслед за ней. Я не знаю, ведёт она тут дела от своего имени или под каким-то прикрытием, а потому не знаю, есть ли смысл называть её имя. Мы проделали огромный путь, чтобы сюда попасть, и мне очень жаль, что ей было в тягость просто сообщить своим людям о прибытии сына.    — Оксан, — прерывает Дима, сильно хмурясь. — Сбавь обороты немного.    — У Вас к ней неприязнь, — подмечает капитан.    — Только у меня, — кивает Оксана. — Женщины, — натягивает улыбку Окс, — что с нас взять.    — Да уж, — вздыхает Варнава, передёргивая нервно плечами. — Почему с вами не приплыл капитан корабля на переговоры?    — Он пират, — вздыхает Окс. — И у него это на лице написано, я подумала, это может привести к осложнениям в нашей беседе. Ваша нанимательница сюда тоже на пиратском корабле приплыла, не понимаю, какое может быть осуждение в сторону этого.    — У неё — никакого. У меня к пиратам не самое однозначное отношение.    — Так Вы несёте здесь свою волю или волю своего нанимателя?    Этот вопрос повисает в воздухе вместе с последующей звенящей тишиной, Оксана смотрит прямо в глаза капитану, а тот губы стискивает в белую полоску, вздыхает тяжело. Но всё-таки говорит:    — Хорошо, — кивает он, и Оксана с Димитрием переглядываются радостно. — Но сначала пусть ваш корабль подплывёт к нам, мы его обыщем, поговорим с капитаном. Если всё пройдёт нормально, то мы проводим вас к острову, и я лично доведу вас до своей нанимательницы.    — По рукам, — тут же протягивает ладонь Оксана. Капитан смотрит на её маленькую хрупкую ладошку с несколько секунд, а потом очень аккуратно сжимает в своей, удивляясь тут же, сколько в это миниатюрной ладони на самом деле силы.    — Вы пока останетесь здесь, мы дадим сигнал вашему кораблю, чтобы он подплыл. Они ведь не выкинут какую-то глупость?    — Надеюсь, нет, — хмурится Димитрий. — Но, думаю, на всякий случай, нам надо показаться на глаза, а то они нервные сегодня… А с адекватностью там туго, так что если решат, что вы с нами что-то сделали… Они импульсивные ребята.    — Понял, — кивает капитан. — Я бы за своих людей тоже зубами рвал.    Капитан Варнава выходит с гостями своего корабля из капитанской каюты, сигнализирует коротко кораблю, что перекрыл путь, чтобы он пропустил сюда чужое судно. Сергио в трубу видит на палубе целых и невредимых Димитрия, Хорхе и Оксану, после переводит трубу на капитана корабля, и тот машет ладонью, чтобы Сергио подплыл.    — Либо это ловушка и мы все сейчас отправимся на Ту Сторону Моря, либо же Окс с Димой — прекрасные переговорщики.    Корабль Сергио подплывает сбоку к кораблю капитана наёмников, те перекидывают помост, по которому Серёжа тут же перебегает на другой корабль.    — Клинок, — приказывает Варнава, тыча в Сергио кривой саблей.    — Да, сейчас, — Сергио достаёт медленно из-за пояса саблю и кинжал, кладёт их на палубу, выпрямляется медленно, держа руки с растопыренными пальцами на уровне лица. — Всё.    — Хорошо, — кивает Варнава, давая взглядом команду одному из своих людей забрать оружие. — Мы договорились об обыске корабля, если всё нормально, мы проводим вас к острову и проведём к человеку, которого вы ищете.    — Даже так? — удивляется Сергио. — Оплата?..    — Не говори о деньгах, его это цепляет, — улыбается Окс. — Капитан Варнава, скажите своим людям, что могут приступать.    Варнава даёт распоряжение своим людям, чтобы обыскали корабль, что встречает явно не лучшую реакцию среди команды Сергио, но он приказывает всем успокоиться и просто дать себя обыскать.    — Тут много оружия, — говорит один из людей Варнавы, вернувшись к своему капитану. — Изымать?    — Да, на острове оружие не понадобится, если они действительно приплыли сюда с теми намерениями, про которые мне говорят, — Варнава после этих слов рассматривает внимательно Сергио и Оксану, но те ничего против не говорят, только кивают понимающе.    — Капитан, там один… В общем…    — А что ещё вам отдать?! — слышится разгневанный голос Арсения, и Сергио вздыхает вымученно. Ну, конечно, хрен Арс свою рапиру кому-то отдаст.    — Можете ему клинок оставить? — просит виновато Сергио. — Он баран упрямый, а клинок для него больше, чем просто оружие. Для него рапиру всё равно, что дочь отдать.    — Мы не можем сделать исключение, — качает головой Варнава.    — Убери от меня свои руки!    — Арс, успокойся, тебе её потом вернут, — слышится голос Шаста, что пытается урегулировать конфликт между Арсом и наёмником, который собирается забрать у Арсения рапиру.    — Уно момент, — с кислой улыбкой просит Сергио, перебегая по помосту на свой корабль. — Арсений, отдай рапиру, ты подставляешь нас всех! Они её вернут!    — Конечно, — усмехается зло Арс. — Честные наёмники, конечно, блять!    — Хотите что-то про наёмников сказать? — пронзает взглядом Варнава, перешедший по помосту, замирает, Арсения завидев. — Ты…    Арсений от окаменения отходит быстрее, нападает на Варнаву, которого едва ли успевает прикрыть Сергио, заслонив собой. Арс успевает остановить удар, чтобы не поранить Серёжу, смотрит на него ошалелыми глазами.    — Арс, ты совсем головой поехал?    — У него были причины, — встревает Варнава, оправившийся от шока. — Только то время прошло давно.        — О чём речь? — хмурится Шаст.    — Когда-то у меня был заказ на возвращение домой уважаемого барина Попова, — хмыкает Варнава, проводя пальцами по шраму на лице. — Мне кажется, мы вдоволь друг за другом побегали. Заказ не действителен, так что не бойтесь, к отцу Вас не повезу.    — Как же, — рычит Арс.    — Это тот наёмник, который… Боже… — Оксана вздыхает прерывисто.    Когда они бежали с Арсением из дома, им прочно на хвост сел охотник за головами, которому родители Арсения поручили вернуть его домой за немаленькое вознаграждение. Он шёл постоянно по пятам, но им с Арсом удавалось оказаться на несколько шагов впереди. И лишь раз он их догнал, застал Арсения одного. И если верить рассказам Арсения, если всё вспомнить… Этот след на лице Варнавы, его ослепший глаз — это заслуга Арсения и его рапиры. Даже смешно, что этот клинок стал снова их камнем преткновения.    — Знакомая рапира, — усмехается Варнава, продолжая очерчивать свой шрам, а Окс в своём заключении убеждается. — Мой глаз хорошо её помнит, пусть и не видит больше ни черта. Может, у меня и библейское имя, но я не следую заповедям, око за око — не мой принцип.    — Это неполная фраза, — вдруг говорит Антон. — Библия не призывает к мести… Полная фраза: око за око — и мир ослепнет. Библия призывает к прощению и смирению.    — Удачное время для веры, — шипит Арсений, а вот Варнава смотрит внимательно на Антона.    — Выходит, Вы… — неоднозначно выдаёт наёмник. — Интересно… Хм, даже внешне похожи. Попов, я за Вами больше не гонюсь, расслабьтесь. У меня нет к Вам ничего личного, разве что у моего глаза, но это работа, так что… Забудем, отдайте рапиру, иначе к острову не подпущу.    — Как же ты гладко стелешь, — оскаливается Арс. — Как и тогда. «Ваши родители очень за Вас переживают. Ваши родители хотят Вам помочь. Ваши родители хотят для Вас лучшего».    — Так и было. Но заказ снят.    — С чего бы? — шипит Арс.    — Вы не знаете? Барыня и барин Поповы мертвы. Уже как года четыре…    Вся злость растворяется, руки с рапирой сами опускаются, слабея, ноги вдруг дрожать начинают. Ну, конечно, столько лет ведь прошло… Арсений никогда и не думал о том, что они уже давно мертвы могут быть, он-то думал, что наёмники от него отстали, потому что он крепко держал оборону и их отозвали попросту, а новые не захотели брать заказ на его возвращение. Он даже не думал о том, что с родителями сейчас. Арсу вдруг слишком паршиво становится, он никогда не признаёт этого, но он хотел ещё раз их увидеть, пусть накричать на них, обвинить во всём, но… Арсу было нужно увидеть их ещё раз, в глаза матери заглянуть…    — От старости? — глотает ком, вставший в горле, Арсений, поднимая на Варнаву уязвлённый взгляд.    — Барыню скосила болезнь, а барин погиб на войне.    Болезнь. Арс мог бы помочь ей, мог бы её спасти. Мама всегда была к нему мягче, мама всегда была на его стороне, она его любила, всегда оказывалась рядом и спасала. Арс в единственный момент, когда рядом быть должен был, с ней рядом не был.    — Ясно, — выдавливает из себя Арсений, отдавая рапиру Варнаве. — Ясно, — повторяет он глухо. — Прости за глаз.    — Работа, — пожимает плечами Варнава.    — Арс… — Оксана пытается к Арсению подойти, но тот отмахивается, уходя в капитанскую каюту.    Сейчас медленно, но верно наступает момент понимания того, что у Арса не осталось никого из кровной семьи, он остался один в своём роду, одинокий представитель своего дома и рода, который никогда не вернётся. Арса начинает забирать вина, лишь перед матерью, но этого хватает вполне. Арс не плачет, у него внутри слишком пусто, только в голове роятся многочисленные «подвёл», «должен был» и «бросил». Арсений трёт устало лицо, вся оживлённость в нём пропадает куда-то, он и не думал, что его это вообще каким-то образом взволнует. У него было на родителей и дом так много обид, они столько у него забрали, а сейчас…    — Арс, — окликает тихо Оксана, заходя в каюту, она прикрывает аккуратно за собой дверь, садится на койку рядом с Арсом. — Мне жаль.    Арсений ничего не отвечает, только ложится головой Оксане на колени, как и много раз в прошлом после смерти Матвея. Она гладит его успокаивающе по волосам.    — Не так я бы предпочёл это узнать…    — Ты бы предпочёл вообще это не узнавать, Арс.    — Да, — выдыхает тяжело, прикрывая глаза. — Меня это как-то неожиданно подкосило. Я думал, мне не будет до этого дела.    — Они — твои родители, у тебя есть с ними связь, что бы там ни было, это не могло оставить тебя равнодушным, — говорит мягко Окс. — Ты знаешь, что нужно делать, Арс.    — Перестать думать о том, что я когда-то что-то сделал не так, и сконцентрироваться на будущем, да?    — Да, — кивает Оксана. — Прошлое мы уже не изменим, а вот будущее изменить можем. Будь аккуратен с Майей.    — Что?    — С матерью Шаста, Арс. Я ей не доверяю.    — Ты её не видела…    — Оно и не нужно, и так всё ясно, — качает головой Оксана. — Я бы рекомендовала тебе, никак не светить тем, что у вас с Антоном происходит.    — Оно и ясно, — вздыхает тяжело Арсений. — Думаешь, история с моими родителями может повториться?    — Думаю ли я, что она может убить тебя, если узнает? Вряд ли. Но настроить Антона против тебя — запросто.    — Думаешь, Шаст так легко поддастся на её убеждения?    — Она заставила его думать, что у него в союзниках только она, — кивает Оксана. — Она запросто сможет промыть Антону мозги.    — Но Шаст и я…    — Ты знаешь, как порой бывает.    — Да, — с тяжёлым вздохом говорит Арсений. — Знаю. Буду осторожен.    Шаст этот разговор слушает от и до, стоя под дверью капитанской каюты. В душе что-то мрачное разрастается окончательно. Неважно, сколько он делает, неважно, что говорит и продолжает доказывать. Для Арсения и Оксаны Антон всегда будет опасным чужаком, от которого они будут ждать предательства. Они всегда будут видеть в нём опасность.    — Доверие, да? — хмыкает горько Шаст, уходя к задней части корабля.    О никаком доверии не идёт и речи.